Ангелы

Ты открывал ночь,

Все что могли позволить.

Маски срывал прочь,

Душу держал в неволе.

Пусть на щеке кровь

Ты свалишь на помаду.

К черту барьер слов

Ангелу слов не надо.

Алексей Пономарев,

«Мы не ангелы, парень».

Глава 1. Дитя Смерти.

Тишина была пронизана жутью. Звуки исчезли, поглощённые чем-то мягким, ворсистым и не живым. Воздух, прозрачный и лёгкий, казалось, утратил кислород: каждый вдох был тщетным. Светила луна, но её свет вместо того, чтобы разогнать сгустившиеся тени, делал их прочнее.

Река замерла недвижно, будто состояла из застывшего маслянистого желе, настолько плотного, что поколебать его могло, разве что, внушительное приложение силы. Манек огляделся. И он, и его коллеги умели двигаться совершенно бесшумно, но сейчас ему отчаянно хотелось различить хоть отзвук шага. Человеческого движения. Адреналин щекотал нервы.

Вздымавшаяся огромной тушей полуразрушенная мельница угрожающе нависала над ним, ощерив тупые клыки провалов. По обе стороны от неё, как два изломанных, болезненно распластанных по земле крыла, тянулись приземистые сараи с прогнившей, провалившейся по центру крышей. Острые иглы промазанных глиной прутьев таращились в небо ободранными перьями.

Манеку очень не хотелось туда лезть. Но именно сегодня он никак не мог оставить своё дело другим. Его коллеги, двое таких же странствующих охотников, растворились в темноте меньше минуты назад. Ночь проглотила их, скрыв от цепкого взора. Но Манек точно знал, куда они направятся: обшарят сараи и лишь потом войдут под своды мельницы. Он же чуял, слышал отточенным годами безошибочным инстинктом, что главная его цель — именно там. В изодранном брюхе этого полуистлевшего чудовища.

Вздохнув, Манек медленно двинулся вперёд, прислушиваясь к оглушающей тишине. Через три шага под его ступнёй что-то хрустнуло, и он, бросив взгляд вниз, заметил, что сумрак, жавшийся к стенам у самой земли, в этом месте гораздо гуще. Ступив ближе, охотник убедился, что часть кладки выбита. Внутрь вёл темный, смрадно дышащий гнильём и жутью провал. Оглянувшись по сторонам, Манек нехотя полез вниз.

Подпол оказался глубже, чем он рассчитывал. Ноги встретились с вытоптанной землёй с неприятным звуком. Убедившись, что суставы в порядке, охотник прошёл несколько шагов, не ослабляя пристального внимания к окружавшей тишине. Завернул за толстую колонну, служившую опорой массивной конструкции над его головой. И остановился, почувствовав, как дыхание застряло в горле. Его глаза хорошо видели в темноте: такие, как он, давненько стали больше походить на предмет своей охоты, чем на людей. Но, пожалуй, даже обычный человек легко разглядел бы белеющий в абсолютной темноте каменной могилы силуэт.

Девушка сидела в углу, раскинув в стороны ноги и провиснув в плечах. Её тело, полностью обнажённое, светилось нежной фарфоровой белизной кожи. Рыжие волосы, прежде весёлыми ручьями сбегавшие по плечам, теперь свалялись в грязные, бесформенные колтуны. Но их пламенный отблеск придавал телу странный оттенок, подсвечивая багровые росчерки. Локти, шея, грудь и пах были покрыты потёками крови. Кровавые дорожки грязной коркой засохли на внутренней стороне бедер. Вывернутые опухшие запястья прикованы толстой цепью к балке.

В горле запершило, пустой желудок жалобно толкнулся в пищевод. Обоняние тут же дорисовало сладкий, тошнотворный запах давно запёкшейся крови, мочи, кислого, разлагающегося пота. Убеждая себя, что ничего подобного он ощутить ещё не мог, охотник пошевелился. Ступая тихо и осторожно, Манек обошёл помещение, заглянув во все укромные уголки, удостоверившись, что засады нет. И только потом приблизился к телу, мысленно подготавливая себя принять неизбежное. Присев, он протянул руку, коснувшись кончиками пальцев безвольно лежавшего колена. Девушка пошевелилась. С трудом подняв голову, она уставилась в его лицо долгим, немигающим взглядом.

—        Ренка? — тихо позвал Манек, пытаясь оценить состояние лежавшей перед ним охотницы. — Марена?

Глаза напротив прояснились и, спустя долю секунды, девушка задёргалась в оковах.

—        Нет, нет, нет, нет… — шёпот усиливал гнетущее впечатление от неистовства, с которым жертва попыталась забиться в угол. Глаза распахнулись в ужасе, а серые, неживые на фоне неестественно белого лица губы, округлились и застыли.

Манек, приложил палец к губам и попытался ухватить пленницу за плечо.

—        Не надо! — сиплый голос взвился, грозя достигнуть пределов слышимости, и охотник решительно зажал девушке рот.

—        Марена, это я. Мануш, — отчётливо, едва не по слогам, произнёс он, глядя в огромные от темноты и страха зрачки пленницы. — Я помогу. Где они?

—        Не надо, — помотала головой девушка, едва он убрал руку от её губ. Грязные, слипшиеся от крови и пота пряди хлестнули по щеке. — Не надо.

