Багир. Под его защитой

Мадина

Я сижу на краю кровати, закутавшись в тонкую шелковую ночнушку, и дрожу. Не от холода, в комнате душно.

Я дрожу изнутри, будто кто-то запустил в мою душу холодный, неумолимый страх.

Он вибрирует в каждой клеточке, отзывается ледяной дрожью в кончиках пальцев. Стоит тяжелым горячим комом в горле.

Сегодня день моей свадьбы.

Свадьба. Слово, которое должно звучать как музыка, начало сказки. Для меня это приговор.

Как стук молоточка судьи, оглашающего вердикт. Мой жених — Мустафа Газали. Мужчина, которого я видела лишь на фотографиях. Он богат, влиятелен и у него есть гарем.

Мне восемнадцать. Ему сорок шесть.

Я стану его новым приобретением. Живым товаром, которым мой отец расплатился за свои долги.

Разве это не цинично? Собственную дочь обменять на финансовое благополучие?

Смотрю на свои руки, бессильно лежащие на коленях. Ими я мечтала держать указку, писать формулы на школьной доске, ласково гладить по голове плачущего первоклашку.

Я так хотела стать учительницей! Поступила в университет, тайком от отца подав документы. Но он узнал. И все рухнуло в один день.

— Ты опозорила семью! Твое место в доме мужа! — его крик до сих пор стоит у меня в ушах.

Мой мир, едва успевший раскрыться, снова захлопнулся, как раковина. Теперь меня ждет золотая клетка на другом конце света, где нет места Мадине-студентке, Мадине-мечтательнице. Там будет только одна из жен Газали. Номер какой-то. Безымянная.

Горло сжимает новый спазм. Глотаю воздух, пытаюсь сдержать подступающие слезы. Они обжигают, но не приносят облегчения. Это слезы бессилия, смирения и горькой обиды на всю свою жизнь, которая оказалась не моей.

Внезапно дверь в спальню бесшумно приоткрывается. В щели показывается бледное, испуганное лицо матери. Она крадется в комнату, как вор, озираясь по сторонам.

Ее глаза полны такого ужаса и боли, что мое собственное горе на мгновение отступает, уступая место жалости. Мама тоже пленница в этом доме. Заложница традиций и воли моего отца.

— Доченька, моя птичка… — она падает передо мной на колени, хватает мои ледяные руки и прижимает их к своему влажному от слез лицу. — Прости меня, прости, что не смогла защитить…

Ее плечи трясутся. Я опускаю руку на ее покрытую платком голову, глажу. Мы обе жертвы этого варварского спектакля.

— Ты должна быть сильной, — она поднимает на меня умоляющий взгляд. — Сильнее, чем я. Сильнее всех нас.

Потом ее лицо искажается еще больше. Она снова оглядывается на дверь, будто за ней стоит сама смерть, и тянется ко мне, прижимаясь губами к самому уху. Ее шепот едва различим, но каждое слово врезается в мое сознание, как раскаленный гвоздь.

— Мурад… — она выдыхает имя моего изгнанного брата, и в ее голосе вдруг вспыхивает искра чего-то похожего на надежду. — Твой брат что-то задумал. Я не знаю, что, клянусь, не знаю деталей! Но он не оставит тебя. Он борется за тебя. Держись за эту мысль! Как бы страшно ни стало потом, помни, что он рядом.

Мурад. Мой старший брат, ставший для отца пустым местом, изгнанник. Для меня же он всегда оставался тихим героем, защитником из детства.

И та крошечная, почти безумная искра, которую мать заронила в мое сердце, вдруг становится маленьким огоньком. Брат не оставил меня. Он идет за мной.

Мама судорожно целует меня в лоб холодными губами. И так же бесшумно, как появилась, растворяется в темноте коридора, оставив меня наедине с бешено стучащим сердцем и этой новой, пугающей и прекрасной надеждой.

Я не успеваю осмыслить услышанное, как дверь распахивается настежь. Входят служанки. Их несколько, и ведет их Айше, старшая и самая невозмутимая из горничных матери. Их лица совершенно бесстрастны. Они несут огромную, нелепо роскошную коробку, перевязанную толстыми шелковыми лентами.

— Подарок от господина Газали для невесты, — голос Айше ровный, бархатный, в нем нет ни единой эмоции. — Приказ: вручить лично в руки. Для благословения перед церемонией.

Меня окружают. Чужие руки начинают поправлять складки моей ночнушки, касаются волос.

Замираю, превращаюсь в куклу, в манекен. Внутри все кричит, но я не показываю ни единой эмоции.

Одна из девушек, не глядя на меня, достает из коробки что-то стыдливо-белое, тонкое, как паутина. Нижнее белье. Для первой брачной ночи с нелюбимым чужим мужчиной. Горечь подкатывает к горлу.

Айше берет этот кусочек шелка и делает шаг ко мне. Ее глаза встречаются с моими. И в их темной глубине я вдруг вижу не безразличие служанки, а концентрированную стальную решимость.

— Поднимите руки, госпожа, — говорит она громко, четко, для невидимых ушей за дверью. — Помогу надеть. Неудобная эта штука.

Я как автомат поднимаю руки. Мое тело одеревенело. Айше наклоняется, холодный шелк касается моей кожи, и в этот миг…

Шепот, который она издает, резкий, отрывистый, без тени прежней бархатистости, пронзает меня насквозь:

— Слушайтесь меня и молчите. Делайте все, что я скажу. Быстро и без вопросов. Ваш брат прислал нас.

Мир сужается до точки. Звуки пропадают. Я не вижу ничего, кроме ее лица, горящих холодным огнем глаз.

Мурад. Это правда. Это не сон. Он здесь. Борется за меня до последнего.

И я киваю. Почти невидимое короткое движение подбородка. Я готова. Готова на все, лишь бы не выходить замуж за нелюбимого.

Я делаю свой выбор. И сердце, которое все утро сжималось от ужаса, вдруг замирает в тихом, отчаянном ожидании чуда…

Мои сладенькие!

Вот и я с новиночкой! На сей раз история Мадины, которая в первый же день знакомства успела потерять всё и обрести призрачный шанс на свободу. Хрупкая, но не сломленная, она делает отчаянный выбор.

А тот, кто её вызволил, вам уже знаком. Да, это он, Багир. Суровый мужчина с принципами, для которого долг всегда был превыше всего. Справится ли он с новой миссией, где подопечная — не просто «объект», а живая, ранимая девушка? И что перевесит на этот раз: холодный расчёт или то, что он так тщательно прячет за каменной маской?

Добавляйте книгу в библиотеку и следите за продолжением! И не забывайте дарить истории сердечки! Нам с музиком будет очень приятно!

История брата Мадины Мурада лежит здесь:

Мадина

Время сжимается, превращаясь в сплошной быстрый и жесткий переполох.

Слово Айше «Сейчас!» действует на девушек, как удар кнута. Их действия превращаются в отлаженный механизм.

Мою шелковую ночнушку снимают одним плавным движением. Застываю, чувствуя холодный воздух на коже, но стыда нет — только напряжение и концентрация.

Мне вручают грубый комплект нижнего белья, затем такое же простое серое платье служанки. Ткань жесткая и непривычная.

Пока одна натягивает его на меня, другая уже распускает мои уложенные волосы и быстрыми движениями собирает их под темный невзрачный платок, закрывающий половину лица.

— Коробку! — резко прошипела Айше.

В этот момент дверь с грохотом распахивается. На пороге, как разъяренная фурия, застывает тетя Зухра. Ее маленькие злые глазки с ненавистью выхватывают меня из полумрака.

— Что это за безобразие?! Почему невеста не в свадебном наряде? Где платье? — ее визг режет слух.

Сердце проваливается в пятки. Все кончено. Но Айше разворачивается к ней с идеально спокойным лицом.

— Личный приказ господина Газали, — ее голос бархатный, медовый. — Сначала подарок. Для особого благословения. Мы как раз собираемся его примерить.

Она делает едва заметный жест рукой за спиной. Девушки мгновенно заслоняют меня от взора Зухры своими телами, пока я стою в этом жалком сером платье. Вижу, как тетя колеблется. Авторитет жениха оказывается явно сильнее ее подозрений.

— Ладно. Только быстрее. Опоздаем на церемонию, а это недопустимо, — ворчит она и, бросив на меня последний подозрительный взгляд, уходит, не закрывая до конца дверь.

В комнате повисает тяжелое молчание. Айше резко выдыхает.

— Быстро, — ее шепот срывается от напряжения. Девушка буквально впихивает меня в туфли служанки. — Пожалуйста, госпожа.

Я дрожащими руками поправляю платок. В это время из той самой коробки, будто фокусник из шкатулки, поднимается другая девушка.

На ней уже надета точная копия моего свадебного платья. Одна из девушек накидывает на нее тяжелую, расшитую золотом паранджу с плотной сеткой, скрывающей лицо. Теперь она невеста.

А я лишь безликая служанка.

— Выводим, — командует Айше и хватает меня за локоть. Ее пальцы холодные, как лед. — Все будет хорошо. Доверьтесь мне.

Мы выходим в коридор. Идем быстро, но не бежим. Опускаю голову, стараюсь идти походкой служанки, сгорбившись.

Сердце колотится так громко, что мне кажется, его стук слышен всему дому. Из-за угла доносится мужской смех. Охрана Газали, их я узнаю по акценту. Они проходят в нескольких метрах, и я замираю, ожидая вопросов, грубой руки на своем плече.

— Эй ты! — раздается окрик сзади.

