Бабушка

Посёлок Кряжель

Старое трехэтажное кирпичное здание было обнесено невысоким металлическим забором с колючей проволокой, порванной в нескольких местах. В пыльном кабинете участкового, старшего лейтенанта, висела пыль в косом луче света из окна. На столе, заваленном бумажками, сидела женщина. Она протирала слезящиеся глаза ладонью. В стекло старого окна билась муха.

— Ой.. ну вот позавчера вышла часа в три-четыре.. к подруге, Алине, ну та которая на Колхозной живет, угловой дом, — вспоминала женщина, скривив лицо, сопротивляясь слезам. — А вдруг... как те двое... ой ... Настенькая моя... ну как же так. — Она захныкала, заплакала, вытираясь платком.
Участковый отложил бумагу. Посмотрел на женщину.
— Тёть Галь, давайте не будем делать выводов... всяких. Давайте поможем друг другу. Сосредоточьтесь. Вспомните, пожалуйста, в чем она была, сумочка, предметы, обувь, цвет.
Галя успокоилась, занялась вспоминаниями. Говорила. Участковый записывал.

Вечером двое полицейских шли по гравийной дороге, по краям заросшей плотной стеной сорняков. С обеих сторон стояли дома. Заборы – из шифера, дыры закрыты ржавыми железными пластинами; кое-где доски прогнили, и заборы обвалились. У кого-то деревянный забор стоял скромно, но аккуратно. Во дворах часто навалены кучи хлама из железа, досок, строительных материалов, мусора. Заброшенные дома проваливались в наклон, заросшие сухой травой и лозами. Старые сараи были заделаны чем попало, лишь бы дождь не капал.

Собака рванула на цепи, захлебываясь лаем. В замутненном окне мелькнуло лицо. Полицейские остановились, махнули рукой. Ждали.
Вывалился мужик. Прихрамывал. Грязная майка с пятнами, треники свисали. Лицо помятое, вздыбленные волосы на залысинах.
— День добрый. Оперуполномоченный Илья Сергеевич. Пару вопросов хотим задать. Василий Петрович, верно? — спросил один из них.
Мужик подошел ближе, щурясь:
— Ну. Я. А че.. че такое.
— Позавчера часов от девяти до одиннадцати чем занимались, где были?
— Кто, я чтоль.. ну у Петьки были, сидели, выпивали немного.
— Петька, это Петр Александрович?
— Ну да, он, а че наделал-то?
— А кто еще с вами тогда был?
— Ну... Петька вот, Димка, Саня, да и Витька был, первым ушёл.

Вышла женщина в платке, несла таз с одеждой.
— О как. Что он уже натворил? — спросила она, ставя таз на траву.
— Да пока ничего, вы можете подтвердить, где он был позавчера?
— Да бухал опять со своей свитой. Че, по нему не видно чтоли? Стоит как черт, отсыхает. Довезли его вечером и спал два дня дома, — ткнула она пальцем в мужа.
Василий потер ладонью глаза, щурясь от солнца.
— Ой, иди уже... ниче не бухал, посидели с мужиками после работы да и всё.
Полицейский уточнил:
— А что там про Витьку? Раньше ушёл.
— Да, говорил что надо замок Гале сделать. Ушёл.

Следующий день. Участок.

На столе лежали полиэтиленовые пакеты с уликами: помятая женская туфля, кожаная сумочка со стершимся рисунком, синий лоскут от платья. Витька сидел, съёжившись. Пахло перегаром, потом и страхом. Оперуполномоченный Илья Сергеевич стоял у окна, спина к свету, лицо в тени. Он тихо ткнул пальцем в сумку.
— Знакомо, Вить? Галя Федоровна опознала. Настенькина. Твои отпечатки – внутри, на зеркальце. И на замке, который ты ей "чинил" позавчера... который ты сломал, чтоб она открыла?
Витька сипел, глаза бегали:
— Че... не... не мои это... не брал я... Может, кто подставил...
Илья Сергеевич резко повернулся, шагнул к столу, взял туфлю.
— А это? За школой, в кустах. Рядом – твоя зажигалка. "Витька", выцарапано. Тоже подставка?
Витька потел, трясся:
— Зажигалку... мог потерять... когда угодно...
Илья Сергеевич наклонился, лицо в сантиметрах от Витькиного. Голос стал ледяным:
— Вить. Ты уже труп. Понимаешь? Три девки. Серийщик. В зоне тебя... — он сделал паузу, — ...разберут по косточкам. Сгниешь в карцере. Или сдохнешь в сортире с ножом в горле. Быстро. А можешь... — легкий нажим на слово, — ...помочь себе. Где они?
Витька задрожал мелкой дрожью. По щекам текли грязные слезы.
— Я... я не хотел... Оно само... "белка"...
Илья Сергеевич ударил кулаком по столу! Пакеты подпрыгнули.
— ГДЕ ОНИ?!
Витька взвизгнул, съехал со стула на колени, заскулил:
— Я... "белка"... Не хотел... Не встает у меня... никогда... а она дурманит... орали... пришлось... чтоб не орали...
Илья Сергеевич стоял над ним, не двигаясь.
— Где. Лежат.
Витька рыдал, пуская пузыри слюней на грязный линолеум.
— Первую... у речки, за камнями... под кустом ивы...
— Вторую... за старым сараем Семёновых... в яму, ветками накрыл...
— Третью... Настеньку... в кусты у дороги, к Колхозной... там лопухи... ветками закрыл... Честно... всё...
Илья Сергеевич достал блокнот. Голос был ровным, безжизненным.
— Какой именно куст у речки? Какая яма у сарая? Какие ветки? Конкретно. Говори. Пока не поздно.