И она хрипло захохотала, запрокинув голову к скрытому тенями потолку подвала.

Охотник, пытаясь оценить повреждения, скользнул руками по тощему телу. Рёбра тяжело вздымались при каждом вдохе. Глубоко запавший живот казался прорванным насквозь острыми гребнями подвздошных костей. Груди, маленькие и опавшие, почернели от изукрасивших их синяков от укусов. Россыпь аналогичных синих соцветий покрывала внутреннюю сторону бедра.

Манек смахнул в сторону сосульки прядей. Шея оставалась нетронутой. Зато по рукам, словно метки самоубийцы, тянулась цепь неаккуратных точек, стянутых запекшейся кровью. Охотник приложил руку к артерии. Пульсация чувствовалась, редкая и слабая. Кожа, мягкая и податливая, проминалась под пальцами. Пленницу вряд ли посещали в прошедшие сутки, судя по состоянию ран и той грязи, что окружала её. «Натешились, выпили почти до конца и бросили умирать, — понял Манек, ощущая волну жгущей горло ярости. — Не добили». Положение было безвыходным: даже если он сможет её отсюда вывести, вряд ли найдётся способ восстановить здоровье и силы. И разум. Судя по тому, какой жар источала кожа, внутри тела уже бушевало воспаление.

—        Ты… — едва разлепив серые, сухие губы, абсолютно нормальным голосом прошептала Марена. — Ты пришёл…

—        Пришёл. Я же обещал, что буду рядом, — грустно улыбнувшись, произнёс Манек, склоняясь к её лицу.

Грудь девушки заходила ходуном, подбородок затрясся, выпуская на волю странные скрежещущие звуки, и охотник понял, что она смеётся.

—        Я тебя вспоминала, — с трудом выдавила Марена. — Каждую чёртову минуту… Слышишь?!

Голос утонул в клёкоте, мало походившем на кашель, тело вновь затряслось,

—        Тише, милая, тише, — Манек успокаивающе погладил Марену по волосам, коснулся бледной щеки. Кожа, холодная, тонкая, сухая, казалась натянутой на манекен тканью. Глаза глубоко запали, фиолетово-чёрные глазницы меняли их цвет, превращая дымчатый сумрак в скучную серость поздней осени. Манек попытался найти зацепку, хоть малейшую надежду, шанс, отказываясь понимать, что всё тщетно. Левая скула, изодранная настолько, что кожа свисала неаккуратными клочьями, невольно притянула взгляд, отвлекая от изуродованного укусами тела. Ударили когтями.

Справившись с мучившим её кашлем, Марена посмотрела на охотника мутным взглядом и произнесла свистящим шёпотом, останавливаясь на каждом слове:

—        Они найдут тебя, Манек. Слышишь? Найдут. Поймут…

—        Не волнуйся за меня, — охотник вновь успокаивающе погладил пленницу по волосам. — Ренка, мне очень жаль, что…

Он замолчал, не найдя слов. Это была ложь. По большому счету, его вины в случившемся было не больше, чем её. Бабы вообще не должны воевать, Манек всегда был в этом уверен. Не женское это дело — война. Не должна смерть и грязь касаться тех, кто самим Богом предназначен созидать жизнь. Но Марена считала иначе. И чёрт его попутал обрести слабую надежду, что одиночество, возможно, сможет отступить. Исчезнуть, развеянное упрямой настойчивостью охотницы.

***

Волосы у Кароля были в крови, как и лицо. Он нетерпеливо смахнул рукой набегавшие на брови капли и с жаром продолжил:

—        Да не выцепить их нам! Никак. Они там засели, как в окопе. Что им, тварям, сделается?!

—        Наверху окно есть, — задумчиво отозвался Манек.

—        Окно? Кошачий лаз! — Пакош осуждающе дёрнул подбородком. — Уходить надо, нет других вариантов. И ждать.

—        Мы их четвёртую неделю гоняем по всему Загорью, — сквозь зубы проронил Данек, не выпуская изо рта цигарку. — Если сейчас отступим, сволочи в горы рванут. А там всё. Нам с ними не тягаться. Упустим.

Манек, не сводивший задумчивого взгляда с небольшого круглого оконца, зависшего под самой крышей храма, молча пошёл вперёд.

—        Ты рехнулся? Мануш! Куда? Сорвёшься! — Пакош поймал его за локоть, но охотник зло выдернул руку.

—        Дан прав. Отпустим сейчас — считай, потеряли. Они пройдут через горы и вынырнут, чёрт знает, где. Мы не можем их упустить. Я попробую.

—        Это самоубийство, — в спину ему буркнул Дан. — И людей не вытащишь, и сам убьёшься. Кароль ранен, мы вдвоём с ублюдками не сдюжим.

—        Тогда жечь, — пожал плечами Манек, не оборачиваясь.

—        Там же дети, — тихо отозвался Кароль, упрямо стирая бегущую кровь.

Манек передёрнул плечами и зашагал вперёд. Надежда на то, что дети живы или хотя бы подлежат спасению, оставалась только у местных жителей. Странствующие охотники слишком хорошо знали, сколько крови нужно матёрым вампирам, чтобы быстро набрать силу. Но надежду игнорировать тоже было нельзя.

Манек шёл, хмуро прикидывая высоту и маршрут подъёма, а товарищи замерли позади, наблюдая и молясь всем известным высшим силам.