Я не оборачиваюсь, ускоряя шаг. Это старшая служанка, краснолицая, вечно всем недовольная.

Айше притормаживает, блокируя ей дорогу.

— Мать невесты срочно требует ее в покои. Истерика, не может успокоить. Церемония под угрозой, — бросает она на ходу, и мы снова идем, почти бежим.

Черный ход. Холодный влажный воздух пахнет моющими средствами. Он кажется мне самым сладким ароматом на свете. Айше распахивает тяжелую дверь, и я выхожу на улицу, на утренний, еще прохладный воздух.

На обочине ждет серая неприметная машина. И мужчина. Огромный. Его плечи кажутся шириной с дверной проем. Лицо со шрамом, непроницаемое, каменное. Он стоит у открытой задней двери, его взгляд, быстрый и острый, как лезвие, сканирует улицу.

Он видит меня. Наши глаза встречаются на долю секунды. В них нет ни тепла, ни приветствия. Только сосредоточенность.

— Голову ниже. Быстро, — его голос низкий, твердый, уверенный. Это не просьба, а приказ.

Айше буквально вталкивает меня на заднее сиденье. Падаю на кожаную обивку, вся дрожу, словно в лихорадке.

И прежде чем я успеваю что-то понять или почувствовать, его рука — большая, сильная, с шершавыми костяшками пальцев, хватает меня за локоть.

Хватка железная, несокрушимая, но в ней нет грубости. Она быстрая, точная, почти… бережная. Мужчина просто направляет, помогает мне сесть удобнее, и в этом движении есть странная, неожиданная забота. Как будто он думает, что я хрупкая вещь, которую можно повредить.

Дверь захлопывается. Я слышу, как он что-то коротко говорит Айше. За рулем женщина с умными спокойными глазами.

— Всё в порядке, детка, — мягко говорит она, оборачиваясь. — Ты в безопасности. Сейчас отвезем тебя в тихое место. Больше никто не посмеет принудить тебя.

Машина еще не тронулась, но мотор работает. Водитель смотрит на мужчину, ожидая команды.

Тот делает шаг к моей двери, и я, повинуясь внезапному порыву, дрожащими пальцами нахожу кнопку и опускаю стекло.

Он смотрит на меня темными внимательными глазами.

— Мой брат… — начинаю я, и голос дрожит.

— Он ждет вас, — отвечает, и его низкий голос кажется удивительно спокойным после всего этого хаоса. — С ним все в порядке.

Киваю, глотая комок в горле. В голове проносится новая мысль. Этот человек только что спас меня, а я даже не знаю, как его зовут.

— Как… как ваше имя? — спрашиваю почти шепотом, боясь показаться навязчивой.

— Багир, — представляется просто, без фамилии, без лишних слов.

Кивнув, он отступает на шаг.

— Пора.

Закрываю окно. Машина плавно трогается с места.

Прижимаюсь лбом к холодному стеклу, глядя, как огромный силуэт на тротуаре становится все меньше и меньше.

Этот человек, Багир, был моим спасителем всего несколько минут, но в его присутствии я чувствовала такую надежность, как будто за каменной стеной.

Теперь я остаюсь одна с незнакомой женщиной за рулем, и новая робкая свобода пугает своей неизвестностью…

Мадина

Мотор урчит, город за окном мелькает быстрыми незнакомыми картинками. Высокие здания, рекламные щиты, чужие лица. Все кажется плоским, ненастоящим, как в кино, в котором я не хочу участвовать. 

Прижимаюсь лбом к холодному стеклу. Меня трясет мелкой неконтролируемой дрожью, будто внутри лютый мороз, хотя на улице светит солнце.

Голос женщины за рулем доносится словно сквозь толщу воды, глухой и далекий.

— Меня зовут Лика. Я психолог. Ты в безопасности, Мадина. Все самое страшное позади.

Я киваю, потому что так надо, но не верю ни единому слову. Самое страшное только начинается. 

Я сбежала. Опозорила семью. 

Бросила мать одну в аду. Что с ней теперь будет? 

Представляю лицо отца, искаженное яростью. Он найдет меня. Уничтожит. 

— Ты в шоке, это нормально, — продолжает Лика, ее голос ровный и спокойный. — Дай себе время. Подыши.

Но я не могу дышать. Воздух обжигает легкие. Зажмуриваюсь и вижу маму. Ее испуганные глаза, влажные от слез щеки. Ее шепот: «Держись». 

Прости меня, мама! Я держусь, но мне так страшно!

Лика везет меня за город и останавливается где-то на тихой улочке перед ничем не примечательным серым домом за высоким забором. Она ведет меня внутрь, ее рука на моей спине кажется легкой и тяжелой одновременно.

Она открывает дверь ключ-картой, мы заходим. Первое, что я вижу — это гостиная. Небольшая, строгая, безликая. Две коричневые кожаные кушетки, стеклянный стол, пустой телевизор на стене. 

Ни картин, ни безделушек, ни намека на чью-то жизнь. Ничто не может порадовать глаз. Воздух пахнет чистотой и одиночеством.

На автомате двигаюсь дальше. Следующая дверь — кухня. Чистая, почти стерильная. Глянцевые белые фасады, хромированная ручка на холодильнике, на столешнице электрический чайник и две чашки. 

Ни крошки, ни капли. Как будто здесь никто никогда не готовил и не ел.

Из кухни - дверь в уборную. Крошечную, с унитазом и маленькой раковиной. Ни коврика, ни полотенец. Голая лампочка под потолком отбрасывает резкие тени.

Лика наблюдает за мной молча, давая осмотреться.

— Ванная и спальня там, — она указывает на узкий коридор. — В этом крыле охранников не будет. Так распорядился твой брат. Камер нет в твоей спальне и ванной. Ради твоего комфорта. Но в остальных комнатах есть. Для твоей же безопасности.

Киваю, полностью осознавая свое положение. Я в клетке, просто прутья теперь невидимы.

Спальня чуть уютнее. Двуспальная кровать с простым бежевым покрывалом, прикроватная тумбочка, платяной шкаф. Я подхожу к шкафу и открываю его.

Дыхание застревает в горле. Внутри платья. Десятки платьев. Справа - привычные кавказские. Из бархата и шелка, расшитые тончайшими золотыми нитями, с высокими воротниками-стойками и длинными рукавами. 

Нежные пастельные тона: персиковый, мятный, лавандовый. Платки из шифона и шелка, украшенные ручной вышивкой. Они такие красивые, родные... и такие чужие. Напоминают мне о доме, откуда я сбежала.

Слева висят «обычные» платья: короткое, черное, облегающее, сарафан в цветочек с открытыми плечами. Робко протягиваю руку и касаюсь кончиками пальцев ткани черного платья. Она мягкая, дорогая. Приятная на ощупь.

Но мне нельзя такое носить. Я мусульманка. Отдергиваю руку, будто обожглась, и отступаю назад. Сердце колотится в груди. Нет. Это не для меня. Это для другой Мадины, которой не существует.

Захлопываю дверцу шкафа и отворачиваюсь, чувствуя прилив стыда. За что? Я не знаю.

— Багир приедет чуть позже, — говорит Лика, стоя в дверях. — Привезет безопасный телефон, ноутбук. Сможешь связаться с братом. А мне нужно отлучиться по делам.

— А мама? — спрашиваю с надеждой. — Я могу позвонить маме?

Лика качает головой, и в ее глазах читается искреннее сожаление.

— Пока нет, Мадина. Сначала нужно, чтобы все улеглось. Это опасно. Для вас обеих.

Я снова киваю, глотая комок разочарования. Конечно. Всегда «пока нет». Всегда «опасно». Моя свобода отныне — это жизнь в четырех стенах, в тишине и ожидании.

Закрываюсь в ванной, умываюсь ледяной водой, пытаясь смыть с себя остатки этого утра. Того дома. Страха и отчаяния. 

Вода стекает по лицу, смешиваясь с тихими горькими слезами. Я поднимаю взгляд на свое отражение в зеркале. Бледное лицо, огромные испуганные глаза. Я чужая самой себе.

И вдруг сквозь пелену отчаяния в памяти всплывает другое лицо: суровое, со шрамом через бровь. 

Багир. 

Его темные внимательные глаза. В них не было ни капли жестокости. Лишь сосредоточенность и сила. И в этой мысли есть странное, необъяснимое спокойствие. Он сдержал слово и вытащил меня. Ему можно доверять.

Острое чувство голода заставляет меня выйти из комнаты. Пустой желудок сводит спазмом. Я должна поесть. Должна заставить себя жить.

Спускаюсь на кухню, все еще ощущая дрожь в коленях. В голове перебираю список простых блюд, которые могу приготовить. Хотя бы чай или яичницу.

Но когда я переступаю порог кухни, воздух меняется, становится плотнее. Понимаю, что я здесь не одна.

Поднимаю взгляд.

И сердце совершает резкий болезненный кульбит в груди, замирая на самом краю пропасти.

Он стоит у окна, спиной к свету, огромный силуэт кажется еще более массивным в тесном пространстве кухни. Багир. Он здесь. 

Замираю на месте, кровь стучит в висках. Взгляд прилипает к полу, к плитке под его мощными ботинками. 

Я не смею поднять глаза. Каждая клеточка моего тела помнит низкий, хриплый, властный голос.

Багир оборачивается. Я чувствую на себе его тяжелый, изучающий взгляд. Стою, опустив голову, как провинившийся ребенок, сжимая влажные от волнения ладони.

