Банальная история, или Олька с принцем на белом коне

С самых ранних лет Олька Завирко ничего особенного от жизни не ждала.  Ибо лет в  семь, задав  своему вечно пьяненькому отцу сакраментальный вопрос, подсмотренный ею в каком-то взрослом фильме - «в чём смысл жизни»,- получила его ласково-преласковое поглаживание по голове  и хрипло-пьяненькое: «Не жди, доча, от этой падлы ничего хорошего!» И Олька не ждала. 

Да и некогда было.  Вслед за ней народилось в семье ещё трое, да все неудачные какие – то, болезненные да сопливые: алкогольные парЫ матери с отцом  пропитали знатно новое  подрастающее завирковское поколение.  Но хоть  в этом смысле Ольку миловало: отец с матерью стали закладывать за воротник  уже после Олькиного рождения, когда в одно мгновение оказались  без работы: машиностроительный завод, гигант и миллионщик,  в девяностые  годы вдруг приказал долго жить. Водка – она такая, забирает людей к себе медленно, но верно. Хотя славное советское прошлое  и наличие внутри каждого человека, выросшего в эпоху  яркой пионерии,   ничем не выводимой совести удерживали семью Завирко на плаву.  Мать с отцом, помыкавшись в пьяном угаре,  устроились в ЖКХ – он  подсобным рабочим, она  дворником. И жизнь более или менее наладилась.   

Олька же, перешагнув порог десятилетия, вплотную занялась братьями и сестрами, забрав с родительских плеч  большую часть детских забот. И, странное дело, этим не тяготилась.   По кружкам и секциям Олька не ходила – в девяностые годы это стало платным удовольствием, но отдушину все–таки заимела: палисадник перед их стареньким пятиэтажным домом Завирко забрала себе в личное пользование.  В этом палисаднике у Ольки росло всё:  и цветы, и    кусты смородины с крыжовником, и даже  сортовые помидоры. Периодически несознательные граждане пытались покуситься на Олькину вотчину, но встречали такой недетский отпор, что со временем экспроприация Олькиных насаждений прекратилась, а соседки, получившие от родного государства клочок земли в шесть соток, приходили  с завидным постоянством к Завирко, чтобы получить  авторитетную консультацию по выращиванию дачных культур.

   Серьезной и деятельной росла  Олька. 

 - Тимоха! – слышен был на весь двор ее зычный голос. – А ну, марш домой!  Тебе ещё домашку делать!

 - Ну, Лё-о-оль!  - обиженное сопение младшего отпрыска   раскатилось по двору. – Ну, я ещё немножко погуляю… Можно? А? Немножечко?!

 -  Нет! – рявкала Олька, закрывая фрамугу.

И всем жителям пятиэтажки, слышавшим этот диалог, становилось понятным,  что вместе с завирковским отпрыском делать домашку пойдет и  вся мелковозрастная дворовая шпана.  Потому что  у Ольки не сорвёшься.   Не послушаешься с первого раза – прибьет.

 - Людк! – вечером на лавочке интересовались местные бабульки. – Мабудь Ольке скоро замуж? Вон какая она у тебя вымахала, кровь с молоком!

 - Какое замуж?! – искренне удивлялась мать. – Лёля еще и не нагулялась совсем. Всё  с младшими возится.  Иногда, думаю, что и не мать я им совсем... 

  - А ты познакомь Ольку- то с Серегой Климентовым.

 - Каким Климентовым?

 - Из шашнадцатова дома. Ивана Савельевича сынок! Парень хорош, я тебе скажу! Золотой парень!!! И красивый, и умный, и машина есть!

 - Да ну! – расстроенно тянула мать. -  Разишь ж её уговоришь? Фыркнет только и отвернется…  Ну её! Пусть сама думает! Она у меня самостоятельная давно.

 - Ну да… Ну да,  - кивали податливо соседки, и на том разговор об Олькином будущем прекращался.

 А дома Олькин отец, разделяя опасения своей супруги насчёт дочкиной  женской неприкаянности в целых восемнадцать лет, успокаивал:

 - Не бойся, Люда!  Как говорится, нашу Дуню и на печи найдут!

В тот год Олька, благополучно окончив  школу,  пошла на заочку  в нацтехноложку на факультет дизайна архитектурной среды, а заодно, одним  днём, счастливо  устроилась на полставки «девочкой подай – принеси» в   новую, небольшую, но,  по отзывам, стабильно работающую фирму под странным названием «ГродинКа». На собеседовании, куда по случаю заглянул генеральный  директор этой фирмы, облапив масляным взглядом сочную Олькину фигурку с солидным декольте, она со всей серьезностью заявила, что  готова пахать на ниве капиталистического труда  без  сна и отдыха, но только до тех пор, пока ей, как представителю рабоче-крестьянского народа,   будет выказано  человеческое уважение  в виде приличной зарплаты и отсутствия всяких домогательств сексуального и около сексуального характера.