К стенам деревянного храма подойти удалось беспрепятственно. Тишина стояла мёртвая. Местные жители, собравшиеся скудной толпой, испуганно жались друг к другу за спинами охотников. Факелы в их руках давали достаточно света, чтобы разглядеть возможные опоры. Вернее, их отсутствие. Манек ещё раз медленно обозрел бревенчатую стену, поднимавшуюся ввысь на три этажа, со вздохом стянул ботинки и носки, и начал подъём, наощупь выискивая неприметные углубления, позволяющие втиснуть пальцы. Правой рукой, искалеченной в давнем бою, где охотник лишился мизинца и безымянного пальца, цепляться было неудобно. Но он приладился, напрягая мышцы и балансируя. По толпе прокатился взволнованный вздох. Внутри, за стенами, стало ещё тише, если это было возможно.

Поднявшись на метр, Манек сместился к крыльцу, чтобы обойти окна. Едва он преодолел ещё два бревна ввысь, как створка распахнулась, и сантиметрах в тридцати от его левой ноги мелькнула когтистая кисть. Охотник не успел даже вздрогнуть: раздался оглушительный в повисшей тишине выстрел, а потом раздражённый вопль раненного существа, и рука вновь втянулась внутрь помещения. Дан опустил пистолет и поднял раскрытую ладонь. Манек усмехнулся и полез дальше.

Он преодолевал по десятку сантиметров, выверяя каждый шаг. Мышцы рук и ног дрожали от скопившегося напряжения. Вниз Манек старался не смотреть. Высоты он не боялся, зато воображением обладал живым и деятельным, и звук, рождённый упавшим в скользкую, жирную, напитанную дождевой водой землю телом мог представить без особых усилий.

Следующие два метра дались тяжелее. Брёвна, прокрытые тонким слоем влаги, осевшей на древесине после дождя, стали скользкими, ненадёжными. Опору приходилось искать, тщательно проверяя каждый миллиметр. Спина ныла, вынужденная контролировать равновесие тела. Манек чувствовал напряженные взгляды товарищей, ощущал затылком ужас неотрывно глядевших на него жителей. Их надежда, слепая, отчаянная, истончающаяся с очередным его движением, одновременно подбадривала и раздражала. С каждым шагом забирая немного правее, охотник подобрался к крыльцу вплотную и облегченно вздохнул: теперь одной ногой он опирался на двускатный козырек, нависший над входом.

В следующее мгновение раздался страшный треск, и стена в паре десятков сантиметров от него взорвалась, разлетаясь множеством заострённых щепок. Видать, в брёвнах обнаружилось слабое, подгнившее место, и засевшие в гулком деревянном брюхе зубастые решили воспользоваться подвернувшимся преимуществом. Манек торопливо ступил правее, уклоняясь от возможного удара, но прогадал: его услышали. Следующая атака пришлась ровно в то место, где он завис, цепляясь за ненадёжные влажные брёвна и упираясь ногами в скользкий козырёк. Толчок выбил воздух из лёгких. Пальцы напряглись, но соскользнули, не выдержав напора. Ощущение полёта сменилось разлившейся по рукам болью, когда ладони заскребли по подвернувшейся шершавой поверхности, потом что-то вдавилось в спину, и наступила тишина.

Темноту прорезали тёплые жёлто-оранжевые вспышки. Было мокро и тепло. Дыхание хлюпало, и влажный звук вызывал боль. Манек открыл глаза, попытался сосредоточиться на огромном охристо-алом хвосте диковинной птицы, раскрывшимся аккурат над ним. Но очертания поплыли, и он вновь провалился в непроглядную мглу.

Теперь в его мир пришёл звук. Истерические, захлёбывающиеся рыдания перемежались резкими предупреждающими окриками. Что-то затрещало, а потом ухнуло. Земля под ним содрогнулась. Желудок отозвался тошнотой. Охотник ощутил, как пересохли губы, и даже смог выдавить просьбу о воде, но его никто не услышал. Вновь раздался треск, окативший жутью, и Манек почувствовал, как его волокут за плечи. На этот раз ухнуло совсем рядом, тело сотрясла отдача от удара. Но сделать хоть какие-то выводы он не успел: голова дёрнулась, и накатилась тяжёлая, ватная тишина.

—        Манек. Манек! Мануш, твою зубастую прабабку, очнись!

Охотник распахнул глаза и окинул мутным взглядом трясущего его Данека.

—        Слава Всевышнему. Слышишь меня? Кивни. Отлично. Сидеть в седле сможешь? Чёрт. Пакош, бери тогда его к себе, а я…

—        Смогу, кивнул же, — раздражённо выговорил Манек, отпихивая крепко поддерживающие его руки. — Напиться дай. Сильно я?..

—        Держи. Сильно — не то слово. Эта мразь тебя метра на три подкинула. Мы решили, всё, не жилец. Но ты, падая, умудрился за козырёк уцепиться. Смягчил. Спина как?

Манек, жадно глотавший воду, повел плечами, потом пошевелил свободной рукой. Наконец, отдав флягу Данеку, поднялся на ноги. Тело ломило, словно он побывал в мясорубке, но серьёзных травм не ощущалось. Вот уж, действительно, повезло. Руки он потянул, конечно. И ладони ободрал. Пару недель теперь ждать, чтобы за меч суметь взяться…

—        Давайте, братки, ходу! — тихо, но настойчиво прошипел Пакош, и охотники, быстро исчезнув за пределами освещенного периметра, растворились в темноте. Лошадей они нашли на том месте, где оставили: селяне их не тронули, а у вампиров образовались проблемы посерьёзнее копытного транспорта.