Тишина в комнате становится оглушительной…

Мадина

Тишина становится густой, практически осязаемой. Я стою, не смея пошевелиться, чувствуя на себе тяжесть его взгляда. Он пронизывает меня насквозь, заставляет кровь стучать в висках все громче.

— Мадина.

Мое имя в его устах звучит непривычно, низко и немного хрипло. Оно не ласковое, как у матери, и не властное, как у отца. Другое.

Заставляю себя поднять взгляд, преодолевая робость и смущение. Багир стоит, скрестив руки на могучей груди. Он уже не в черном, как утром, а в темно-серой водолазке и простых штанах. Шрам через бровь резко белеет на смуглой коже.

— Ты должна понять правила, — начинает мужчина, и его голос холоден и четок, будто отточенный клинок. В нем нет ни капли тепла, которое я, глупая, возможно, надеялась услышать. — Это не рекомендации, а закон твоего выживания.

Молча киваю, сжимая влажные ладони в кулаки.

— Один шаг за порог без меня или Лики и тебя могут найти. Окна не открывать. На первом этаже решетки, на втором — сигнализация. О любом подозрительном шорохе за дверью или чужой машине под окнами сообщаешь сразу. Мне или Лике. Поняла?

— Поняла, — выдыхаю, и собственный голос кажется мне детским писком.

Его холодность слегка ранит. Багир смотрит на меня как на проблему. На объект, за который несет ответственность.

И это правильно. Единственно верное, что может быть между нами.

Он взрослый, опытный мужчина. Воин, принадлежащий к другому, жестокому миру. А я — невинная девушка, которую он спас по приказу моего брата Мурада. Не более того. Я должна быть благодарна и послушна. И только.

— Думай о нем только как о спасителе, — строго приказываю себе. Но что-то в глубине души: темное и непослушное, уже шевельнулось при виде его силы и звуке хриплого голоса.

— Хорошо, — резюмирует Багир, и его взгляд скользит по мне, быстрый, оценивающий. Он проходит в гостиную и берет маленький, до боли знакомый чемодан. — Твоя мать собрала вещи, рискуя всем.

Он ставит его передо мной. Сердце сжимается от щемящей боли. Мама…

Как же она рисковала! Опускаюсь на колени перед чемоданом, дрожащими пальцами расстегиваю застежки.

Поверх аккуратно сложенных платьев лежит коричневая папка. Открываю ее, и дыхание перехватывает. Мои заявления в университет. Мои учебники по математике и литературе, которые я прятала под матрасом. Она все нашла и сохранила это для меня.

Зная, что я сбегу. Веря, что у меня будет другая жизнь.

Слезы подступают, но на этот раз не от отчаяния. От силы, которую мне дала эта маленькая победа, тихий бунт моей матери.

— Спасибо, — шепчу, прижимая папку к груди и поднимая на Багира сияющий взгляд. — Большое спасибо.

В его темных глазах на мгновение мелькает что-то неуловимое. Не тепло, нет. Но, возможно, легкое одобрение. Кивнув, мужчина выпрямляется.

— Мне пора. Лика приедет к тебе после обеда, — он делает шаг к выходу, и пространство будто расширяется, становится пустым. — Я приеду завтра утром. Проверю, как ты. Ноутбук и мобильный на дне чемодана. Там забиты безопасные номера.

Багир уходит. Так же резко и бесшумно, как и появился. Дверь закрывается, и я остаюсь одна с чемоданом, папкой и гулкой тишиной, которая теперь кажется еще громче.

Вечер тянется мучительно долго. Пытаюсь читать учебники, но буквы плывут перед глазами. Я слышу каждый скрип, каждый шорох за окном.

Одиночество сжимает горло ледяными пальцами. Я в безопасности, но не свободна.

Ночь приносит с собой страх. Я не могу уснуть. Ветви дерева за окном отбрасывают на стену движущиеся тени, и в каждой мне чудится высокая фигура Газали, его пронизывающий взгляд. Вжимаюсь в подушку, зажмуриваюсь, пытаясь прогнать призраков.

Снова в памяти всплывает лицо: суровое, со шрамом. Багир. Его глаза, в которых нет жестокости, лишь стальная решимость и сила. Мысль о нем и его несокрушимой надежности приносит странное, необъяснимое спокойствие. Тревога понемногу отступает, уступая место истощению, и я проваливаюсь в тревожный сон.

Утром просыпаюсь разбитая, но с четким осознанием: я должна жить. Должна собраться.

В ванной я впервые за долгое время внимательно разглядываю свое тело в полный рост. Тощее. Почти мальчишеское. Груди совсем маленькие, бедра узкие. Только глаза: огромные и испуганные, смотрят на меня из зеркала. Во мне нет ни капли женской соблазнительности, о которой говорят в фильмах.

И почему-то на ум приходит он. Багир. Настоящий мужчина, сильный, взрослый. У него, наверное, были женщины. Много красивых раскрепощенных, опытных женщин. Они знают, как обращаться с такими мужчинами, как заставить их взгляд загореться желанием, а не холодной ответственностью.

Мысль обжигает изнутри, заставляет щеки залиться краской стыда. Это грех. Нечестивые, скверные мысли. Приличная девушка не должна так думать о мужчине, о котором она ничего не знает.

Быстро ополаскиваюсь, пытаясь смыть с себя этот стыд.

Торопливо вытираюсь и закутываюсь в халат, стараясь прогнать наваждение. Подхожу к шкафу. Выбираю самое закрытое строгое платье из темно-синего бархата с длинными рукавами и высоким воротником. Повязываю платок в тон, тщательно пряча каждую прядь волос.

Теперь я снова защищена. Я та, кем должна быть.

Спускаюсь на первый этаж на цыпочках, стараясь не шуметь. Из кухни доносится грохот посуды. Значит, Лика уже здесь и готовит завтрак. Делаю глубокий вдох, готовясь к новому дню в заточении.

Но, переступив порог кухни, замираю.

Возле раковины, спиной ко мне стоит не Лика. Широкая спина, мощные плечи, знакомые даже под простой одеждой, напряглись в движении. Он моет большую сковороду, и его движения точны и уверенны.

Багир.

Мужчина оборачивается, услышав мое дыхание. Темные глаза встречаются с моими. На его лице ни тени удивления, будто он знал, что я здесь, чувствовал мое приближение.

— Доброе утро, — говорит он.

Не могу вымолвить ни слова. Я смущена до глубины души. Опускаю взгляд.

Но сквозь смущение, страх и стыд пробивается крошечный теплый росток радости. Он здесь.

И я, против всякого здравого смысла и правил, рада его видеть…

Багир

Возвращаюсь к себе. Квартира встречает пустотой и тишиной. Так и должно быть. Снимаю куртку и вешаю ее на стул. Это единственная мебель, кроме матраса на полу. На кухне газовая плитка и небольшой холодильник.

Включаю ноутбук — источник света и информации. Открываю отчеты, сводки, но буквы плывут перед глазами.

Вместо цифр и планов вижу ее. Мадину.

Ее образ возникает передо мной, яркий и совершенно ненужный.

Как она стояла на кухне в том синем платье. Глаза испуганные, огромные. Взгляд дикого лесного зверька, попавшего в капкан. Но в них была не только покорность. Еще упрямая живая искра. Та, что не гаснет даже в полной тьме.

Чувствую странное копошение в груди. Теплое, давно забытое. Я привык к холоду в сердце. Там уже пятнадцать лет совершенно пусто.

А это новое тепло мешает. Напоминает, что я еще живой. Но мне нельзя быть живым. Нельзя чувствовать. Я этого не заслужил.

Вспоминаю, как вчера наблюдал за Мадиной по камерам в гостиной, когда она первый раз осматривала дом. Девушка двигалась неслышно, на цыпочках, словно боялась разбудить тишину.

Прикасалась к стенам, мебели, изучая свою новую клетку. А я сидел здесь, в этой берлоге и смотрел. Чувствовал себя бесстыдно подглядывающим сталкером. Это было неприлично. Но я не мог оторваться.

Она невероятно красива. Но ее красота не та яркая и наглая, что бросается в глаза. Она тихая, нежная и идет изнутри.

Та, что заставляет смотреть снова и снова. И от этого еще больнее осознавать пропасть между нами.

Мне сорок. Ей восемнадцать.

Пропасть в двадцать два года, полных крови, предательства и смерти. Я для нее чужой, старый, со шрамом на лице и на душе. Лишь орудие, которое послал Мурад для защиты сестры.

— Нельзя, — жестко говорю сам себе, вставая и подходя к окну. — Ты ее охранник. Защитник. И ты не можешь… не имеешь права даже думать об этом.

Набираю номер Мурада. Босс чувствует себя лучше после покушения. Но все равно пока еще в больнице со своей женщиной Яной.

— Как Мадина? — слышу хриплый голос в трубке.

— Обустраивается, — обтекаемо отвечаю, — я приеду, босс?

— Жду.

Еду в больницу.

Мурад лежит в стерильной палате, вокруг провода и датчики. Выглядит уже лучше, чем сразу после покушения.

— Багир, — хрипит он, едва я вхожу. — Докладывай.

Подхожу ближе.

— Мадина в безопасности. Как и сказал, обустраивается. Шок постепенно проходит. Ваша сестра проявила характер, — не знаю, зачем добавляю последнее. Но Мурад кивает, и в его взгляде проскальзывает гордость.

— Хорошо. Слушай меня внимательно. Клим мертв. Яна пока тут, но после похорон Волкова я ее увезу за границу. Она ждет ребенка. Я доверяю тебе, ты мне как брат, Багир. Защити мою сестру, пока все не уляжется. Правила прежние. Никаких чужих мужчин рядом, даже твоих людей. Только ты или Лика. Понял?

