АШ

В воздухе кабинета пахло пылью старых папок, дезинфицирующим средством и им, моим любимым ароматом мужского парфюма: терпким, древесным, с горьковатыми нотками. Я искала этот запах во всех городах. Не знала ни названия, ни того, как выглядит флакон, ровным счётом ничего, кроме того, что запомнило обоняние. Иногда казалось, оно обмануло меня, что я гоняюсь за миражом, которого в природе не существует. Я уверовала в это, пока однажды не почувствовала знакомый аромат в супермаркете. Оглянувшись по сторонам, увидела десятки мужчин, подходить к которым с вопросом о названии парфюма было бы глупо даже в рамках выдуманного соцопроса. И вот сейчас, находясь в кабинете замначальника пограничной службы Лейтона, я вдыхала терпкий запах, витавший в воздухе. Мда, а я искала его повсюду.

— Рин, ты позвонила, чтобы подышать в трубку? — вырвал меня из воспоминаний мамин голос, привычно тревожный, звучавший как из другого мира, из мира, где были спокойные завтраки, скучные новости и тихая жизнь, от которой я давно уехала.

— Нет, мам, прости, — я уже и забыла, что прижимаю телефон к уху.

— Как ты?

— Встретила его, — выдохнула я.

Повисла пауза, и она была осязаемой.

— Кого? — наконец спросила мама.

— А ты как думаешь?

— Перестань говорить загадками, — прозвучало с раздражением.

Я улыбнулась и покачала головой. Неужели за столько лет невозможно было запомнить, о ком идёт речь? Ведь «он» всегда был один, даже когда я собрала себя по кусочкам, даже когда вышла замуж во второй раз. Всё тщетно. Чем больше бежала, тем сильнее хотелось назад, в ту жизнь, которую сама же и разрушила. Я запуталась, блуждала в лабиринте уже который год, и не было у пути ни конца, ни края. А ещё я устала, страшно устала от любви на вырост, от вечной надежды, что когда-нибудь она дорастёт до размеров нашей раны и залатает её.

— Тебе дали разрешение на выезд? — переключилась мама на другую тему, зацепившись за неё как за спасительную соломинку.

— Нет ещё. Ладно, мамуль, мне пора. Позвоню, когда всё решится, — поспешно сказала я, услышав шаги за дверью.

— Береги себя и заканчивай уже со всем этим, — приказала мама перед отбоем.

«Со всем этим». Прозвучало так, будто это что-то незначительное, пыль, которую можно стряхнуть с одежды и пойти дальше. 

В кабинет вошли мужчина и девушка, от которых мне необходимо было получить разрешение на работу за границей и другие документы на выезд. Мужчина коротко кивнул и уселся за стол, погрузившись в бумаги. Девушка оказалась приветливее и, представившись Юлией Александровной, принялась задавать стандартные вопросы, касающиеся моей автобиографии, жизненных целей, позиций, причин переезда. Её голос звучал чётко и профессионально. Когда она коснулась моей личной жизни, что-то внутри натянулось как струна. Мне безумно захотелось остановить допрос, ведь вряд ли в моих бывших отношениях есть тайны, о которых нельзя распространяться за рубежом.

— Вы видитесь со вторым супругом? — спросила Юлия Александровна, делая пометки в лежащих перед ней документах.

— Иногда. С ним я была самой собой. Абсолютно, на все сто процентов. Не боялась быть нелепой, непонятой. Никогда ему не лгала. Знаете, он был… — я подбирала слова, которые не ранили бы, но таких не было.

— Свой человек? — подсказала Юлия.

— Можно и так сказать.

— Но всё же развелись.

— Карма у меня такая, — усмехнулась я.

Я засмеялась, а тело начала сотрясать мелкая дрожь, будто в помещении, насквозь пропитанном манящим запахом, вдруг стало холодно.

— А вообще не стоит связывать себя брачными узами с другом, — продолжила я, глядя в окно. — Сначала всё кажется слишком простым, естественным. Никто не давит. Но однажды просыпаешься и понимаешь, куда себя загнала: чувств нет, лишь ипотека на двоих.