Поиск.

У речки не нашли. В кустах ничего. За сараем – только следы волочения в пыли, обрывок ткани.
— Сука! — сплюнул один полицейский, пнул камень. — Ну Витёк... поиграть решил? Тварь такая. И куда он их унес?
Второй, старший, затянулся, бросил окурок. Посмотрел в сторону.
— Я кажется, знаю где тела. Давай, едем.

Старая, выцветшая «буханка» УАЗ-452 урча подкатила к двум контрастным дворам. Один – вылизан до стерильности, забор блестел. Другой – кренился.
Мария Никитична в белых перчатках и медицинской маске яростно терла хлоркой уже сияющие доски своего забора. Резкий запах резал воздух.
— Доброго! — крикнула она, снимая маску. Лицо осунувшееся, глаза слезились. Она поставила ведро с мутной водой. — Ох, простите запашок. Микробы, пыль... Болеть не хочу. Цветочки все протерла, вот забор доделываю. Ядреная, глаза щиплет. К Зине, что ли? Наконец-то! Дома она, не сомневайтесь. Опять всякой дряни натащила за ночь. Вонь на всю улицу! Ну сделайте же что-нибудь! Под девяносто, с головой не дружит, но это ж не повод всем страдать!
Илья Сергеевич, старший опер, лишь кивнул. Его взгляд скользнул к соседнему двору.
— Поговорим, Мария Никитична. Удачи, — буркнул он.
— Спасибо, — Мария снова натянула маску. — Не терплю грязи. Свиньи кругом, как дети малые! — Схватив ведро, она продолжила скрести доску.

Калитка соседнего двора висела на одной скрипучей петле. Забор представлял собой свалку из гнилых досок, ржавого железа, консервных банок и тряпья. Волна зловония накрыла их: гниющие отходы, плесень, затхлость и сладковато-кислый шлейф разложения.
Они вошли. Под ногами хлюпали разбухшие памперсы, их темное содержимое вытекло и смешалось с грязью. Прозрачные контейнеры кишели белыми личинками над зеленовато-черной массой бывших салатов. Жирные тарелки с заплесневелыми корками валялись среди вывалившихся из лопнувшего мешка картофельных очисток, покрытых сизой, блестящей слизью. Ржавая детская коляска была забита тухлыми яйцами и огрызками. На прогнившей тахте громоздилась гора немытого, заплесневевшего белья. Рядом стоял эмалированный таз с бурой жижей, в которой плавали фекалии; пластмассовая утка лежала на боку, ее содержимое выдавлено наружу. У самого забора, под кустом лопуха, лежала полуразложившаяся собака. Вздутое брюхо, клочья шерсти. Плотный рой синих мух гудел над ней черным облаком. Трупный дух бил в нос.
Илья Сергеевич шагнул. Хлюп под сапогом. Он посмотрел вниз. Подошва глубоко ушла в густую, желто-коричневую массу, тянущуюся нитями. Он не остановился. Не вытер сапог. Просто вытащил ногу и пошел дальше, оставляя липкие отпечатки. Его напарник шел следом. Повсюду валялись лопнувшие кастрюли с ржавой водой, разваливающаяся обувь, слипшиеся от грязи книги. Воздух был густым, тяжелым. Дышать приходилось ртом.
Дверь дома была убитой: облезшая краска, стекло заклеено пожелтевшей газетой «Правда». Илья Сергеевич подошел спокойно. Его рука крепко взялась за скользкую, липкую на ощупь дверную ручку. Он не поморщился. Трижды гулко стукнул костяшками пальцев по облупившейся поверхности.