— Да, босс.

— Ей нужно все: безопасность, спокойствие, уверенность. Береги ее, Багир. Как… — он замолкает, прокашливается. — Как зеницу ока.

Киваю. Его слово для меня — закон. И не потому, что Мурад — мой босс. А потому, что он прав.

— И второе, — голос Мурада становится тише, но тверже. — Пока дышит этот арабский шакал Газали, ни ей, ни матери не будет покоя. Ликвидировать. Это приказ. А если мой отец вмешается… отправь его следом за благодетелем. Но Мадину в это не впутывай. Моя сестренка и так настрадалась.

Смотрю Мураду в глаза. Вижу, как тяжело ему это говорить. Все-таки Демид его отец. Но тот переступил черту, продав собственную дочь.

— Будет сделано, босс.

— Действуй. — Он закрывает глаза, силы покидают Горцева. Я выхожу из палаты, обдумываю приказ.

Нужно разработать план, узнать все о Газали. Подключу ребят, пусть копают. Все равно пока лучше затаиться без лишних провокаций.

Но прежде, чем я вернусь к Мадине, у меня есть дело. Еду на кладбище. Сегодня годовщина.

Стою у двух ухоженных могил. Воздух пахнет сырой землей и памятью. В руках букет гвоздик…

Возвращаюсь домой из командировки. В голове одна мысль: скорее бы обнять жену и дочь! Лиза наверняка наденет то платье, которое я подарил ей перед отъездом, а малышка Алина сразу повиснет на мне, как обезьянка.

Захожу в наш большой дом. В нем стоит непривычная тишина. Слишком громкая. 

Иду по коридору. На полу темные багровые пятна. Захожу в спальню… 

И нахожу их. Лежащими в луже холодной крови. Любимые глаза, которые я так мечтал увидеть, смотрят в пустоту. 

В тот миг сердце остановилось. Разорвалось на части вместе с моим миром. С тех пор оно не бьется…

Нащупываю цепочку на шее под рубашкой. Обручальное кольцо. Единственное, что осталось от той жизни.

Я смотрю на могилы тех, кого не смог уберечь. Прошлое всегда настигает, верно?

Молча разворачиваюсь и ухожу. Усилием воли успокаиваю трепещущее сердце. Оно ждет возвращения… к ней…

Подъезжаю к дому. Провожу быстрый обход периметра. Никого, хорошо. Прохожу в гостиную и замираю на пороге.

Мадина сидит перед телевизором. На экране ее отец. Его лицо искажено ложным горем и злобой.

— … сбежала со свадьбы… опозорила честь семьи… будет большой политический скандал!

Вижу, как дрожат хрупкие плечики. Слышу прерывистый тихий всхлип. Слезы катятся по щекам Мадины, оставляя мокрые дорожки. Каждая из них вонзает раскаленный нож в мою омертвевшую душу.

Девушка не виновата. А он… этот кусок дерьма заставляет ее чувствовать стыд. Страх.

Подхожу. Сажусь перед ней на корточки, чтобы не напугать.

— Мадина, — шепчу.

Она вздрагивает. В огромных карих глазах столько боли и стыда, что мне хочется разнести этот телевизор вдребезги.

— Он… он говорит, что я… что мы… опозорили… — она задыхается от рыданий.

Я машинально протягиваю руку, но останавливаюсь на полпути. Мне нельзя касаться ее.

— Слушай меня, — произношу, глядя ей в глаза. Я вкладываю в свои слова всю уверенность, но стараюсь говорить мягко. — Ты никого не опозорила. Ты храбрая, ведь выбрала свободу. Это и есть честь. А он… — киваю на экран, — продал свою кровь. У него нет права говорить о чести. Всегда помни об этом.

Мадина смотрит на меня, широко распахнув глаза. Слезы медленно высыхают. Ее дыхание выравнивается. Она ищет во мне опору. И находит ее.

— Правда? — шепчет девушка, и в этом шепоте слышится хрупкая надежда.

— Правда, Мадина, — уверенно говорю. — Я никогда не лгу.

Она медленно кивает, смахивая остатки слез с ресниц. И впервые за все время я вижу в ее взгляде не страх и не стыд, а доверие. Хрупкое, как первый лед, но настоящее.

И я знаю: чтобы сберечь его, я уничтожу любого, кто посмеет к ней приблизиться…

Мадина

Тишина после его слов висит в воздухе, густая и звенящая. Слезы высохли, но кожу на щеках все еще стягивает. Я сижу, физически ощущая призрачное тепло его слов.

Багир прав. Я должна верить.

Но голос отца, его искаженное яростью лицо на экране все еще отравляет мою душу.

Нет, папа не мог… Он строгий, но он мой отец. Он желал мне только добра, чтобы я жила в соответствии с нашими традициями.

Мысль, что папа сознательно обрек меня на унижение в гареме, слишком чудовищна. Я гоню ее прочь, запираю в самый темный угол сознания. Не могу в это поверить. Не сейчас.

Багир встает. Он смотрит на меня, темные глаза изучают мое лицо.

— Хватит на сегодня телевизора, — заявляет, берет пульт и выключает мерцающий экран. Лицо отца исчезает, и я невольно выдыхаю с облегчением. — Тебе нужно отвлечься. Давай я покажу дом.

— Я уже все осмотрела, — тихо говорю, все еще не решаясь поднять на него взгляд.

— Уверена? — слышу, как мужчина улыбается. — Кое-куда ты точно не заглядывала.

Сердце делает опасный кульбит. Что он имеет в виду? Любопытство, живое и назойливое, побеждает осторожность. Я киваю.

— Хорошо.

Багир разворачивается и идет к выходу из гостиной, и я следую за ним, стараясь двигаться бесшумно.

Подходя чуть ближе, я улавливаю его запах. Не парфюм, нет. Чистая свежая кожа, легкий шлейф мыла и что-то еще… мужское, дикое, как ветер в горах. Пахнет силой и безопасностью.

Мне вдруг до боли хочется прижаться губами к его шее, вдохнуть этот запах полной грудью, ощутить эту надежность на кончике языка.

Мысль словно удар тока. Отпрыгиваю назад, будто наступила на раскаленный уголь. Сердце колотится, как бешеное. Всевышний, что со мной? Что это за скверна, нечистые мысли в моей голове?

— Правоверная незамужняя девушка не должна находиться наедине с посторонним мужчиной, — голос отца звучит в голове сурово и неумолимо. — Это грех. Путь к позору.

Сжимаю руки в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь прогнать этот стыд. Но образ и ощущения… они слишком яркие. Я вся горю.

Багир не оборачивается. Не подает вида, что заметил мой испуг. Он просто идет. Но я вся дрожу, как осиновый лист. Чувствую себя грязной, испорченной этими желаниями.

Мы выходим в коридор, и мужчина останавливается перед дверью, которую я раньше считала подсобкой.

— Ты вся ощетинилась, как котенок, — низкий голос раздается прямо над моим ухом. Багир смотрит на меня острым внимательным взглядом. — Что случилось, Мадина?

Я замираю, чувствуя, как краска заливает щеки. Сказать? Признаться? Нет, это невозможно. Не могу вымолвить и слова.

— Ничего, — бормочу, уставившись в пол. — Просто… Я подумала… Как часто вы будете меня навещать?

Спросив это, тут же жалею. В глубине души я знаю ответ, который хочу услышать: «Каждый день. Постоянно». Но моя совесть кричит совершенно противоположное. Нам лучше не видеться часто.

Багир смотрит на меня, и кажется, что видит насквозь.

— Я не буду «навещать», — отвечает. Его тон деловой, отстраненный. — Завтра я перееду в другое крыло этого дома. В комнату для охраны.

Сердце замирает, а потом принимается биться с удвоенной силой. Он будет здесь? Все время? Внутри что-то поет и трепещет от радости, но разум в ужасе. Мы будем жить под одной крышей? Одни?

Я густо краснею, и, кажется, Багир понимает мой румянец совсем не так. Его лицо становится еще более непроницаемым.

— Я получил прямое благословение твоего брата на нахождение рядом, — говорит твердо. — Для меня долг важнее всего. Ты можешь быть спокойна. Для тебя я не мужчина. Я тень Мурада. Когда все это закончится и ты будешь в полной безопасности, я исчезну.

Его слова должны были успокоить. Но они ранят острее ножа. «Я исчезну». От этой перспективы внутри все сжимается в тугой болезненный ком.

Что-то огненное и непонятное пылает в моей душе, я не могу это объяснить, не смею даже мыслями коснуться этого чувства.

Выдыхаю, натягиваю на лицо маску спокойствия и послушания.

— Так правильно, — произношу ровно. — Я понимаю.

Багир смотрит на меня еще секунду, затем открывает дверь. За ней небольшой тренажерный зал. Пахнет чистотой и железом. Это его территория. Мне становится не по себе, и я лишь мельком бросаю взгляд на гантели и штанги.

Багир открывает следующую дверь, и у меня перехватывает дыхание.

Библиотека. Небольшая, но уютная. Полки от пола до потолка, доверху забитые книгами. Воздух пахнет старыми переплетами, пылью и свободой.

— Мурад приказал собрать, твоя мать дала рекомендации, что ты любишь читать, — коротко поясняет Багир, останавливаясь на пороге. — Кое-что я от себя добавил.

Забываю о своем смущении, запретных мыслях, страхе. Захожу внутрь, словно в храм.

Пальцами воодушевленно скольжу по корешкам. Учебники по педагогике и психологии.