—        Всех смогли накрыть? — поинтересовался Манек, когда малая группа отъехала на достаточное расстояние, чтобы не опасаться немедленной погони.

—        Всех. Последнюю суку в огне добивали. Данек подрумянился малость.

—        Ерунда, — угрюмо отмахнулся тот. — Деток жалко.

Охотники замолчали. Детей было жалко всем, несмотря на то, что ситуация изначально сложилась яснее ясного: заложники были обречены. Даже отчаянный порыв Манека был рассчитан, скорее, на то, чтобы хоть немного облегчить боль безутешных родителей, вынужденных наблюдать за развитием ситуации, не имея и малейшей возможности что-то изменить. Шансы спасти детей равнялись нулю.

—        Зря ты туда полез, — за всех высказался Пакош, не глядя в сторону товарища. — Хорошо, не убился. Повезло.

Манек хмыкнул, но спорить не стал. Если было бы возможно вернуть время назад, он полез бы снова. Не мог не воспользоваться призрачным шансом.

—        Мы не пройдём горной тропой в темноте. Солнце взойдёт часа через два. К этому моменту мы уже с Белой перевенчаемся в ближайшем ущелье. Надо вставать на ночёвку, — по-взрослому уверенно предложил Кароль.

Манек глянул на него искоса. Парень был многообещающ. Начав охотиться не так уж давно, менее года назад, молодой человек уже демонстрировал чёткость мышления, здравую оценку ситуации и молниеносную реакцию. Хороший воин будет. Главное, жизнь сберечь. И опыта набраться.

—        Тогда с Белой нас перевенчают опомнившиеся местные жители, — с прежней сдержанностью возразил Дан.

—        За что? — горячо воскликнул Кароль, и его лошадь, нервно вздрогнув, попятилась. Охотник совладал с животным, огладив шершавую шею, а Пакош ответил резко:

—        У них дети там сгорели, Лёлек. Они не увидят обескровленных тел. Они увидят обугленные. Горе иногда мешает мыслить здраво. И толкает людей на необдуманные поступки. Нам надо уходить. И какое-то время обходить эту местность стороной, если только долг вновь не призовёт.

Кароль открыл, было, рот, чтобы продолжить спор, но в этот момент его лошадь вновь загарцевала, прядая ушами и отказываясь подчиниться руке наездника. Из-за поворота выскользнула тонкая фигурка и решительно направилась к ним. Манек, рискуя сорваться, послал своего жеребца вперед, обходя заупрямившуюся гнедую Кароля. Привычной опаски от присутствия зубастого не ощущалось, но появление нежданного прохожего на труднопроходимой горной тропе глубокой ночью вряд ли сулило что-то хорошее. Молодой коллега вовремя понял его намерения, и посторонился, заставив животное прижаться к шершавому боку скалы, покрытому сереющими в темноте потёками грязи после вчерашнего дождя.

—        Спокойно, брат, свои, — женский голос, слишком уверенный, чтобы звучать естественно, заставил Манека промедлить. Незнакомка сделала ещё шаг вперёд, приблизившись, и охотник сумел разглядеть юное лицо, прятавшее волнение за напускной бравадой. Пакош окликнул из-за его спины:

—        Марена? Ты что тут делаешь? Велено же было дома сидеть!

—        Ага, и ждать от вас весточки про свадебку с Белой, — фыркнула девушка. — Слазьте. Дальше пешком. Лошадей в поводу, чуть погодя оставим.

—        Ты чего верховодить-то взялась, сестра? — насмешливо поинтересовался Манек, не спеша выполнять распоряжение.

—        Потому что я знаю, куда надо идти, а ты — нет, — отрезала девушка.

—        И куда ты собираешься нас отвести? — вновь подал голос Пакош.

—        В Гнездо, — отозвалась Марена, нетерпеливо постукивая ножкой и ёжась от холода. Манек отметил, что одета девушка в защиту, хоть и довольно старенькую. Только на ногах были не тяжелые армейские ботинки, а туристические, куда более практичные при лазании по извилистым горным тропам.

—        Оно заброшено давно, — покачал головой Пакош, единственный местный из присутствующих в их сборной команде. — С тех пор как Валюш погиб, и…

—        Было заброшено, — Марена скривилась и продолжила куда резче, чем прежде. — Мы будем спорить, пока солнце не встанет, или пойдем?

Через пару десятков метров Марена свернула на неприметную тропку за скалой. Ход сузился. Лошади бы здесь не прошли. Но за поворотом притаилась небольшая пещера, похожая на полое гусиное яйцо. В ней обнаружились заботливо приготовленная охапка травы и вёдра с водой.

—        Несколько часов таскала, — горделиво пояснила Марена, помогая устроить животных внутри. — Вход прикроем, здесь заслон из сухостоя. Лошадей не удержит, стреножим, авось не уйдут, а зверей запахом отпугнёт, да и люди сразу пещеру не заметят. Лучше, чем ничего. Потом заберут.