— Хто там? — глухой, скрипучий голос из-за двери. — Машка, опять ты! Иди отсюдова, сказала же!
— Зинаида Фёдоровна, полиция. Участковый.
Тишина. Засовы скрежетнули.
— Аа, вон че...
Дверь тяжело подалась внутрь. В проеме стояла сгорбленная фигура в выцветшем платке, темном платье. Лицо — сеть глубоких морщин, глаза мутные.
— Гости... Ну заходите, чего тут стоять-то. — Голос сухой.

Внутри воздух был спертым, густой смесью пыли, старой еды и чего-то сладковато-кислого. Тесно. Горы тряпья, коробок, хлама до потолка. Света мало.
— Чаю вам сейчас налью, сыночки. Погодите. — Зина копошилась у печки. Достала закопчённый чайник. Из мешка с тряпьем выковырнула две кружки — эмалированные, с облупившейся эмалью и темными разводами внутри. Налила мутной воды из ведра. Использованный чайный пакетик, смятый, потемневший, нырнул в кружки, окрашивая воду в грязно-жёлтый цвет.
— О, спасибо, Зинаида Фёдоровна. — Илья Сергеевич взял кружку, ощутил пальцами липкость. Сел на твёрдый бугор старого пальто. Отхлебнул. Младший последовал его примеру.
— Вот, возьми, — протянула Зина из кармана кусок пряника, заветренный, покрытый серым ворсом. — Хоть закусишь с чаечком, сладкого чего. Илья Сергеевич откусил. Запил из кружки. Передал младшему.
— Зинаида Фёдоровна, дело к вам, — начал Илья Сергеевич, делая глоток. — Маньяка местного поймали. Признался. Говорил, где тела бросил. Да вот... не нашли. Может, вы что знаете?
Зина посмотрела на них. Мутные глаза замерли. Пауза.
— Ну да. Знаю. — Просто сказала она.
Полицейские отложили кружки. Встали.
— Дак вон, подите сюда. Лежат тут. Все трое. — Зина повела их вглубь дома.
Следующая комната. Полумрак. Воздух плотнее.
— Лежат вот, — указала Зина костлявым пальцем.

На куче старой одежды — девушка. Лицо прикрыто грязной кофтой. Тело неестественно выгнуто.

В ржавой ванне посреди комнаты — вторая. Темная жидкость по щиколотку. Волосы слиплись.

На полу, завёрнутая в выцветшие полотенца — третья. Только бледный лоб и прядь волос виднелись.
— Принесла я их, — пояснила Зина спокойно. — А то там сгниют... да собаки растащат. Умываю их. Чистые теперь.
Илья Сергеевич осмотрел комнату.
— Говорил же, что тут они... — пробормотал он. — Спасибо вам, Зинаида Фёдоровна. Помогли. Ценное содействие оказали.

Позже. Несколько полицейских в респираторах осторожно выносили тела через двор, заворачивая в черные мешки. Старая "буханка" УАЗ ждала у калитки. Зина стояла на пороге, наблюдая. В руке сжимала тряпку. Взгляд был устремлен внутрь дома.

Машины скрылись. Мария Никитична сплюнула в канаву и скрылась за своим забором. Тишина.
Зинаида Фёдоровна шагнула обратно в дом. Дверь захлопнулась.

Полумрак. Пыль танцевала в луче света. Зина прошла к самой большой куче хлама – мешки, тряпки, обломки.
— Вот ты где... — прошелестела она.
Она разгребла верхний слой. Показалось лицо. Лицо мальчика. Лет тринадцать. Синее, одутловатое. Глаза мутные, полуоткрытые, застывшие. Зина придержала его голову ладонью, холодную и тяжелую. Достала из кармана несвежую, маслянистую тряпку. Начала вытирать лоб, щеки, подбородок. Грязь смешивалась с синевой.
— Эх, чтож ты, Вовочка... лежишь тут... — бормотала она. — Никто за тобой не приходит... А ведь знают... знают, где искать...
Отложила тряпку. Подсунула под голову старый, застиранный свитер. Поправила волосы на ледяном лбу.
— Ну, а чего добро выкидывать... — вздохнула она. — Лежи уж. Авось... пригодишься когда-нибудь.
Взгляд мальчика неподвижно уставился в потолок. Рядом, на краю кучи, валялся потрёпанный портфель. Из него вывалились тетрадки, раскрытый дневник. На обложке криво: Кривский Владимир. 6а Класс.