Классическая русская и зарубежная литература. Пушкин, Толстой, Диккенс, Бронте. И тут же рядом — современные романы, поэзия.

И вдруг я вижу его. Старый потрепанный томик в синем переплете. «Джейн Эйр» Шарлотты Бронте. Моя тайная любовь. Книга, которую я перечитывала украдкой, пряча под матрасом, находя в ней отражение своей собственной жажды свободы и достоинства.

Беру ее с полки, прижимаю к груди, как старого друга.

— О, — выдыхаю, листая пожелтевшие страницы. Я не могу сдержать восторженной улыбки. — Смотрите, это же Джейн… Как она смогла, такая одинокая и бедная, остаться сильной? И мистер Рочестер… такой суровый, с тайной…, но в нем была и доброта…

Бормочу, полностью погрузившись в воспоминания о сюжете, о борьбе героини за свою любовь и самоуважение. Я поднимаю глаза, чтобы поделиться своим воодушевлением и…

Багир

Мадина стоит среди полок, прижимая к груди потрепанный синий том, и глаза ее горят чистым живым восторгом. В них, кажется, зажглись целые галактики.

Она улыбается, и эта улыбка такая хрупкая, что я чувствую, как что-то давно забытое и мертвое внутри меня с болью оживает.

— О, смотрите, это же Джейн… Как она смогла, такая одинокая и бедная, остаться сильной? И мистер Рочестер… такой суровый, с тайной…, но в нем была и доброта…

Тихий и полный восхищения голос словно вспарывает грудную клетку. Мадина — воплощение той самой чистоты, которую я давно похоронил вместе со своей семьей.

Она не просто красива. Она живая. И эта жизнь манит меня, как огонь мотылька, суля гибель.

Нельзя этого допустить. Я не могу позволить этому пламени опалить и ее, и меня. Долг… лишь он имеет значение.

Резче, чем следует, я обрываю ее бормотание, и голос мой звучит слишком грубо в тишине библиотеки.

— Достаточно! Пора провести детальный инструктаж по безопасности. У меня нет времени на женские романы, Мадина. Лучше обсуди их с Ликой.

Мой голос звучит куда грубее, чем следует.

Улыбка девушки гаснет. Мадину словно окатили ледяной водой. Она опускает взгляд, поджимает губы, и тонкие пальцы судорожно сжимают край платка. Черт!

Я сорвался. Она не заслужила такого отношения.

— Ведь Бронте в эту библиотеку принес именно ты, — безжалостно напоминаю сам себе. — Ее мать внесла книгу в список, но именно Джейн Эйр как-то в порыве ярости бросил в камин Демид. И чем ты лучше этого монстра?

Прокашливаюсь. Я должен извиниться, но сохранить расстояние между нами. Так нужно. Так… правильно.

— Прости за резкость, Мадина. Просто женские романы… не моя стихия. Пойдем в гостиную.

Девушка кивает и послушно идет за мной, опустив голову, как провинившийся ребенок. Она похожа на испуганного зверька, которого только что приручили, а потом нечаянно спугнули. Чувство вины съедает меня изнутри.

В гостиной я усаживаю Мадину на диван и начинаю инструктаж. Говорю жестко, уверенно, выкладывая всю суровую правду о ее положении.

— Никаких звонков матери и сообщений в социальных сетях. Даже старым подругам. Один неверный шаг, одна случайная фотография и Газали выйдет на след. Твой отец уже использует все свои связи, чтобы найти тебя. Они не остановятся, Мадина. Они убьют тебя, чтобы сохранить свою честь, которую сами же и растоптали.

Смотрю на нее, стараясь донести всю серьезность ситуации. Мадина слушает, не поднимая глаз, лишь изредка кивая. Тонкими пальцами все так же сжимает платок. Они у нее очень длинные и изящные.

Мне вдруг до боли хочется взять ее руку в свою, успокоить, согреть. Сказать что-то ласковое. Но вместо этого я начинаю говорить жестче.

— Все поняла? Это не игрушки. Цена ошибки — твоя жизнь.

— Поняла, — шепчет, не поднимая взгляд.

Мне снова становится стыдно. Но я понимаю, что если буду мягок, случится непоправимое.

Она молода, невинна, ее сердце ищет опору. А я единственный мужчина рядом.

Мадина может увлечься, привязаться. И я могу. Но Мурад доверил мне свое сокровище не для того, чтобы я его осквернил…

Прошло пять лет после того, как я потерял жену и дочь. 

Пять гребаных лет, превративших меня в машину для убийств. Или я всегда был таким? И спокойная тихая жизнь — лишь иллюзия?

Я ищу тех, кто отдал приказ. Уверен, что это привет из прошлого. Когда я служил в личной гвардии олигарха Аслана Жантиева. 

Но вещи, которые я видел, сломали меня. Я ушел.

Сейчас выслеживаю молодого выродка, сынка одного из подручных Жантиева, который балуется, опаивая и насилуя девушек. Он моя жертва. 

Я пью безвкусный виски, не спуская взгляда с ублюдка, как вдруг ко мне подсаживается мужчина. Строгий, с холодными стальными глазами. 

— Багир? — говорит безо всяких предисловий. — Меня зовут Мурад, и у меня есть для тебя работа.

— Я ни на кого не работаю, — отвечаю равнодушно.

— Даже за информацию об убийцах твоей семьи?

Мир замирает. Я смотрю на этого человека и вижу понимание. Словно он тоже потерял кого-то важного.

Мурад молча протягивает мне папку. Открываю ее. Там фотографии, документы. Имена. Те, которые я искал все эти годы.

— Кто ты такой? — спрашиваю хрипло.

— Тот, кто предлагает тебе не работу, а смысл. В мести чести нет. Работай на меня и очистишь мир не только от таких, как он, — Мурад кивает на утырка, — но и от остального мусора.

Смотрю на него. И соглашаюсь. Не из-за информации. 

А потому что впервые за пять лет кто-то видит во мне не инструмент, а человека.

— Багир?

Тихий мягкий голос возвращает меня в настоящее. Смотрю на Мадину. Она бледная и усталая. Я вымотал ее своим инструктажем.

— Я устала. Могу пойти почитать немного?

— Конечно иди…

Она встает, все так же не поднимая на меня глаз, и семенит к выходу. Ее силуэт в строгом синем платье кажется хрупким и одиноким.

Внезапно меня пронзает жестокое понимание: я не хочу, чтобы она уходила. Не хочу оставаться один в этой гулкой тишине.

— Мадина, — окликаю ее хрипло.

Девушка останавливается у лестницы, оборачивается. Огромные карие глаза, полные вопросов и сомнений, встречаются с моими.

— Останься…

Мадина

Останься… 

Слово повисает в воздухе, заставляя мое сердце совершить сальто прямо в груди. Я замираю на месте, как перепуганный заяц, увидевший волка. Ноги прирастают к полу.

Багир опускается на диван. Пружины скрипят под его весом.

— Садись, — говорит, его голос низок, но в нем нет прежней резкости. Он указывает рукой на место рядом с собой.

Я подчиняюсь. Словно во сне опускаюсь на самый краешек, так, что между нами остается почти метр пространства.

Но даже этого расстояния достаточно, чтобы его запах ударил мне в голову, закружил ее, как крепкий напиток.

Мне хочется придвинуться ближе, вдохнуть его полной грудью, и эта мысль такая навязчивая, что дыхание перехватывает.

Несколько секунд мы сидим в тишине. Я сжимаю влажные ладони в кулаки, уставившись на свои туфли.

— Расскажи, — вдруг говорит Багир мягко, нарушая тягостное молчание. — О той книге. «Джейн Эйр». Почему она тебе так нравится?

Поднимаю на него взгляд. Мужчина смотрит на меня без привычной суровости, с искренним любопытством. Сердце вдруг замирает, а потом пускается в пляс.

— Она сильная, — начинаю, и голос сначала дрожит, но с каждым словом звучит увереннее. — Джейн была одна, бедна, никто ее не любил. Но внутри у нее был стержень. Она не позволила себя сломать. И когда мистер Рочестер, ее господин, полюбил ее, она не потеряла себя. Сбежала, когда узнала, что он связан узами с безумной женой. Она предпочла голод и нищету жизни в грехе.

Багир слушает, не перебивая, его взгляд прикован к моему лицу. Это придает мне смелости.

— А мистер Рочестер? — спрашивает он, подперев голову рукой. — Он что, злодей?

— Нет! — восклицаю я, забыв о смущении. — Он был суровым, замкнутым, с тяжелой судьбой. Но под этой грубостью скрывалась добрая душа. Он видел в Джейн не бедную гувернантку, а равную себе. И боролся за нее, как мог. Пусть и неправильными способами.

— То есть, по-твоему, грубость и суровость — это не всегда плохо? — уточняет Багир, и на его губах появляется едва заметная улыбка.

Я краснею, понимая, о ком мы оба подумали.

— Это зависит от того, что скрывается внутри, — тихо говорю. — Если за грубостью честь и желание защитить, то… это можно понять.

Мы молчим. Осмеливаюсь поднять глаза на мужчину. Его шрам не уродлив, это знак испытаний, которые он перенес. Знак силы.

— Спасибо, — вдруг говорит Багир, и его голос снова становится жестким. — Теперь я понимаю, почему эта книга для тебя важна. Но сейчас уже поздно. Пора спать, Мадина.

Сердце сжимается от разочарования. Не хочу, чтобы этот разговор заканчивался.

— Я переночую в соседнем крыле, — добавляет Багир, вставая. — Тебе нечего бояться. Спи спокойно.