Следуя за своей провожатой, охотники молча преодолели остаток пути. Тропка была не слишком сложна, но круто забирала вверх, извиваясь между выступавшими рёбрами скальной громады. В темноте, усугубляющейся нависавшими над ними массивными камнями, сложно было разглядеть, куда ставишь ноги, поэтому двигались медленно, постоянно перепроверяя маршрут.

После очередного витка тропинка вывела их на длинное пологое плечо. Поверхность, отполированная не то движением льда, не то водой, не то ветром, скользила под подошвами, вынуждая ступать ещё осторожнее. Манек стал сомневаться, что предложенный Мареной вариант чем-то принципиально отличается от перспективы сложить головы на дне ущелья, когда их путь внезапно закончился. Зависнув мрачной тенью на краю небольшого цирка, их взорам открылась крохотная избушка. Казалось, резкий порыв ветра сорвёт её в пропасть, не встретив сопротивления. Но постройка была старой, а, значит, куда устойчивее, чем казалось.

—        Добро пожаловать в Гнездо, господа, — театрально взмахнула рукой Марена и первая вошла внутрь, толкнув по-старчески ворчливо заскрипевшую дверь.

Огонь весело потрескивал в крохотной печурке, постепенно согревая тесное помещение. Охотники расположились прямо на полу, поскольку стола, способного вместить всю компанию, в приютивших их хоромах не наблюдалось. Девушка, споро затопив заранее приготовленную печь, соорудила нехитрый ужин, состоявший из овощной похлёбки и травяного чая. В качестве десерта каждому полагался изрядный ломоть домашнего хлеба, круто сдобренного крупной солью.

—        Давно ты здесь всё в порядок привела? — поинтересовался Пакош, одобрительно оглядывая нехитро обставленную комнату.

—        Года три назад, — тщательно скрывая удовлетворение, отозвалась Марена. — Когда смогла приходить сюда без провожатых. Отец любил это место. Я не могла бросить Гнездо.

—        Валюш по горам лазил, как рысь, — пояснил остальным Пакош, зачерпнув объёмной деревянной ложкой бульон, источающий аромат пряных кореньев. — И дед Петруш, отец его, тоже. Это он здесь избушку срубил. Потом сыну передал. Если какую дрянь в горах изловить надо было, то лучше Валюша с этим никто справиться не мог. Пока не сорвался он на перевале.

—        Он не сорвался, — угрюмо возразила Марена.

Пакош примирительно поднял вверх обе руки, но комментировать не стал. Заинтересованный историей, Манек обратился к девушке:

—        Мара, а если камнепад или…

—        За шкуру не переживай, — девушка сердито вскочила на ноги и процедила сквозь зубы, — мимо пройдёт. Дед знал, как строить.

Когда за ней захлопнулась дверь, Манек непонимающе обернулся к Пакошу.

—        Пак, я что-то не то сказал?

—        Угу, — кивнул тот, возвращаясь к похлёбке. — Не зови её Марой. Валюш имя дал. Любил очень. Говорил, не про смерть оно, про воскрешение. Но, видать, прогневил чем небеса. Мать Ренки в родах умерла. Валюш один её растил, из родни — только тётка-полудурка, сестра деда Петруша. Ренка едва невеститься стала, а Валюш в горах сорвался. Мы тело нашли, похоронили. Не было никаких следов. Но Рена хочет верить, что зубастые загрызли. В общем, осталась только тётка у неё. Рена сама ещё девчушкой была, а за тёткой уход требовался. Но не промах девка оказалась. Хозяйство на себе тащила, за полудуркой ходила, не жаловалась. Бабы помогали, конечно. Кто сготовит, кто постирает, кто по огороду подмогнёт. Полугода не прошло, как тётка к Белой отправилась. Ударом хлопнуло. Осталась Марена круглой сиротой. Звали её к себе, три семьи звали. Не пошла. Тогда староста давить стал, мол, негоже одной девице жить, надо прибиться к кому-то. Она и прибилась. Замуж вышла. За друга детства. Да только злой рок, видать, над ней продолжал кружить: муж её через пару месяцев на охоте сгинул. А Рена так одна жить и осталась. Вдовица теперь, уже не попрекнёшь.

—        Замуж не зовут? — понимающе поинтересовался Манек, невольно проникаясь сочувствием к одиночеству молодой женщины.

—        Да она и сама не рвётся. Но, да, твоя правда. Сторонятся её. Она девчонка-то неплохая. Ласковая, веселая, отзывчивая. Но смерть за ней следом ходит. Ренка охотиться хотела. За отца отомстить. Староста поначалу против был, а потом рукой махнул. Сам видишь, какова она, спорить с ней — только душу трепать. Но дважды подряд на охоте, где она была, смерти случались. И староста велел больше её не брать.

—        Смирилась? — полюбопытствовал Манек, уже зная ответ.

—        Да куда там. Одна ходит. Избу, видишь, восстановила. У нас так-то тихо. Иногда кто, бывает, залётный прибьётся, тогда гада выслеживаем. Эти вот зубастые мрази, что сегодня накрыли, жару нам дали. А так редко кто из вампиров в горы рвётся. Еды мало здесь, да и на виду все друг у друга, ежели кто что заподозрит, сразу тревогу бьют. В долине беспокойнее, но туда Рена пока не суётся. Далёко.