— В первом браке было иначе? — поинтересовалась девушка.

— Давайте закончим с самокопанием, — попыталась я уклониться.

Она не отступила. Её взгляд, ранее безразличный, стал пристальным, заинтересованным.

— В первом браке было иначе? — повторила она.

— Да, — сдалась я.

— Тогда почему расстались?

Вопрос ударил под дых, словно я не ждала его. Хотя ждала. Каждый день, все эти годы. Казалось, время замедлило свой бег и встало в очередь за откровением. Мне стоило рассказать всё здесь и сейчас, выплеснуть наболевшее и ещё раз столкнуться с ошеломляющей реакцией. Но вместо правды из горла вырвалась только ложь.

— Просто… — я сглотнула подступивший к горлу ком, — он меня не знает.

Тишина в кабинете стала густой как смола. И в этой тишине раздался резкий звук: мужчина, коллега Юлии, до этого задумчиво рассматривавший какие-то графики, оторвался от своего занятия. Он резко встал. Струя воздуха от его движения донесла до меня любимый запах так явственно, что потемнело в глазах. 

Не глядя на меня, он схватил меня за руку чуть ниже запястья и вывел из кабинета, ничего не сказав коллеге. Мы шли по длинному узкому коридору. Точнее, не шли, а бежали. Он так крепко держал меня, что невозможно было вырваться. Его шаги раздавались эхом по зданию, сливаясь с бешеным стуком моего сердца. Он молчал, и это молчание было громче любого крика.

Остановившись и открыв картой-ключом массивную железную дверь, он втолкнул меня в просторную комнату. Голые серые стены давили не меньше стоявшей в воздухе духоты. Лишь огромное окно в полстены и то, что он меня отпустил, давали призрачное ощущение свободы. Было приятно избавиться от оков мужской ладони, и я тут же сняла с запястья часы и принялась растирать кожу, озираясь по сторонам. Везде могли быть скрытые камеры, записывающие происходящее в досье или, лучше сказать, компромат. В Лейтоне это было в порядке вещей.

— Их нет, — произнёс он, словно прочитав мои мысли.

Сразу стало спокойнее. Мы были вдвоём, и теперь я могла без стеснения рассматривать его, точнее, тебя, своего бывшего мужа. Одно дело — Интернет, другое — реальность. Да, странно, но мы до сих пор подписаны на страницы друг друга в соцсети. Я даже заходила к тебе по несколько раз в год. Не знаю, что хотела найти там. Следы нашего брака или твои новые связи? Последних было в избытке. Маши, Кати, Лены, Светы — лишь малая часть коллекции миниатюрных брюнеток. Вы мило переписывались под фотографиями и загружали картинки с надписью «Скучаю». Лента пестрила «сладостью», на которую, как мне казалось, ты не был способен, хотя она и не нужна была мне ни тогда, ни сейчас.

Зверь в клетке — именно таким ты теперь предстал передо мной, жадно впитывающей каждую чёрточку образа. Похудевший, с лёгкой щетиной на лице, с потухшим взглядом ты привлекал меня так же сильно, как и раньше. Ты был моим до мозга костей. Или не был?

— Значит, он тебя не знает? — твой голос разрезал тишину.

Смелость тотчас же покинула меня, и я отвернулась к окну. Даже жаль тебя, Артём, ведь я всегда так делала: уходила от разговоров, избегала встреч, молчала, когда нужно было говорить.

— Значит, он тебя не знает? — повторил ты, подходя ко мне чуть ли не вплотную.

Твоё тепло, твой аромат обволакивали меня, лишая остатков воли. Я закрыла глаза, чтобы не видеть в стекле отражение, не видеть, как расширяются зрачки твоих глаз, как бьётся жилка на шее, как пробуждаются чувства, которых я опасаюсь. Меня трясло даже на расстоянии метра от тебя, и всё горело медленно, но верно.

— Тём, ты слишком близко, — прошептала я.

— Повтори, — потребовал ты.

— Ты слишком близко.