Киваю, пытаясь скрыть непослушную улыбку, которая лезет на губы. Он будет рядом. Эта мысль согревает меня изнутри, как глоток горячего чая в стужу.

Поднявшись в свою комнату, захожу в ванную. Долго стою перед зеркалом, изучая свое отражение. Худая, плоская, как доска. Узкие бедра. Нет и намека на соблазнительные изгибы. Вряд ли Багир воспримет меня как женщину.

Паника накатывает волной. Такая, как я, никогда не привлечет такого, как он.

Судорожно натягиваю самую закрытую ночнушку с длинными рукавами и забираюсь под одеяло. Но сон не идет.

Когда я наконец проваливаюсь в забытье, мне снится он.

Багир.

Большие шершавые ладони скользят по моим плечам, сбрасывая ткань ночнушки. Его прикосновения обжигают кожу, но это сладкий пьянящий жар, от которого все внутри сжимается и трепещет. Багир касается моей маленькой груди, и я стону, выгибаюсь, хотя меня учили, что это позорно.

Его губы находят мои, и мир взрывается. Внизу живота рождается странная, тяжелая, пульсирующая волна, которая нарастает, заставляя меня метаться по постели. Это что-то новое, пугающее и невероятно приятное. Я тону в этом ощущении, кричу, но крик застревает в горле.

Просыпаюсь от собственного стона. В комнате темно. Я вся в поту, сердце колотится, как бешеное. А внизу живота влажная, навязчивая, смущающая тяжесть. С ужасом касаюсь пальцами внутренней стороны бедра. Они мокрые.

Что это? Со мной что-то не так?

В панике вскакиваю с кровати и бегу в ванную. Смываю следы своего позора, стараясь не смотреть на себя в зеркало. Но странное щемящее желание не уходит. Оно сводит меня с ума. Хочется чего-то, но я не знаю, чего именно. Освободиться от этого напряжения, но как?

В итоге сажусь на кровать и снова открываю «Джейн Эйр». Читаю до тех пор, пока буквы не начинают расплываться перед глазами. Засыпаю сидя, с книгой на коленях.

Утро. Я открываю глаза и понимаю, что меня накрыли одеялом. Книга аккуратно лежит на тумбочке, а в ней новая бархатная закладка.

Ужас леденит мою кровь. Багир был здесь ночью. В моей спальне, пока я спала. Видел ли он меня? Слышал ли стоны? Видел ли мой позор?

Быстро одеваюсь и спускаюсь вниз. На кухне пахнет кофе и яичницей. Там Лика.

И к собственному ужасу, я чувствую не облегчение, а острое разочарование. Не хочу видеть Лику. Хочу видеть Багира. Слышать его хриплый голос.

— Я падаю все ниже, — думаю с отвращением. — Мои мысли грешны и недопустимы.

— Доброе утро, Мадина! — Лика улыбается мне спокойной улыбкой. — Как спалось?

— Хорошо, — бормочу, садясь за стол.

Мы едим молча. Я хочу поговорить с братом. Как там Мурад? Мы с ним очень долго не общались.

— Мадина, — вдруг говорит Лика, поставив свою чашку на стол. — Расскажи мне о своей жизни. До всего этого. Что ты любила делать? О чем мечтала? Мне нужно понять тебя, чтобы помочь адаптироваться.

Я вздыхаю. С чего начать?

— Жизнь в доме отца… — начинаю осторожно. — Это как быть дорогой фарфоровой куклой на полке. Красиво, чисто, но нельзя сделать ни шага без спроса. Уроки, чтение Корана, рукоделие. Выход в город только с отцом или охранником, и то редко. Платья только закрытые, скромные. Взгляд в пол. Мысли только о будущем замужестве, угодном семье. Я поступила в университет тайком. Отец узнал и сказал, что я опозорила его. Что мое место в доме мужа, рожать детей и слушаться.

Лика слушает, кивая, ее взгляд полон понимания.

— А мальчики? — мягко спрашивает она. — Никогда ни к кому не чувствовала симпатии? Хотя бы тайком?

И тут без моего разрешения в сознании возникает он. Багир. Его стальной взгляд, шрам, низкий голос, который заставляет меня трепетать. Гоню этот образ прочь, чувствуя, как щеки пылают.

— Нет, — отвечаю. — Конечно, нет. Мне нельзя было даже смотреть на посторонних мужчин.

Лика смотрит на меня внимательно и, мне кажется, видит меня насквозь.

— Понимаешь, Мадина, — говорит задумчиво, — сейчас твоя жизнь изменилась. И нормально, если тебе будет нравиться мужчина. Это естественно. Например, я считаю Багира очень интересным. Сильным. Привлекательным. Может, стоит узнать его получше?

Она улыбается, и ее слова вонзаются в сердце, как острый кинжал. Ядовитая ревность обжигает изнутри.

Она? Она хочет сблизиться с Багиром? С моим Багиром?

Багир

В гостиной воцаряется гулкая и давящая тишина. Я остаюсь сидеть на диване, прислушиваясь к отзвукам шагов на лестнице. И к тому, что творится внутри меня.

Буря.

Черт! Мое сердце, этот давно заледеневший кусок мяса, отзывается на Мадину глухой, настойчивой болью. Оно бьется чаще, когда она рядом, и замирает в тоскливом ожидании, когда она уходит.

Эта малышка с глазами газели всколыхнула во мне то, что я давно похоронил вместе с женой и дочерью.

Трясу головой, чтобы прогнать наваждение.

Мне сорок. Мадине восемнадцать.

Она сестра моего босса, Мурада Горцева. Невинна, как утренний снег, а мои руки по локоть в крови. Я не имею на нее никаких прав! Никаких! Даже мысли о Мадине уже предательство.

Резко встаю, диван отвечает стонущим скрипом. Мне нужно занять себя чем-то. Уйти. Выбить эту дурь из головы.

Крыло охраны встречает меня спартанской пустотой. Срываю с себя футболку, скидываю штаны. Захожу в душ, чтобы хоть немного охладиться.

Но даже холодная вода не может успокоить меня и вымыть из головы нежный образ Мадины.

Вспоминаю, как ее взгляд, полный недетского понимания, скользнул по шраму на моем лице. Малышка не испугалась. Не осудила. Она приняла. Как данность.

Она невероятно проницательная для своих лет. Слишком. И это опасно.

Помимо воли мозг выдает картинку: красивое личико, огромные карие глаза в пол-лица. Пухлые, чуть приоткрытые губы.

Член тут же отвечает на этот немой зов. Наливается свинцовой тяжестью, встает в боевую стойку. Я скептически дергаю бровью, глядя вниз.

— Ну и? — хрипло бросаю в пустоту. — Чего стоим? Тут, кроме нас никого нет.

Вывод простой и унизительный: мне нужна женщина. Я больше месяца никого не трахал.

После потери семьи я иногда снимаю напряжение со случайными знакомыми. Без эмоций или фантазий. Чистая механика. Просто животный секс.

Но с Мадиной в моей башке что-то сломалось окончательно.

От одной мысли, как я сниму с нее этот шелковый платок… как рассыплются по плечам темные длинные волосы, у меня яйца сводит от боли.

Блядь, это всего лишь платок! Что же будет, если эти огромные глазищи будут смотреть на меня томно, с искренним, неподдельным желанием…

Рука сама тянется к члену. Обхватываю его, и по спине бегут мурашки. Я не позволяю себе думать ни о чем, кроме ее глаз, губ, волос. Этого достаточно. Большее — это уже оскорбление.

Оргазм накатывает слишком быстро и сокрушительно, оставляя после себя пустоту и горькое послевкусие. Мало!

Смываю сперму с ладоней и понимаю: мне срочно нужна женщина! Чтобы стереть навязчивый нежный образ и не натворить дел. Дожил!

Взрослый мужик, наемник и убийца дрочит на взгляд юной девственницы, сестры своего босса. Совсем крыша поехала.

Вспоминаю психолога Лику. Взрослая, умная, привлекательная женщина. Уже не раз ловил ее взгляд с намеком. Она очень даже не против познакомиться поближе. Нужно будет завтра же пригласить ее куда-нибудь. В бар.

И снять напряжение.

Выхожу из душа, ложусь на голый матрас. Но сон не идет. По коже бегают мурашки. Все мысли заняты Мадиной. Резко сажусь, зарываюсь пальцами в короткие волосы.

Решаю обойти периметр. Хоть какое-то дело. А то так с ума сойду!

Достаю телефон, набираю Николая. Молодой парень, сидит на наблюдении.

— Ник, докладывай.

— Все чисто, шеф. Ночь спокойная, никакой подозрительной активности.

— Продолжай наблюдать. — Отключаюсь.

Обхожу участок. Тихо. Пусто. Возвращаюсь в дом. Ноги сами несут меня наверх, на второй этаж.

Зачем, черт возьми? Но меня туда тянет, словно магнитом.

Останавливаюсь у двери спальни Мадины. Стою, как идиот, слушаю тишину. И тут из комнаты доносится тоненький, словно испуганный вздох:

— Багир…

Сердце падает в пятки. Она зовет меня? Что-то случилось? Аккуратно, бесшумно приоткрываю дверь.

Мадина ворочается в постели, сбив одеяло. В руках зажата та самая «Джейн Эйр». На красивом личике беспокойство, губы шепчут что-то нечленораздельное. Она мечется на постели.

Кошмар приснился?

Подхожу ближе. Осторожно, чтобы не разбудить, забираю у нее книгу. Беру из ящика закладку-ленточку, которую зачем-то купил для нее. Вкладываю между страниц и кладу томик на тумбочку.

