Бабушка

1

И тогда Красная Шапочка говорит: «Бабушка, бабушка, почему у тебя такие большие глаза? — а Волк ей и отвечает — Чтобы лучше тебя видеть, дитя мое». «Бабушка, а почему у тебя такие большие зубы? — снова спрашивает Красная Шапочка. — Чтобы съесть тебя!» — зарычал Волк, откинул одеяло, бросился на Красную Шапочку и съел ее.

Баба Маша замолчала, глядя на нас с Ниной. В комнате стало тихо-тихо, так, что я мог слышать тиканье ходиков на стене. Нина забилась под одеяло — я видел только два больших синих глаза, в ужасе таращившихся на бабу Машу, а еще чувствовал, как сестренка мелко дрожит. Я ждал, что бабушка продолжит рассказывать сказку, но она молчала и задумчиво смотрела куда-то в окно.

— А почему Красная Шапочка сразу не поняла, что это волк? — спросил я нарочито громко, чтобы голос не дрожал.

— А? — баба Маша вышла из своих мылсей и уставилась на меня выцветшими серыми глазами.

— Замолчи. — зашипела Нина мне в ухо и пнула под одеялом.

— Отстань! Баб Маш, я спросил, почему Красная Шапочка не поняла, что это волк? Я бы никогда не перепутал волка с тобой, даже если бы он надел твой халат. Волка же сразу видно.

Мне было уже десять, я был большим мальчиком, не боялся страшных сказок и всегда задавал умные вопросы, чтобы взрослые понимали, что ко мне надо относиться серьезно.

— Есть волки, а есть Волки. — загадочно сказала бабушка надтреснутым старческим голосом. — Таких от людей не отличить. 

— Как можно не отличить волка? — настаивал я. — У него же шерсть и пасть. И говорить они не умеют.

— Это просто сказка, Андрей. — снова зашипела Нина и добавила громче голосом «хорошей девочки». — Правда, бабушка? Это же просто сказка? В сказке все может быть. 

— Это не просто сказка, не будь дурочкой. Сказки — это предупреждения маленьким мальчикам и девочкам, что с ними будет, если они не будут слушаться. А сейчас быстро к стенке повернулись и спать. А то волк придет за вами. — резко ответила баба Маша, встала, выключила лампу и вышла из комнаты. 

В темноте тикали ходики, всхлипывала напуганая Нина, а по моей спине бегали приятные мурашки ужаса. 

2

Поезд остановился, качнувшись, и я проснулся. За окном было темно, в желтом свете станционного фонаря было видно, что на улице идет мелкий осенний дождь. Октябрьская желтая хмарь билась мордой в стекло, а поезд выдыхал, как большой, уставший зверь. Я дремал один в купе, чему был очень рад. Глянул на экран телефона — до Подсвилья оставалось еще три часа. Нина наотрез отказалась ехать со мной: она ненавидела бабу Машу. Я не понимал сестру. Да, баба Маша, которая на самом деле была нашей прабабушкой, была очень странной. Жила в какой-то вымирающей деревне под Подсвильем, переезжать не хотела, даже когда ей девяносто стукнуло и она уже не могла кормить кур и гусей, держать корову и полоть свои грядки. Да, у нее в доме всегда странно пахло, не было телевизора и игрушек, а еще она постоянно рассказывала какие-то более страшные версии сказок. Особенно любила сказки про волков: «Красную Шапочку», «Трех поросят» или «Волк и семеро козлят» — эти сказки всегда доводили маленькую Нину до истерики. Но в остальном баба Маша была хорошей, заботилась о нас, как могла. Брала нас к себе на все лето, разрешала брать в хату желтеньких цыплят, беременных уличных кошек, тощих, голодных псов. Не запрещала прыгать с тарзанки в озеро, угощала вкусными блинами из домашнего молока. 

Теперь баба Маша умирала, родители должны были приехать на выходных, а я сорвался сразу, среди недели. Нина же фыркнула в трубку и заявила, что ноги ее не будет в доме «этой старой ведьмы». Я снова погрузился в воспоминания. Мы ездили в деревню Кубочники каждое лето, пока мне не исполнилось двенадцать, а Нине девять. Я не мог вспомнить, почему мы перестали туда ездить. Возможно, из-за Нины, которой с каждым годом все меньше и меньше хотелось ездить к бабе Маше. Справедливости ради, баба Маша тоже недолюбливала мою младшую сестру: старалась напугать ее, дать побольше работы, пригрозить запереть в чулане. А Нина шкодничала — мелко и злобно, как могут только маленькие дети. Однажды спрятала икону из красного угла — бабушка разозлилась ужасно, высекла Нину настоящими розгами. Но еще сильнее бабуля разозлилась, когда с верхней перекладины на двери пропал ее сухой букет. Она спрашивала нас, не мы ли его сняли и куда дели, но я понялия не имел, а Нина смотрела своими честными синими глазами, полными слез и лепетала: «Это не я, бабушка, это правда не я». В тот же вечер за нами приехали родители, хотя был только конец июня, нас забрали, и уже в машине Нина повернулась ко мне с лукавой ухмылкой и сказала: «Я бросила в костер ее драгоценный веник». Я так и не понял, почему баба Маша обозлилась настолько, что отдала нас родителям — это был просто сушеный щавель да волчье лыко, но с тех пор она даже перестала поздравлять мою сестру с днем рождения и Новым годом — открытки с зайчиками и белочками приходили только мне. 