На вопрос явно развеселившегося молодого зама с самыми красивыми синими глазами, которые Олька когда–либо видела в своей жизни, от кого юное дарование ждёт сексуального подтекста, она ничего не ответила, лишь многозначительно повернулась в сторону застывшего генерального и тяжело выдохнула, поджав нежный розовый рот. Синеглазый зам расплылся понимающей  голливудской улыбкой, а генеральный, полыхнув краской,  неловко удалился, буркнув на прощание, что,  все вакансии уже заняты. 

Но Ольку всё-таки взяли. Хотя новый начальник, которого звали Роман Владимирович,   долго веселился, не скрываясь. Этот холёный буржуа подвел Ольку к секретарю и, скалясь, попросил:

 - Ириш, оформи– ка  мне эту очаровательную маргиналку.

Олька тогда только икнула. Она не поняла, похвалили её или  мягко приземлили. Но молодой зам безмятежно сиял, окидывая её взглядом ироничным, но  без всяких там глупостей. Не обидно, в общем. И Олька решила, что надо оформляться.  И  улыбалась,  идя домой, вспоминая синеокого зама лет двадцати семи, подмигнувшего ей на прощание. Эх! 

А после засадила палисадник сортовыми астрами и Агератумом невероятного голубого цвета.

 И вот  теперь, отчего – то  сказочно счастливая, она сидела в своём палисаднике  среди сортовых крупных  цветов и слушала  из старенького приёмника  новую зажигательную песню, негромко подпевая:

 - Красивая любовь,

Но её не перепишешь сначала,

Север и Восток,

Мы с тобой далеки, как снег и пламя…

Из окошка  первого этажа высунулся Тимоха:

 - Лёля, а холодильнике только суп,  - заявил он обиженно и шмыгнул носом, явно  и привычно  ожидая, что сестра  сорвётся с места   резко и сразу. Но та словно не слышала, закрыв глаза и напевая.

 - Лёль! – уже громче, но снова  жалостливо заныл стервец. - Нууу, только су-у -уп!  Лё-о-оль!

Завирко вздохнула и даже уже потянулась туловищем вперед, открывая глаза, как резкий голос соседки с пятого этажа, девки высокомерной и,  по Олькиным меркам, вполне себе обеспеченной и самостоятельной, прервал всякое её движение.

 - Давай, давай, мать многодетная! Шагай кормить своих оборвышей, а то больше некому! – и резкие,  вбивающие в асфальт звуки  высоких каблуков застучали по вискам.

 Завирко поморщилась:

 - Шагай отсюдова, Нин! – сказала она медленно, с оттяжкой.-  Сейчас ведь встану… Сама знаешь, у меня рука тяжёлая…

  - Ой, ой! – не испугалась соседка. – Бегу и падаю.

И фыркнув, юркнула в подъезд, на прощание хлопнув железной  дверью посильней. Бах! Олька расстроенно открыла глаза. Чудесное настроение улетучилось.

 - Вот падаль! И что ей нужно!

Завирко  поднялась с маленькой лавочки, отряхнула джинсы,  выключила приёмник и подала его  в форточку помрачневшему брату.

 - Я ей дверь подожгу, - свел брови малолетний бандит.

 - Я тебе подожгу! – рявкнула Олька на брата.

 - А что она?! - крикнул тот расстроенно.

 - У неё со мной тёрки, Тимош, вот она и злобствует. Не обращай внимания!  Макароны с сосисками будешь? 

Брат радостно закивал, вылез назад, чуть не свернув фрамугу, и побежал ставить чайник на газовую плиту. А  Олька  тем временем неторопливо вышла из палисадника и прикрыла  маленькой  цепочкой импровизированную  низкую дверь из остатков заводской сетки. Девушка  замешкалась немного, как вдруг голос  мужской, приятный, позвал её аккуратно и невероятно вежливо, как никто и никогда не говорил в её окружении. 

 - Девушка, будьте любезны, пожалуйста, подскажите, где пятый подъезд?

Олька развернулась, чтобы ответить, но не смогла.  Принц. Таким должен быть самый настоящий принц из сказки. Вот таким, как этот юноша.  

 - Девушка?

Принц улыбался вежливо и вполне искренне.

 - Девушка…

  - Тонкая работа… - Олька вздохнула.

 - Что? – не понял её принц.

 -  Вот что значит порода, говорю…

  - Что? – принц явно уже жалел, что обратился  с вопросом к этой странно говорящей девушке.

 - Пятый подъезд – это здесь, -  не стала больше мучить собеседника Завирко,   сразу смиряясь с тем, что ей такое счастье не светит. – Нинка уже  на себя весь флакон  ванючей Шанели извела. Готовится, значит.

Принц рассмеялся, обнажая ряд умопомрачительно белых зубов с  острыми,  немного неровными, но очаровательно  пикантными клыками:

 - Конкурентки?

Олька подкатила глаза:

 - Куда мне… - неровный клык незнакомца  отчаянно хотелось лизнуть.

Принц   обдал Ольку тёплым, оценивающим взглядом, но ничего не сказал. Подошел ближе:

 - Красиво…

 - Нинка ждёт…

 - Да, конечно. Спасибо за помощь…Увидимся?

 - Ну, если Нинка - это надолго, то увидимся.

Принц снова рассмеялся:

  - Что ж….