— Не это, другое, — настаивал ты, и дыхание опалило мою кожу.

— Тём, — сдалась я.

— Ещё.

— Тём.

— Ещё.

— Тём.

— Как же я тебя ненавижу, — выплюнул ты, со злостью ударив кулаком по подоконнику. — Да, хочу. Всю. Со всеми мыслями, чувствами. Но также сильно ненавижу.

В этих словах была вся наша история, весь наш ад и даже рай, который мы успели найти и тут же растерять. Прежде чем я успела что-то ответить, ты развернул меня к себе и прижался губами к шее. Это был не поцелуй, а захват, сведение счётов, немой крик, который копился в каждом из нас. Это была не нежность, а проявление силы, крушение, землетрясение, сметающее все преграды, время разлуки, всю боль. Ты пальцами зарывался в мои волосы, а я цеплялась за твою рубашку, сминая ткань. Мы сражались, но не друг с другом, а с тем невыносимым притяжением, что, как магнит, снова и снова сталкивало нас. Я ударилась спиной о холодную стену, но не почувствовала боли, только жар кожи через одежду, вкус твоего гнева и моего отчаяния. Мы потеряли себя в этом столкновении, в этом давно забытом, но знакомом до дрожи языке тел, который не нуждался в объяснениях. Это было похоже на смерть и на воскрешение одновременно. А потом ты отстранился так же резко, как и приблизился. Мы стояли, тяжело дыша и не глядя друг на друга. 

— Всё ещё утверждаешь, что он тебя не знает? — спросил ты хрипло.

— Какая разница, Артём? — выдохнула я.

Я ждала реакции на выпад. Хотелось чего-нибудь саднящего, царапающего душу, чтобы можно было легко вернуться в тщательно выстроенную реальность без тебя.

— О чём думаешь? — поинтересовался ты, и в голосе прозвучала усталость.

— Мне нужно в душ, — бросила я, понимая, что сейчас я точно попала в цель.

Ты явно решил, что мне потребовалось смыть каждое твоё прикосновение, каждый отпечаток, оставленный пальцами, губами, колючей щетиной. Но никакая вода не растворила бы то, что давно проникло в кровь и медленно растекалось по венам.

— Пошла вон, — прошипел ты, но не сделал ни шага, чтобы отдалиться.

Что я должна была сделать? Оттолкнуть мучителя, поправляющего подол моего жаккардового платья? Потерять равновесие в борьбе с тем, кто намного сильнее? Я уже стреляла в тебя однажды, хоть и не пулей, а словами, поданным заявлением о разводе, и расплачивалась чувством вины. Перед глазами вновь и вновь всплывали картины того злополучного вечера, когда ты понял, что я решила покончить с нашим браком. И ты справился. Ты всегда справлялся со всем, что я вытворяла.

— Ты меня когда-нибудь простишь? — спросила я, вывернувшись из сладостного плена рук.

Может, со стороны вопрос и выглядел признанием моего падения, но хотелось знать, когда мы станем друг для друга… Кем?

— А ты как думаешь? 

Я вздохнула, понимая, что больше не была твоим счастьем. Став катализатором ненависти, я потеряла всякое право находиться рядом и боялась, что его обретет кто-то другой. Быть последней — лишь моя прерогатива, как бы эгоистично это ни звучало. Я понятия не имела, как избавиться от чувства собственничества. Оно разъедало изнутри, превращало чувства к другим в кремень. Ни к кому не тянуло. Ты был единственным, кто мог вознести до небес, за секунды опустить до земли и давить, эмоционально давить всем своим существом.

Прищурившись, ты наблюдал, как я попятилась к двери и выскочила в коридор. Я слышала, как ты звал меня по имени, спускаясь следом по лестнице, но не собиралась оборачиваться и в спешке села в первое такси.

Мы бесцельно колесили по городу до самого вечера, пока я не назвала адрес. Твой адрес. Твоей бывшей холостяцкой квартиры. Ты запретил мне там появляться, но так и не забрал ключи. Когда я вошла в помещение, ты сидел в полумраке кухни и потягивал из бокала какой-то напиток.