Девушка сидела в паре метров от края обрыва, обняв колени руками, и смотрела на солнце, лениво выбиравшееся из мягкой перины облаков, теснившихся ниже пристанища охотников. Манек приблизился, не скрываясь, и остановился, созерцая восходящее светило. Его товарищи давно уже спали. Кароль, ослабленный ранением, задремал ещё за ужином, под тихий рассказ Пакоша. Дан последовал его примеру полчаса спустя, а Пак с Манеком ещё немного посидели, обговаривая план действий на завтра. Их работа была окончена, и временная команда могла вновь распасться, отправившись по своим делам.

Пакошу далеко ходить не пришлось бы: его селение расположилось в нескольких десятках километров отсюда. Дальше всех было возвращаться Дану: именно он гнал четверых вампиров, вальяжно собиравших кровавый урожай в Предгорьях. Кароль присоединился к нему чуть позже. И сейчас Данек готов был проводить молодого коллегу до дома: ранение беспокоило, одинокая дорога могла оказаться начинающему воину не под силу.

А Манеку спешить было некуда, и он, глядя, как золотисто-розовые лучи, игравшие на тучных боках облаков, подбираются все ближе к Гнезду, размышлял, куда хотел бы отправиться дальше. Связи здесь не было. Телефон мёртвым грузом лежал в кармане рюкзака. Чтобы получить следующее задание, требовалось добраться до цивилизации.

Марена вздохнула, поёжившись, и Манек вздрогнул, вспомнив, что не один.

—        Извини меня, — негромко произнёс он, не двигаясь с места. — Я не хотел обидеть. Не знал.

—        Да ладно, — мотнула головой Ренка. — Я и не сердилась вовсе. Пакош не верит, что отец погиб в бою.

—        А ты веришь?

Марена резко обернулась и, окинув собеседника внимательным взглядом, убедилась, что тот не насмехается.

—        Я тело видела. У отца следы были на руках и плечах. Как от пальцев. Он один охотился. Схватить некому было. Разве что, правда, Белая приобняла.

Манек посмотрел на неё, сощурив глаза: солнечный свет становился всё более ярким, золотистым, сияющим. Помедлив, охотник неторопливо подошёл и присел рядом.

—        А остальные что сказали?

—        Что синяки. Будто по камням катился. Манек, скажи, их можно спутать?

Охотник пожал плечами и задумчиво почесал подбородок. Ренка смотрела на него, скрывая надежду за грустью больших зелёных глаз, с ярко-коричневыми крапинками вокруг зрачка.

—        Я не знаю, — наконец, беспомощно пожал он плечами, решив не увиливать и не подпитывать ложную надежду. — Это видеть надо. А почему твои родичи отказались верить в синяки от пальцев?

—        Потому что, по их словам, в тот момент не было никого, на кого отец мог бы охотиться, — выплюнула Марена и снова отвернулась, с тоской впиваясь взглядом в пуховый слой облаков. — А папа мне говорил, что какую-то тварь выслеживать ушёл. Сильную. Видать, смылась она потом…

Манек помолчал, украдкой разглядывая сидевшую рядом девушку. Её кожа, и без того светлая, приобрела неприятную синеву: на улице было влажно и холодно. Раздражённо вздохнув, охотник стянул с себя куртку и набросил Марене на плечи. Та поёжилась, но благодарно приняла заботу.

—        Пойдём в дом, — предложил Манек. — Холодно. И поспать бы. Устали сегодня. Да и ты, небось, уморилась, подготавливая нам отступление.

Ренка согласно кивнула, поднимаясь на ноги, но вдруг схватила собеседника за руку, притягивая ближе к себе.

—        Возьми меня с собой, — горячим шёпотом попросила она. — Пожалуйста.

Манек удивлённо вскинул брови и хмыкнул, скользнув по фигуре Марены нарочито неприятным взглядом. Но та раздражённо мотнула головой, ничуть не смутившись:

—        Нет, ты неверно понял. Я не в жёны тебе набиваюсь. Мне здесь делать нечего. Все, кто был мне дорог, умерли. Односельчане меня чураются. Охоты нет толком. Я хочу уйти в Предгорья или ещё дальше. Но я одна горы не пройду. Провожатый нужен. Наши отказываются. Возьми меня с собой. Навязываться не стану, как спустимся, оставлю тебя в покое. Пожалуйста, Мануш.

Манек вздрогнул от фамильярно-ласкового обращения, но усмешки с лица не стёр.

—        Тебе лет-то сколько, Рена?

—        Двадцать. Почти.

—        А мне куда больше. Когда тебя повитуха от мамки приняла, я уже зубастых рубил. Кочевать — удовольствия мало. Ни дома, ни семьи, ни друзей. Не спешила бы ты. Годок-другой погодить и, если не перехочется…

—        Боишься? — с презрением осведомилась Рена. — Думаешь, я, и правда, Белую привожу? Я о тебе много слышала, Манек. Не думала, что ты склонен верить в людские байки.

—        Не боюсь. Но считаю, что бабам делать на охоте нечего.

Марена оскорбленно хмыкнула и отвернулась, вздёрнув подбородок. Манек вновь оценивающе взглянул на собеседницу и вздохнул, осознав, что лист после бани от задницы отодрать проще, чем переубедить упрямицу.

—        Я сейчас лягу спать. Часов на пять. Поднимусь, поем и пойду. Пешком. Через горы, по тропкам, лошади там не пройдут. Если не передумаешь…

—        Вещи собрала уже, — перебила его Марена.