И тут взгляд падает на Мадину. Хрупкая, тоненькая. Длинная изящная шея, небольшая грудь, длинные ноги. Она словно обещание. Невинное и оттого еще более порочное.

Фантазия тут же рисует картины, от которых перехватывает дыхание. Как эта ночнушка скользит с ее плеч на пол. Как Мадина смотрит на меня этими огромными глазами, полными доверия и пробуждающейся страсти. Как ее губы…

Сглатываю ком в горле. Руки сами тянутся к ней, но я сжимаю их в кулаки. Нет. Никогда!

Резко наклоняюсь, натягиваю на нее сброшенное одеяло, укутываю плотнее. Ее легкий, цветочный аромат бьет в нос, сводя с ума.

Разворачиваюсь и почти бегу из комнаты, закрывая за собой дверь.

Спускаюсь вниз, направляюсь в свою берлогу. Стою посреди комнаты, рычу как загнанный зверь.

Да. Завтра же я найду женщину. Приглашу Лику, да кого угодно! Нужно сбросить это напряжение. Иначе случится беда.

Иначе я совершу то, за что Мурад меня пристрелит на месте. И будет прав.

Я не могу осквернить ту, которую должен защищать. Даже если это осквернение — единственное, чего жаждет все мое существо…

Мадина

Завтрак затягивается, превращаясь в пытку. Кусок застревает у меня в горле. Лика, доев свою порцию, отодвигает тарелку и смотрит на меня пронзительным, изучающим взглядом. Кажется, эта женщина видит все мои потаенные мысли. Мне хочется провалиться сквозь землю.

— Мадина, давай поговорим о твоей вере, — начинает она мягко. — Это важная часть твоей жизни. Религия для тебя — это в первую очередь правила и запреты или что-то другое?

Я киваю, чувствуя, как на щеках выступает румянец. Говорить о таком с почти чужой женщиной кажется мне кощунством. Но я обязана отвечать.

— Это… основа, — тихо говорю я. — Молитва, очищение, смирение перед Волей Всевышнего… Это даёт покой и порядок.

— А о чем ты просишь Его сейчас? — вопрос застает меня врасплох.

Я замираю. О чем? О безопасности, здоровье мамы и Мурада.

И… чтобы этот странный, сжимающий мою душу жар прошел. Чтобы Всевышний простил мои грешные мысли и сны.

— О разном, — выдыхаю, не в силах сказать правду.

Лика тепло улыбается и кладет свою руку поверх моей. Ее прикосновение легкое, но оно заставляет меня вздрогнуть.

— Твоя вера прекрасна, Мадина. И никто не потребует от нее отказаться. Но некоторые установки, которые привил твой отец… словно цепи. Их придется ослабить, если ты хочешь быть по-настоящему счастливой.

От ее слов мне становится страшно. Это все, что я знаю. Без них я распадусь, перестану быть цельной. Ведь снаружи порочный, страшный мир, в котором я потеряюсь и погибну.

— Но… без них я стану грешной. Как все в этом мире, — мой голос дрожит.

— Грешность этого мира тут ни при чем, детка, — качает головой Лика. — Решать, какой тебе быть, можешь только ты сама. Не твой отец или традиции, а твое сердце.

В этот момент дверь на кухню заходит Багир.

В обтягивающей футболке цвета хаки, через которую проступают могучие мускулы и камуфляжных штанах.

На широком ремне кобура с пистолетом. Вздрагиваю.

Вид оружия всегда вызывал во мне животный ужас. Но сейчас, глядя на Багира, я понимаю: это часть мира, в который я попала. Инструмент защиты.

— Доброе утро, — его низкий голос проносится по кухне, и я густо краснею. В памяти тут же всплывают обрывки того стыдного сна: его шершавые ладони на моей коже, жар… становится душно.

— Багир! — голос Лики звучит слишком оживленно, почти игриво. Она поворачивается к нему, и ее улыбка становится хищной. — А мы тут с Мадиной беседуем о высоком. Присоединишься? Уже успел пробежаться, богатырь?

Она смотрит на него с таким открытым восхищением, что у меня в груди закипает что-то темное и неприятное. Сжимаю пальцы в кулаки под столом.

И самое ужасное не в ее кокетстве. А в том, что Багир в ответ усмехается. Отвечает.

— Только встал, — коротко бросает он, подходя к кофемашине. — Какие планы на день?

Этот простой обмен любезностями между ними ранит меня острее любого ножа. Почему?

Почему-то, как он улыбается другой женщине, вызывает физическую боль? Это все та же тяжесть внизу живота, но теперь она сопровождается тошнотой.

Не могу этого вынести. Мне нужно бежать!

— Мне нужно… дочитать, — лгу я, вскакивая с табурета. Голос звучит резко и неестественно. — Простите.

Вылетаю из кухни, как ошпаренная. В ушах звенит, а изнутри меня разъедает непонятная злость.

— Мадина.

Я замираю, не оборачиваясь. Багир догоняет меня.

— Сегодня после обеда сможешь пообщаться с братом. — говорит, вставая передо мной. Его глаза темны и непроницаемы. — По видеосвязи.

Сердце замирает, а потом заходится в радостном трепете. Мурад! Наконец-то я услышу его голос, увижу, что с ним все в порядке.

— Правда? — стараюсь говорить сдержанно. Сама не понимаю, откуда во мне эта ледяная отстраненность. Ведь внутри я так счастлива.

— Да. Я все организую.

— Хорошо. Я буду готова после дневного намаза.

Кивнув, прохожу мимо него в свою комнату.

Перед глазами стоит картина: его улыбка, обращенная к Лике. Запираюсь в спальне, хватаю «Джейн Эйр», но буквы пляшут перед глазами.

— Он лишь защитник, — сурово говорю я себе. — Тень Мурада. Ты для него — обязанность. Запомни это.

К обеду внутреннее напряжение достигает предела. Я спускаюсь на кухню, чтобы приготовить себе чай.

Но вдруг до меня доносится приглушенный, ритмичный звук. Скрежет, стук металла. Он идет из-за двери в спортзал.

Ноги сами несут меня туда. Крадусь, словно воришка, и приоткрываю тяжелую дверь на сантиметр.

И замираю.

Багир стоит спиной ко мне, он лишь в низких спортивных штанах. Его спина — это рельефный рисунок из мощных мускулов, играющих под кожей цвета темной бронзы.

Он яростно, с низким рыком, поднимает перед собой тяжелую гирю. Каждое движение отточено, наполнено звериной силой.

Покрытая шрамами кожа лоснится от пота, который стекает по впадине вдоль позвоночника, исчезая под тканью штанов. Его тело — воплощение дикой, первобытной и совершенной мощи.

Я не могу оторвать взгляд. Во рту пересыхает. А внизу живота вспыхивает знакомый, влажный и пугающий жар. Он пылает, нарастает, заставляя меня сжимать бедра.

Мысли путаются, в голове шум. Я хочу… хочу… не знаю, чего. Прикоснуться к этой силе. Ощутить ее на себе. Раствориться в ней. Но внезапно над ухом раздается голос Лики.

— Мадина? А что ты здесь делаешь?

Багир

Завтрак превращается в самую изощренную пытку.

Сижу за кухонным столом, вроде бы слушаю, как Лика что-то оживленно рассказывает о новом методе арт-терапии. Киваю и делаю вид, что мне интересно. Но взгляд предательски снова и снова соскальзывает с ее милого лица на Мадину.

Лика красива, сексуальна, уверена в себе. Все, что нужно взрослому мужчине для простого, ни к чему не обязывающего флирта. Но когда я смотрю на нее, внутри тишина и пустота. Мертвый штиль.

А потом я снова смотрю на Мадину.

Она сидит, сгорбившись над тарелкой, будто хочет стать невидимкой. Огромные карие глазищи, обычно такие живые, сверлят поверхность стола. И в них я читаю обиду. Острую, как лезвие. Она видит, как я общаюсь с Ликой. И это ее ранит.

От немой боли в глазах девушки у меня в груди сжимается холодный и тяжелый ком. Черт! Это не должно меня волновать. Я должен быть равнодушен. Но ее обида режет меня по живому, заставляя чувствовать вину, которую я не заслужил и не просил.

— Так правильно, — сурово напоминаю себе. — Мне ее нельзя. Я ее защитник. Тень Мурада. И точка.

— Багир, а ты что думаешь? — голос Лики вырывает меня из тягостных раздумий.

Моргаю. Просто смотрю на нее, не понимая вопроса.

— О чем?

— Я предлагаю свозить Мадину в парк через пару дней под усиленной охраной, конечно. Смена обстановки пойдет ей на пользу.

— Нет, — отвечаю резче, чем нужно. Брови Лики ползут вверх. В ее глазах интерес, смешанный с вызовом. Она начинает флиртовать, кокетничать. — Слишком рано. Газали мог оставить здесь своих шакалов. Пока не будет полной чистки, ни о каких прогулках речи быть не может.

— Какой ты суровый, — тянет она, облизывая пухлые губы. Ее взгляд скользит по моим плечам, груди. Откровенный, приглашающий. — Всегда только работа, опасность. А когда отдых? Ты о себе вообще думаешь?

Лика — именно та женщина, которая мне нужна, чтобы стереть из памяти хрупкий образ Мадины. С ней можно спустить пар. Тело должно откликаться, но… Заставляю себя улыбнуться. Сделать шаг навстречу.

— Отдых? — повторяю, и голос звучит фальшиво. — Может, завтра? В баре. Обсудим… все, что угодно. В том числе… отдых.