— Разве я разрешал приходить? — задал ты мне вопрос.

— Нет.

— Подойди.

Я сделала шаг вперёд, но тут же осеклась и остановилась.

— Ты должна подходить, когда я прошу, — произнёс ты приказным тоном, но, увидев моё замешательство, добавил: — Не волнуйся. Никому не позволено тебя обижать.

— Кроме тебя самого, — парировала я.

— Кроме меня самого, — нехотя согласился ты.

Ты медленно поднялся и приблизился. На этот раз в твоих действиях не было ярости. Была лишь холодная решимость. Ты вновь коснулся моей шеи, потом дотронулся до застёжки платья. Я не сопротивлялась. Не было сил, да и не хотелось. Это была другая сторона нашей войны: тихая, почти нежная в своём разрушительном намерении. Ты раздевал меня медленно, словно разворачивая хрупкий подарок. Каждое прикосновение было лаской, напоминанием о том, что тебе до сих пор известна каждая моя тайна, каждая реакция. Когда ты губами дотронулся до моего плеча, я вздрогнула, но не от страха, а от узнавания, от того, как моё тело, вопреки всем запретам разума, откликалось на тебя как на единственный известный ему источник наслаждения. Мы присели на старый диван, и в полумраке комнаты, под отражениями уличных фонарей на потолке, вновь потеряли счёт времени и реальности. Это было не примирение, а продолжение того же разговора на единственном языке, который между нами ещё оставался: языке взаимного уничтожения и подтверждения того, что мы ещё живы. А потом я сидела у тебя на коленях, смотрела на твой профиль, на ресницы, отбрасывающие тени на щёки, и думала, что нет на свете ничего более знакомого и одновременно более недосягаемого.

— Будешь уходить, возьми в холле пиджак, — произнёс ты, не открывая глаз.

— Боишься, замёрзну? — спросила я.

Ты хмыкнул и бережно ссадил меня с колен. Потребовалось собрать всю волю в кулак, чтобы не прильнуть обратно, не почувствовать, как под тонкой материей бьётся сердце, не любить тебя вновь и вновь. Никогда не думала, что можно застрять в человеке и долго искать выход. Раздражали все подсказки, все доводы разума, особенно чужие. Знакомые заделались психологами. Они щедро раздавали советы, считая их истиной в последней инстанции. Не зная и толики происходящего, расписывали алгоритм моих действий, но я не реагировала. Ну или старалась не реагировать, скрывая подлинные чувства под улыбкой. До меня вдруг дошло, что я не хотела от тебя избавляться и мысли об обратном — самообман. Я простонала вслух от осознания того, что ты не нужен был мне лишь наполовину.

— Что это у нас в карих глазах? Позднее сожаление? — прервал ты ход моих мыслей.

Нежность вновь сменилась холодностью, издевательской насмешливостью.

— Может, у тебя кто-то есть? — спросил ты, и в голосе прозвучал вызов.

Я рассмеялась тебе в лицо. Как же мы были похожи, знали, что спросить и как, методично причиняли боль. В носу защербило, и я почувствовала, как слёзы скатились по щекам. Ты никогда не видел, чтобы я плакала. Моя слабость была для тебя в новинку, но не лишала главного оружия: едких слов.

— Иди умойся. И если это очередной трюк… — начал ты, но я перебила.

— Я больше не играю в игры, — бросила я через плечо, направляясь в ванную.

Фреска в виде разноцветного дыма всё ещё украшала одну из стен ванной комнаты. Я наносила её по твоему заказу, а потом по твоему заказу вышла за тебя замуж. Лучше бы мы никогда не узнали взаимной лжи, ведь понять правду нам было не под силу. С тех пор, как она выплыла наружу, наше совместное проживание превратилось в муку. Каждый день был похож на молчаливую битву эмоций. Я плохо соображала, когда ты находился рядом, да и вне дома никак не могла стать собой и в конце концов подала на развод. Получив повестку в суд, ты рвал и метал, бросался фразами, большинство из которых я пропускала мимо ушей. Казалось, ещё чуть-чуть, и ты сотрёшь меня в порошок. Мой затуманенный мозг подкидывал яркие картины расправы, но реальность оказалась гораздо прозаичнее: ты просто уехал.