3

Поезд снова тронулся, стук колес усыплял, а я все думал, почему же Нина так не любила бабушку? «Это все ее страшилки. — пронеслось в голове. — Она ненавидела, когда баба Маша своим старушечьим низким голосом в полутьме начинала рассказывать свои мрачные истории». 

Почему-то в исполнении бабы Маши обычные сказки казались страшнее, чем были на самом деле. 

«Козлятушки, ребятушки, отоприте, отворите, ваша мать пришла, молочка принесла». — пропел Волк голосом мамы-козы. Козлята и говорят: «Не откроем тебе, ты — Серый Волк. Просунь в щель свою лапу, тогда посмотрим». Просунул Волк в щель под дверью лапу, мукой обсыпанную, поверили козлята, открыли дверь — Волк ворвался и задрал их всех. 

Мне самому не по себе было от хрипловатого шепота бабушки, от ее немигающего взгляда куда-то в пустоту.

— А как-же охотники? — тихо, тоненько пискнула Нина.

— А что охотники? — непонимающе воззрилась бабушка.

— Ну, пришли охотники, разрезали волку живот и выпустили козлят. — в голосе Нины звучала робкая надежда на счастливый конец.

— Чушь. Эту концовку придумали для глупых трусишек. Даже если вскрыть живот волку, живые козлята оттуда не выйдут. — жестко отрезала баба Маша.

— Но в сказке так было! Было так! — закричала сестренка, из глаз брызнули слезы.

— А в жизни не так! В жизни, если ты глупая, доверчивая и открываешь двери всем подряд, то тебя сожрут и даже косточек не оставят — и никто тебя не спасет, понятно?

— В жизни волки мамами не прикидываются. — встал я на защиту сестры.

— Волк может прикинуться кем угодно, а ты не поймешь, пока не станет слишком поздно…

Поезд снова сильно качнулся, я вышел из полудремы. Баба Маша никому не доверяла, у нее была сильная паранойя — это я сейчас понимал, а тогда мы были детьми, так что совершенно естественно, что вспышки бабушкиной подозрительности пугали нас. «Как с дядей Лешей», — пронеслось у меня в голове. Надо же, я и не думал, что вспомню дядю Лешу. Он был бабушкиным соседом, часто заходил к ней, они пили самогон, а после — пели песни и вспоминали какие-то истории из прошлого. А потом бабушка перестала пускать его в дом.

4

— Мария, впусти, плохо мне. — голос звучал глухо, хрипло, как у больного ангиной.

Я и Нина уже были в кровати, накрывшись простыней до самых макушек, чтобы комары не покусали. Стук в дверь разбудил нас — и теперь мы лежали, затаив дыхание, боясь пошевелиться.

— Пошел вон отседава. — баба Маша кричала неожиданно сильным, глубоким голосом. — Нет тебе сюда входа, забудь дорогу к нам!

— Мария, это ж я, Леша. Плохо мне, Маш, помру того и гляди, помоги мне. — сипел дядя Леша.

— Не пущу тебя! Сгинь!

— Маша, пусти, пожалуйста, неужто ты меня бросишь умирать на пороге? — голос стал совсем жалобным, отчаянным.

— Дяде Леше плохо, надо ему помочь. — прошептала Нина мне в ухо. 

— Бабушка его не пускает. — сказал я очевидную вещь.

— Бабушка сошла с ума. — совсем тихо проговорила сестренка, широко раскрыв глаза.

— Может он просто пьяный очень? — пожал я плечами.

Тут Нина выбралась из-под простыни, слезла с кровати и, шлепая по деревянному полу босыми ногами, вышла из комнаты. Я никак не ожидал от нее такой смелости, поэтому продолжал лежать под простыней, когда услышал: 

— Баб, Маш, впусти его, это же дядя Леша, ему плохо.

— А ну рот закрыла, малявка! Пошла вон, в кровать к себе! Ишь, удумала, впустить! — рявкнула баба Маша так, что я вздрогнул. 