—        Спать ложись, — кивнул ей Манек. — Не карауль меня. Согласился, значит, без тебя не уйду. А сил набраться надо.

Манек часто возвращался мыслями к тому времени, что они провели с Мареной, пробираясь по горам. Много раз он жалел о данном согласии. Ренка была юной, горячей и наивной в суждениях. Не слишком умелой в охотничьем ремесле. И всю её переполняла непонятная ему тоска. Горькая, отчаянная печаль скопилась в глубоких зелёных глазах. Даже когда Рена улыбалась, её взгляда улыбка не касалась. Словно лучи солнца исподволь окаймляли несущую многозарядный дождь грозовую тучу, да и только.

Манек никогда не славился разговорчивостью. Привыкший долгое время пребывать в одиночестве, он легко обходился без собеседников. И даже испытывал изрядный дискомфорт, когда обстоятельства принуждали его к продолжительному общению. Но с Реной было интересно. Молчаливый и собранный днём, отслеживавший не только свои передвижения, но и послушно следовавшую за ним Ренку, вечером он не без удовольствия отдавался беседе. Марена, сторонившаяся его первое время, глядевшая настороженно, к концу второй недели расслабилась и сама заводила разговор.

Уже почти добравшись до Предгорий, на одном из последних перевалов, путники попали под дождь. Гроза собралась быстро, вычернив ещё недавно светлое небо. Поднялся ветер, пытаясь сбить людей с верной тропы, сорвать ногу, исступленно ищущую опору, столкнуть тело на острые камни, жаждущие окропить выстуженные бока тёплой кровью. Манек, пригибаясь как можно ниже, почти ничего не видя из-за носившейся в воздухе пыли, нащупывал тропу, мучительно пытаясь сообразить, где поблизости найти укрытие. Рена, обессиленная получасовой борьбой со стихией, молча ступала за ним. К чести спутницы, она ни разу не позволила себе нытья или жалобы, стойко снося все невзгоды.

Манек ценил в ней упорство и целеустремленность. Боевые навыки можно подтянуть. С опытом придут сноровка и умение. Главное, что в Ренке была основа, на которую отлично легли бы новообретённые знания. Из неё вышла бы славная охотница.

Дождь хлынул одномоментно, потоком, скатываясь каплями по плотной ткани курток. Камни под ногами стали скользкими, словно враз покрывшись ледяной коркой. Очередной шаг, тщательно выверенный, подвёл, и нога поехала, срываясь с непрочной опоры. Но Манек устоял, чудом удержав равновесие. Вернее, устоял бы, если б в него не врезалась сорвавшаяся с каменного уступа двадцатью сантиметрами выше Ренка. Попытка зацепиться пальцами провалилась, и они покатились вниз.

Марена скользнуло влево, и Манек чудом успел схватить её за куртку, притянув к себе. Боль пронзила ещё не отошедшие от недавней травмы руки, но он вцепился в свою спутницу, словно это его жизнь зависела от крепости хватки. Они скользили вниз, набивая синяки о крупные камни. В голове успели промелькнуть мысли насчёт правдивости легенд о притягивающей Смерть, когда в рёбра больно врезался острый камень. Манек вскрикнул и почувствовал, что вдохнуть не может. Но падение остановилось. Правый бок охватывало жаром, и охотник с тоской размышлял, сколько рёбер сломано, и не повредили ли осколки лёгкие. Марена пошевелилась, с трудом поднимая голову и окидывая его мутным взглядом. Он ободряюще улыбнулся ей и зажмурился от накатившей волны дурноты. Тело повело вперёд, лицо ткнулось в ледяные ладони Ренки.

Манек открыл глаза. Голова покоилась на коленях Марены. Та сидела рядом, съёжившись, зажимая правой ладонью левое запястье. Её глаза невидяще смотрели на ободранные носки ботинок. Обеспокоившись, Манек осторожно пошевелился, приподнявшись на локтях, и сморщился. Бок ныл, но острой боли не было. Значит, можно было надеяться, что травма ограничилась обширным ушибом.

—        Ренка? Ты как?

—        Нормально, — хрипло проговорила Марена, повернув испуганное лицо с запавшими глазами. — Кажется, я отключилась. Пришла в себя пару минут назад, и мне показалось, что ты не дышишь.

—        Да куда ж я денусь, — проворчал Манек, медленно усаживаясь и проверяя целостность собственного тела. — Бок ушиб немного. И, наверное, тоже ударился головой. Ты цела?

Марена, ёжившаяся на пронизывающем ветру, показала окровавленное запястье. Дождь стал куда спокойнее, истратив свой заряд на то, чтобы сбросить путников с тропы. Но с небес сыпались по-прежнему крупные капли, и с волос Марены, прилипших к вискам, стекали грязные ручейки. В рыжих прядях, измазанных землёй, застряли цепкие сухие стебли и мелкие камушки.

—        Руку рассадила. Не помню как. Не страшно, но болит, зараза. Мануш, не поднимайся на ноги, сорвёшься.