— Арин, открой, — настойчивый стук в дверь вырвал из воспоминаний. — Арин!

— И? — отозвалась я, открывая дверь.

Я впустила тебя и присела на краешек ванны в надежде, что комната перестанет ходить ходуном. Ты опустился рядом со мной на корточки и несколько раз нервно провёл по своим светлым волосам.

— Шмелёва, что-то болит? — спросил ты, и в голосе прозвучало нечто, отдалённо напоминающее заботу.

Я посмотрела прямо в чёрные непроницаемые глаза.

— Ты, — выдохнула я.

Лейтон. Шесть лет спустя.

Я лежала с загипсованной ногой на холодной кушетке в кабинете травматолога, и мне казалось, что боль перестала быть просто симптомом, а стала Вселенной, в которой я существовала. В тот момент, когда мне захотелось глухо простонать, дверь в кабинет отворилась с негромким, но чётким щелчком. Этот звук не был частью больничного фона. Он был инородным телом, вторжением в моё маленькое страдающее пространство. Я ещё не видела посетителя, назначенного мне по законам Лейтона смотрителем, не видела тебя, но уже ощутила твоё присутствие. Это было чувство, встроенное в ствол головного мозга, в мышечную память, в саму кровь.

Ты вошёл и встал у окна спиной к серому низкому небу, превратившись в тёмный силуэт, перечёркивающий мир за стеклом. В руках ты держал зелёную картонную папку с результатами моего медицинского обследования. 

— Ушибы, царапины, перелом дистального отдела голени, вывих запястья, — произнёс ты бесстрастным голосом, штампующим диагнозы. — Где взяла байк?

— В прокате, — выдавила я. 

Ты молча смотрел на меня, скользил взглядом по гипсу, по порванному джемперу, по лицу, которое явно было бледным и осунувшимся. В этой паузе поместилась целая жизнь, точнее, очередной её период, прошедший без тебя.

— Давно гоняешь?

— Пару лет.

— Много же я пропустил.

В твоих словах не было ни сожаления, ни любопытства. Была лишь констатация огромной немой пустоты, разделявшей наши миры, пустоты, которую я сама же и вырыла. Мне нужно было что-то сказать, что-то колкое, что сделало бы стену между нами ещё выше. 

— Переживаешь?

Ты не ответил сразу. Ты подошёл ближе, и парфюм, смешанный с твоим личным запахом, затмил больничные ароматы. Он ударил в голову, вызвав в памяти настолько яркие образы, что я на миг закрыла глаза, прогоняя чуть ли не физическое ощущение от прикосновения ко мне твоих рук, твоих губ, твоего шёпота, полного ненависти и желания.

— Нет. Больше нет, — ответил ты, глядя на меня сверху вниз. — Ни по отношению к тебе.

И затем ты сделал нечто, отчего у меня перехватило дыхание. Ты присел на край кушетки, и прежде чем я успела дёрнуться, взял мою незагипсованную ногу и устроил её у себя на коленях. Сильными уверенными движениями ты начал разминать мышцы икры. Блаженное тепло проникло через хлопковую ткань носка и плавно поднималось выше. Оно было предательским, унизительным и одновременно единственным утешением за весь сегодняшний кошмарный день. Моё тело, всегда бывшее мне изменником, радостно откликалось, а разум кричал от протеста. Я отодвинулась, насколько позволила кушетка, пытаясь вырваться из сладостного плена.

— Я не хочу тебя в своей жизни.

— Уверена? — спокойно спросил ты.

— Определенно.

— Смело. И что теперь делать: не впускать в свой дом, захлопнуть перед тобой дверь?