Потом раздался звонкий звук оплеухи, крик сестренки — и через мгновение баба Маша приволокла Ниночку за волосы в комнату, швырнула на кровать.

— Только двинься или скажи что-то. — злобно прошипела она, выставив в ее сторону узловатый палец. — Лежите оба, как мыши, понятно вам?

Мы не могли уснуть до самого рассвета, а баба Маша жгла что-то горькое, пела себе под нос да иногда ругалась с дядей Лешей, который то снова скребся в дверь, то уходил. Иногда мы слышали, как он тихонько скребется в окно, но боялись даже головы повернуть в ту сторону. 

На следующий день бабушка строго настрого запретила нам ходить к нему домой, сказала, что он плохой человек и ест детей. Родители, услышав эту историю в конце лета, переглянулись, покачали головами, потом долго что-то обсуждали с бабулей полушепотом на кухне, прежде, чем мы уехали. А через год дяди Леши в деревне уже не было. Его дом стоял заколоченный, как и еще три соседних. 

5

— Подсвилье! — громкий голос проводницы вывел меня из воспоминаний. 

— Спасибо. — поблагодарил я женщину, надел куртку, шарф, закинул рюкзак на плечо и вышл.

Воздух был влажным и холодным, что заставило меня поежиться. Густой туман мгновенно облепил меня, лицо сделалось мокрым, мелкие капли влаги заструились по щекам. Фонари в тумане казались далекими и призрачными. Я перешел через железнодорожные пути и двинулся вниз по Вокзальной улице. Вскоре из темноты выплыл костел Сердце Иисуса, черные окна слепо смотрели куда-то вперед. Справа заплескалась вода, в темноте и тумане я ничего не видел, но знал, что это Алоизберг — озеро, в котором мы с Ниной купались. 

С каждым годом детей на озере становилось все меньше. Баба Маша говорила, что все уезжают из деревни. Так оно и было: сперва три заколоченных дома, потом еще пять — жители Кубочников бежали в города, бросая свои жилища. Сейчас я шел по темной улице, а далеко впереди маяком светилось мне окно бабушкиного дома. 

«Бабушка, бабушка, почему у тебя такие большие уши?» — вспомнилось мне. «Чтобы лучше слышать тебя, дитя мое» — подсказало сознание голосом бабы Маши. 

Волк не может прикинуться бабушкой, волк не может прикинуться мамой-козой, волк не может залезть в дом к поросенку через дымоход. Но оборотень может. Все эти сказки были об оборотнях, и заканчивались они плохо. Сказки были предупреждением для детей, чтобы те знали, чего опасаться, а хорошую концовку им придумали гораздо позже. 

Где-то вдалеке тоскливо завыла собака — и меня пробрал озноб. Интересно, волчье лыко отгоняет волков? 

— Успокойся. — сказал я себе вслух. — Оборотней не бывает, нечего себя накручивать. Ты трусишь, совсем как Нина. 

Но что тогда произошло с дядей Лешей? Возможно, допился до «белочки» — с кем не бывает? 

Я подошел к ветхому дому, он казался гораздо меньше, чем в моем детстве. Открыл дверь своим ключом, шагнул за порог. В кухне с большим деревянным столом горел свет, на столе стояли грязные тарелки, стояли явно очень давно. В нос мне ударил запах плесени, гниения и пота. Бедная баба Маша, как тяжело ей было одной справляться со всем, ведь ей уже почти сотня лет. 

— Андрей? Андрюша, это ты? — донесся хриплый старческий голос из спальни, где раньше спали мы с Ниной.

— Да! — мое «да» было сиплым и неуверенным.

— Иди ко мне, внучек.

Баба Маша лежала на кровати под одеялом. В свете прикроватной лампы ее лицо казалось болезненно-желтым, высохшим, а черты — заострившимися. Сухенькие руки, лежавшие поверх одеяла, были скрюченными от артрита и напоминали птичьи лапки. Баба Маша открыла глаза — они лихорадочно блестели, как от высокой температуры, казалось, что они стеклянные. Желтый свет лампы отражался в них, делая весь ее вид еще более нездоровым.

— Подойди. — тихо сказала она, протянув ко мне руку.

Я приблизился, взял ее за руку, сел на кровать, вглядываясь в забытые черты. И почему-то выдал:

— Бабушка, бабушка, а почему у тебя такие большие зубы?

Желтые, звериные глаза уставились мне в лицо, рот ощерился в хищной улыбке, когтистая рука в моей ладони покрылась густой серой шерстью. Острые желтые клыки клацнули перед самым моим лицом. Прежде, чем они сомкнулись у меня на горле я услышал хриплое: «Чтобы тебя съесть, Андрюша».