Охотник перев          ёл взгляд дальше и понял, что остановились они на самом краю крутого обрыва. Не слишком глубокого, но им бы хватило. Окинув взглядом обратный путь, Манек пришёл к выводу, что подъём во время дождя смысла не имеет. Рюкзака и перевязи с оружием ни на нём, ни на Марене не было, видимо, сорвались, зацепившись за какой-нибудь выступ. Возможно, именно это и спасло охотников от гибели на дне оврага. Раздражённо вздохнув, Манек сел поудобнее, выбрав наиболее устойчивое положение, и, притянув Ренку к себе, крепко обнял за плечи.

—        В мужья тебе не набиваюсь, — хмыкнул он в ответ на её взгляд. — Согреться надо. Одежда мокрая, ветер, огонь развести негде и не из чего. Переждём, пока дождь не утихнет, и будем думать, как выбираться.

—        Я сегодня подумала: может, не так уж и не правы слухи, — глухо проронила Рена, задумчиво созерцая огонь. Она куталась в плащ и крепко сжимала замёрзшими ладонями кружку с горячей похлёбкой из сухих кореньев и вялёного мяса: тот скудный запас еды, что был с собой. Рюкзаки они нашли, выбравшись из оврага, неподалеку. Свою перевязь он обнаружил метром дальше. Видимо, догадка Манека была верна: зацепившиеся за острый каменный выступ лямки порвались, но падение замедлили, позволив охотникам удержаться на самом краю. Пройти удалось совсем немного, уставшие, замёрзшие и израненные тела требовали отдыха. Вскоре Манеку посчастливилось отыскать подобие пещеры, нишу, образованную нависшей скалой. Там же валялось достаточное количество сушняка, сбитое в кучу порывами ветра. С огнём жизнь показалась куда веселее.

—        Какие слухи? — с интересом уточнил охотник, тоже присаживаясь к костру.

—        Что Белая за мной ходит, — хмуро отозвалась Марена. — Там, где я, всегда кто-то гибнет.

—        Ну, я ж не погиб, — хмыкнул Манек, но Ренка его веселья не разделила. Вздохнув, охотник произнёс:

—        Поверье есть такое. Если мать умерла в родах, а родилась девка, её требуется Смерти посвятить. И тогда Белая ей как сестра наречённая будет. Не тронет её. Оберегать станет. Одарит. Но взамен будет брать тех, кто рядом.

Охотница окинула его возмущённым взглядом.

—        Ты всерьёз думаешь, что мой отец сотворил нечто подобное? Подверг риску своих братьев, ради сохранности жизни дочери?

Манек пожал плечами и потянулся, бережно растягивая ноющий бок и спину.

—        Отцы на многое способны ради детей. Может, конечно, он не знал, что делает. Но Марой тебя назвал не без умысла, думаю. А вот старейшины ваши точно в курсе были. Потому и на охоту перестали пускать. Потому и радовались, что ты надумала из деревни уходить.

Марена тоже потянулась и, не выдержав, зевнула. Но тут же нахмурилась, недоверчиво взглянув на охотника:

—        Манек, но на дворе давно уже не древние времена, когда жгли куклы из соломы и ягнят резали, чтобы задобрить божеств. Никто подобной ерундой не занимается.

—        Это не означает, что подобная ерунда перестала работать, — возразил  охотник. — Ей всё равно, верят люди или нет. Ложись, Рена. Надо набраться сил. Завтра ещё один переход, и мы спустимся в долину.

Марена согласно кивнула, быстро допила свою похлёбку и, ополоснув посуду, устроилась в нескольких шагах от огня, завернувшись в плащ. Манек сидел с четверть часа, бездумно созерцая рыжие языки пламени, яркие, как пряди его спутницы. Пока не услышал неуверенный голос:

—        Извини… Можешь со мной рядом посидеть? Мне страшно.

Охотник оборвал её жестом, подхватил свой плащ, лёг рядом. И притянул Марену ближе к себе, устроив её голову на своём плече.

—        Бояться — это нормально, Рена. Тебе нет нужды оправдываться.

Та, поначалу напрягшаяся от его вольного жеста, молча кивнула и завозилась, удобнее устраиваясь в объятиях.

—        А ты не боишься? Со мной идти?

Голос звучал глухо. Сонный и разомлевший, он навевал мысли о покое и безопасности, диссонируя с произнесёнными словами.

—        Нет, — усмехнувшись, отозвался Манек. — Я тоже заговорённый. Но немножко не так. Спи, девочка. Всё позади.

Они расстались у первой же встретившейся им охотничьей деревни. Манек, едва они вышли в зону досягаемости телефонной сети, получил сообщение. Его помощь требовалась на противоположном конце Предгорий. Получив у сородичей необходимые запасы и машину, охотник позволил себе сутки отдыха, а потом собрался в дорогу. Рена не изъявила желания присоединиться. Усталая, растерянная, она хотела собраться с мыслями и определиться со своей дальнейшей жизнью.

На одно короткое мгновение у Манека мелькнула мысль о том, что следует позвать её с собой. Мелькнула и растворилась в уставших глазах, затуманенных невесёлыми мыслями.

Рена вышла его проводить на рассвете. Они постояли немного в молчании у околицы, не находя слов, способных выразить эмоции. А потом Марена обняла его, крепко и искренне, жестом выражая благодарность. Манек, грустно улыбнувшись, отечески похлопал её по плечу и отстранился. Его дорога попутчиков не предполагала. И, тем не менее, он оглянулся трижды, прежде чем утренний туман спрятал от него девичью фигурку, потерянно замершую у околицы.