Я лишь пожала плечами, всем видом демонстрируя, что это не мой выбор, как и всё, что привело меня сюда. Не по своей воле я вернулась в родные пенаты, от прежнего существования которых мало что сохранилось. Не по своему желанию попала в эпицентр аварии, а затем — в местную больницу. Откуда мне было знать, что пребывание в Лейтоне не ограничится обычной командировкой? Единственное, в чём сомнения равнялись нулю: неизбежность нашей встречи. Я опасалась её, когда самолёт совершал посадку в аэропорту, когда проходила паспортный контроль, когда оглядывалась по сторонам на привокзальной площади, когда электричка уносила меня на окраину города. Если бы ты только знал, как я не любила возвращаться в прошлое. В нём много меня, той настоящей, верящей в искренность чувств, в вечность «Мы». Каждый раз, когда удавалось избавиться от груза воспоминаний, они удивительным образом находили дорогу назад. И вот теперь нежеланное прошлое сидело рядом на кушетке и согревало мою ногу.

— Ничего не чувствую, — выдохнула я, глядя, как ловко и быстро ты опустил закатанную штанину моих джинсов, на миг коснувшись голой кожи выше края носка.

— Ибупрофен действует.

— Я о другом.

Ты замолчал, вновь открыл папку с заключением, пробежался по строчкам, потом резко поднял на меня взгляд, и в нём что-то изменилось. Ты странно смотрел на меня: сначала просто жёстко, предостерегающе, а потом так, словно ухватил что-то новое, неизведанное. Открытие ошеломило тебя, оглушило, обездвижило. Твои глаза, обычно такие непроницаемые, расширились на долю секунды. В них мелькнула некая смесь из шока, недоверия, азарта охотника, напавшего на невероятный след. Кажется, и я затаила дыхание, пытаясь разгадать в какой плоскости бродят твои мысли. Затянувшееся молчание было прервано чирканием спички. Ты закурил.

— Через минуту сработает сигнализация, — прошептала я.

— Поверь, это меньшая из проблем.

Я завороженно следила, как ты выпускаешь тонкую струйку дыма, как с силой тушишь недокуренную сигарету о кожаную обивку подлокотника соседнего кресла. Ты встал, подошёл так близко, что я снова почувствовала тот самый запах, смешанный теперь с дымом. Ты наклонился, коснувшись дыханием моей щеки.

— Ты стала красивее, желаннее, и…

Моё сердце замерло, а потом заколотилось с такой силой, что боль в ноге померкла.

— И?

— В тебе мой ген.

Мир рухнул. Нет, он не исчез. Он перестроился, превратившись в абсурдную сюрреалистичную картину, где слова «ген» и «ты» стояли рядом, образуя невозможную связку. Воздух, казалось, перестал поступать в лёгкие. Я уставилась на тебя и не смогла вымолвить ни звука. Ты выпрямился, и твоё лицо снова стало маской, но теперь я видела в нём напряжение, жёсткую сдержанность человека, выдающего государственную тайну.

— Репатрианты с травмами и неясным статусом, — начал ты ровным служебным тоном, глядя куда-то в пространство за моей головой, — получают временного куратора, смотрителя для социальной адаптации и контроля. Твой случай: перелом, отсутствие постоянной прописки, обстоятельства аварии требуют выяснения. Мне поручено твоё дело.

— Я знаю правила. Ну, почти. 

Смотритель. Слово казалось чужим и неприятным. Какая странная роль, какая необычная миссия, всех сторон которой я пока что не знала и могла лишь догадываться о возложенных на тебя обязанностях.

— Обязанности, — продолжил ты объяснение, словно прочитав мои мысли, — включают обеспечение твоего проживания, наблюдение и координацию специальных проверок. Биометрический сканер в приёмном покое выявил аномалию. В твоём ДНК обнаружен уникальный генетический маркер, цифровая подпись, код.

Я молчала. Во рту пересохло.

— Такой маркер в Лейтоне один. Он принадлежит мне, вшит в мой служебный профиль. Это ключ, печать, идентификатор. Его не может быть у кого-то другого. Его не может быть в тебе, но он там есть. До тех пор, пока не будет установлено, как частица моего служебного кода оказалась в твоей крови, ты находишься под моим наблюдением. Оно будет тотальным. Это правило Лейтона. Ты — мой спецобъект. И я — твоя единственная связь с внешним миром, который теперь закрыт для тебя. Готовься к выписке. Через пятнадцать минут мы уезжаем ко мне.