— О, это звучит многообещающе, — Лика улыбается, и в ее глазах вспыхивает огонь.

А вот внутри меня ничего. Ни единой искры. Нигде ничего не шевелится. Только тяжесть и осознание собственного лицемерия.

В этот момент Мадина резко встает. Ее стул с грохотом отъезжает назад.

— Мне нужно… дочитать, — бросает она, и ее голос звучит надломленно. Не глядя ни на кого, она вылетает из кухни.

Вина накатывает мощной волной. Я видел, как она сжалась, услышав мое приглашение Лике. Черт побери! Но так же правильно, мать вашу!

— Что с ней? — удивленно разводит руками Лика.

— Шок, — отрезаю, поднимаясь. — Адаптация. Не лезь к ней с расспросами.

Не глядя на психолога, выхожу в коридор. Мадина уже на полпути к лестнице.

— Мадина.

Она замирает, словно испуганный зверек, но не оборачивается. Тонкие плечи напряжены.

— Сегодня после обеда, — говорю я, подходя ближе, — сможешь пообщаться с братом по видеосвязи.

Она медленно поворачивается. И в ее глазах, еще секунду назад полных боли, вспыхивает чистый яркий огонек радости. У меня перехватывает дыхание. Мадина похожа на ребенка, которому подарили целый мир.

— Правда? — шепчет она.

Но почти сразу же ее лицо снова становится холодным и отстраненным.

— Хорошо. Я буду готова после дневного намаза.

Малышка разворачивается и уходит. Ее холодность бьет больнее, чем любая обида. Я стою, сжав руки в кулаки, и чувствую, как почва уходит из-под ног. Что, черт возьми, со мной происходит?

Вернувшись в свое крыло, пытаюсь работать. Проверяю отчеты от Николая. Газали, оказывается, уже укатил к себе на родину. Но оставил здесь группу своих головорезов. Они работают на Демида. Отец продал дочь, а теперь помогает жениху ее найти и, судя по всему, уничтожить.

Я отправлю их в ад! Лично!

Но даже ярость не может вытеснить из головы образ Мадины. Это не просто влечение. Что-то глубже. Темное, цепкое чувство, проросшее в самое сердце. Я боюсь этого. Оно опаснее любой пули.

Нужно спустить пар. Выбить эту дурь из головы физической нагрузкой.

Иду в спортзал. Скидываю футболку. Беру гирю потяжелее. Пытаюсь болью выжечь Мадину из своего сознания. Железо послушно, оно не предаст.

И вдруг… я чувствую ее взгляд. Он скользит по моей спине. Полный любопытства. Мадина стоит за дверью и смотрит. Касается меня этим взглядом.

И мне это нравится. Дико, порочно. От ощущения ее пристального взгляда кровь приливает к паху, заставляя член напряженно пульсировать. Я продолжаю работать, выкладываясь еще больше, демонстрируя грубую силу.

Пусть видит. Пусть боится. Или… пусть хочет.

Вдруг снаружи доносятся голоса Лики и Мадины. Резко обрываю подход, набрасываю полотенце на плечи и выхожу.

Мадина стоит бледная, как полотно. Огромные глаза полны стыда и страха. Увидев меня, она вся вздрагивает, словно пойманная на месте преступления, и пулей вылетает в коридор.

Лика смотрит ей вслед, задумчиво покачивая головой. Затем разворачивается ко мне.

— Кажется, твоя подопечная созрела, Багир, — тихо говорит, и в ее голосе нет ни кокетства, ни злорадства. Только констатация факта. — И ей, похоже, нравишься именно ты.

Я стою, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Эти слова не радуют. Они повергают в леденящий ужас. Потому что Лика права.

И потому что в самой глубине мертвого сердца я безумно рад это слышать…

Мадина

Пулей взмываю на этаж и влетаю в спальню. Запираюсь, прислоняюсь спиной к прочной двери и замираю.

Сердце бешено колотится где-то в висках, готовое выпрыгнуть из груди и умчаться прочь. Щеки пылают огнем.

А в голове одна-единственная ужасная мысль: он видел! Багир понял! Он знает, что я стояла и смотрела, как он занимается… подсматривала, как порочная девка. Но я просто не могла оторвать взгляд!

Всевышний! Что со мной творится? По щекам катятся предательские слезы, я обнимаю себя за плечи, будто пытаясь удержать цельной, и медленно сползаю на пол. Нельзя мне так!

Пялиться на полуголого мужчину неприлично, грешно! Неужели я… неужто я такая же, как все те женщины, о которых с таким презрением говорил отец?

— Ну почему мне нельзя пойти? — вслух вздыхаю я, глядя, как папа ловко повязывает галстук перед зеркалом. — Это же просто спортивный клуб! Я могла бы подкачаться… стать красивее.

Я ведь совсем худющая, кожа да кости. Мой будущий муж, если осмелится меня обнять, весь в синяках ходить будет!

— Потому что только шлюхи надевают обтягивающую одежду и трясут своими прелестями, соблазняя мужчин, — его голос холоден, как сталь. — Твоя задача не мышцы качать, а детей рожать. Запомни раз и навсегда. Ты должна быть послушной. И смотреть на мужчин тебе тоже не положено. Выйдешь замуж, будешь на мужа одного любоваться. Все остальное — страшный грех, Мадина.

— Но, папа…

— Я всё сказал! — рычит он и, не оборачиваясь, выходит из гостиной.

Неужели я и вправду шлюха? Потому что в моей голове роятся эти порочные, непотребные мысли о Багире?

Мне нужно молиться! Умолять Всевышнего, чтобы он вырвал из моего сердца и памяти этот навязчивый образ взрослого, запретного для меня мужчины! Мне нельзя! Нельзя!

Но так хочется…

Я вскакиваю на ногу и бегу к кровати, но тут же замираю у окна.

К нашим воротам плавно подкатывает черная большая машина с тонированными стеклами. Из нее молча, словно тени, выходят трое кавказцев в камуфляже. Ох!

Они медленно осматривают территорию. И вдруг взгляд одного из них, тяжелый и пристальный, поднимается прямо к моему окну. Пугаюсь и отскакиваю, прячась за складками шторы. Зажимаю рот ладонью, чтобы не вскрикнуть.

Краешком глаза продолжаю наблюдать.

Что делать? Они за мной? От страха тело деревенеет, не могу пошевелиться.

И тут…

Вижу, как из дома выходит Лика. На ней лишь тонкая майка и короткие шорты. Всевышний, что она делает?! Они же опасны! Вон, на поясах пистолеты!

Во все глаза смотрю на психолога. Та смело открывает калитку и выходит за забор.

Мужчины тут же поворачиваются к ней. Естественно! Она ведь очень красива… Стройные ноги, упругая попа. Грудь третьего размера. Белые длинные волосы ниспадают на плечи.

Продолжаю следить, затаив дыхание.

Лика небрежно откидывает волну светлых волос и подходит к ним ближе. Мужчины всецело переключаются на нее. Она выгибает спину, словно кошка, накручивает прядь на палец… что-то им говорит. Кавказцы переглядываются, ухмыляются.

Мерзко… Похабно…

Но ведь порядочный кавказский мужчина не имеет права вести себя так! Не только женщины должны быть верными и чистыми. Для мужчин тоже есть правила! А эти, хоть и с бородами, смотрят, как похотливые животные.

Багир не такой. Он даже флиртовал как-то сдержанно… От этих мыслей в груди разливается жгучий жар ревности. Не хочу вспоминать, как они с Ликой договаривались пойти в бар!

А что потом? Выпьют и поедут в отель? И дальше…?

Он будет ее касаться и целовать? Сжимать ее бедра огромными ладонями? Заставлять ее стонать?

Ядовитое чувство сжимает горло, душит. И я вдруг с ужасом ловлю себя на мысли: хочу, чтобы Лики не было. Чтобы она просто исчезла! И остались только я и… он…

Движение за окном вырывает меня из плена грешных мыслей. Пока трое в камуфляже обступают Лику, со стороны, словно из-под земли, возникает Багир. Несколько резких сокрушительных ударов и враги, не успев опомниться, уже лежат на земле.

В руке у Лики пистолет, Багир кому-то звонит. Его лицо напряжено и сурово. Какой же он… мужественный! А Лика ведет себя так спокойно, будто для нее это обычное дело.

Больше не могу смотреть на мертвые тела. Разворачиваюсь и бегу в ванную. Меня выворачивает наизнанку. Паника, наконец, вырывается наружу, скручивая внутренности в тугой болезненный узел. Опорожняю желудок, пока силы окончательно не покидают меня.

И вдруг раздается тихий стук. Багир…? Это он!

Торопливо полощу рот и выскакиваю, распахиваю дверь.

— Лика? — выдыхаю, и разочарование горьким комом встает в горле.

— Могу войти? — тихо произносит. — Знаю, не меня ты ждала. Он уехал… разбираться.

Впускаю психолога в спальню. Она мягко опускается в кресло.

— Он… он их убил? — тихо, почти шепотом спрашиваю я, семеня к кровати.

Лика лишь коротко кивает.

— Приказ Мурада Демидовича вполне конкретный: уничтожать всех, кто посмеет к тебе приблизиться. Твой отец, судя по всему, прочесывает страну, каждый уголок. Этот отряд был похож на разведку. Теперь главное, чтобы их отсутствие заметили как можно позже.

— Но как?

— Багир спец, он все уладит. Но, Мадина… — Лика смотрит на меня пристально, — я хочу поговорить с тобой. Серьезно. Как женщина с женщиной.