Ты вышел из кабинета, не обернувшись. Оставшись одна, я попыталась осмыслить своё нынешнее положение. Наша связь, которую я хотела разорвать, сжечь, забыть, оказалась не метафорой. Она была вписана в саму структуру моего существа. Кто-то или что-то сшило нас на уровне, недоступном для понимания.

Самое разумное объяснение — я стала экспериментом, чьей-то лабораторной работой. Кто-то собрался исследовать наше искусственное единство? Жаль его разочаровывать, но он выбрал неподходящее время. Ты больше не болел во мне. Больше не нарывали раны, не пронзала печаль, от которой трудно вздохнуть, не покалывало кожу. Шесть лет назад твоё признание в твоей квартире, в твоей ванной комнате, признание в том, что я уже никто, накрыло горячей волной, оголило нервы, раскрыло потаённые уголки души. И тогда мы растоптали друг друга, превратили в пыль, сломали, разорвали всё окружающее в прямом и переносном смысле. Я ощутила мощный выброс адреналина в кровь, когда любовь стремительно полетела в преисподнюю, а на её месте образовалась безмерная пустота. До этого мне никогда не было так хорошо и так плохо одновременно. До этого я никогда не просила меня отпустить, не умоляла, не требовала, не кричала столь громко, что сел голос и подрагивали от напряжения губы. Я просто выдохлась от собственного бессилия, от невозможности вернуться назад и безжалостно вычеркнуть каждый момент нашего супружества.

Меня должна была тревожить зияющая дыра в сердце. С ней я стала холоднее, жёстче, циничнее по отношению к чувствам. Слово "любовь" потеряло истинное значение и превратилось в оболочку, за которой ничего не скрывалось. Меня не раз пытались свести с молодыми людьми, да они и сами подходили знакомиться, но никто не проходил отбор. Попытки построить отношения заканчивались, как правило, на первом свидании, максимум — на втором. На самом деле в каждом поражении потенциальной второй половины было сосредоточено лишь мое фиаско.

Я пала перед привлекательностью одиночества и не заметила, как выстроила высокую стену изо льда. Помнишь, ты говорил, что мне не хватает упорства в достижении целей? Знай, в деле «как остаться одной» я стала мастером, отточившим свои способности до идеала. Я холила и лелеяла тишину и покой, возвела их в ранг ценностей. Я ни в ком не растворялась без остатка, хотя в глубине души желала вырваться из заточения, в которое себя загнала.

Однажды у меня почти получилось выйти на свет: второй брак стал соломинкой, маленькой надеждой на полноценную семью. Я старалась, честно старалась открыться Александру, поверившему в то, что я вновь смогу полюбить. Его вера была столь сильна, что и меня, пусть и ненадолго, захватила в плен. Саша отличался огромным терпением, пониманием. Он умел слушать и слышать.

Проявила ли я глупость, потеряв такого мужчину? Возможно. Да нет, точно. Теперь можешь меня осудить и будешь прав. Я запуталась и затянула в пучину искреннего человека. Запуталась я, а винила тебя. Особенно ночами, когда ты без спроса врывался в сновидения и с лихвой компенсировал своё отсутствие в реальной жизни. Я смеялась, говоря о богатом спонсоре снов, ведь ты приходил не единожды и всегда по-разному. Когда я успокаивалась, думая, что закончилось наваждение, что во сне исчерпаны все локации, показаны все действия, испробовано на вкус каждое слово, ты удивлял и демонстрировал нечто свежее, небывалое. По утрам я желала, чтобы и твоё пробуждение граничило с исступлением. Ночное послевкусие раздражало, дразнило, манило. Испытывал подобное? Я солгу, если скажу, что не хотела бы знать ответ на вопрос. 

И вот теперь внутри меня сидела твоя часть. Она была чужеродной и в то же время ужасающе родной. Как вирус. Как память. Как приговор.