 И проходя мимо к подъездной двери, слегка мазнул  длинными аристократичными пальцами  по Олькиной щеке:

 - До встречи, конкурентка.

 - В гостях у сказки, блин, - прошептала ему вслед Завирко. 

В окне снова появился  насупленный Тимоха:

 - А вода, между прочим,   уже вскипела!

Олька  потянулась:

 - Иду! Иду, лихо ты мое!  Не  ворчи! А макароны уже давно пора самому научиться варить!  Детский сад где? 

 - Мультики у бабы Шуры смотрят. Позвать?

 - Позвать…

***

Принц из  Олькиной сказки, а в миру Олег Георгиевич  Гаарен, или,  как  настойчиво утверждала его мама Изольда Юрьевна, - барон фон Гаарен,  подающий надежды хирург-аспирант Санкт–Петербургского государственного университета, старейшего учебного заведения страны, ведущего свою историю аж с 1724 года,   в том момент, когда Олька Завирко усаживала за стол разновозрастную голодную толпу мелких родственников, занимался важным и нужным мужским делом – повышал кровяное давление  незабвенной, растрёпанной донельзя Нинки Николаевой путём  ритмичных, проникающе-поступательных движений.  Устроились они, с Нинкиной точки зрения,  не очень удобно – на   широком подоконнике – и латунная щеколда немилосердно впивалась теперь при каждом стремительном мужском движении прямо в нежный женский копчик.  Старая оконная рама испуганно потрескивала, Нинка замирала то ли от удовольствия, то ли от страха (очень не хотелось вывалиться из окна),  и лишь энергичный принц чувствовал себя превосходно, властно вцепившись холёными крепкими пальцами  в голые,  теплые бёдра Николаевой. Принц любил это дело и никогда  не жалел на него времени, но вот сегодня, периодически и так  не кстати, перед глазами  всплывала  чудесным воспоминанием нежно-розовая, чуть припухшая губка  белокурой незнакомки. Эта губка была столь соблазнительна, что  мужской марафон, бурно излившись,  прекратился довольно-таки стремительно.

Нда… Что ж ты подвёл–то так своего хозяина, друг любезный?! Но друг любезный ничего не ответил, а поник… ничуть не виновато поник, тем более, что удовольствие, острое, хотя и быстрое, принцем  было получено.

Николаева ещё не успела слезть с окошка, а  принц уже надевал   свои шикарные кожаные  туфли, кинув из коридора довольное:

 - Всё было чудесно, лапота! Увидимся…

 И дверь была закрыта. С той стороны.

 - Урод! – только и смогла выдавить  расстроенная Нинка, брезгливо ткнув ножкой  лежавший на полу использованный, липкий  презерватив.

Тёплые вечера около Олькиного дома были незабываемыми. За столиком, располагавшимся под кронами старых деревьев на противоположной стороне от палисадника, собиралась мужская братия трёх соседних домов, построенных  буквой «П». Часов с  шести каждого вечера столик волшебным  магнитом манил к себе мужчин всех возрастов,  они часика два – три  неторопливо резались в преферанс,  с  маниакальным удовольствием «расписывая пулечку». Олькин отец частенько занимал место наблюдателя за этим столом, но почти никогда не играл сам: Николаю Ивановичу не удавалось постичь науку штрафов горы, американской помощи,  и, более того,  он всегда немилосердно брал на мизерах.  Когда любители преферанса, закончив игру,  уходили покурить перед  своими подъездами, их место за столом занимала  вся местная маловозрастная шпана. И сразу совсем другая атмосфера начинала витать в воздухе: фальшивый гитарный перезвон,  сигаретный дым, неизменный подкидной дурак и прекрасный русский язык во всей своей альтернативной извращённости. Говорят, даже у видавших виды мужиков уши вяли.  Эту шпану все мало-мальски приличные люди старались обходить стороной, и лишь одна  Олька была им словно мать родная. 

В тот самый день, когда сказка ступила на Олькин порог,  за столом собрался  весь дворовый бомонд.

  - Олёк,  - зычно крикнул  на весь двор Санька  Шпаликов, или Шпала, едва увидев показавшуюся в  распахнутом  кухонном окне Завирко,  - вынеси водички! В горле пересохло!  - и добавил для солидности несколько неприкрытых  эвфемизмов  со смачным плевком сквозь зубы. - Не дай сдохнуть от жажды! 

 Местные сидельцы понимающе переглянулись, скаля зубы. И тут же  в  совместном остроумном, как им казалось,  диалоге превратили водичку в водочку, водочку в самогон,  а самогон в первак, подкидывая вдаль всё новые и новые названия, пока Олька,  появившаяся с железной кружкой и   маленьким пластмассовым ведёрком, полным холодной воды, одним суровым взглядом не пресекла  все  их пространные разговоры. Она шваркнула перед Саньком воду:

 - Кружку в ведро положишь, ведро под окном в палисаднике оставишь, - сказала девушка веско и  еле заметно кивнула собравшимся головой,  поворачиваясь, чтобы уйти.

 - Чё ж так неласково, Оль!- вальяжно  откинулся назад Вован, первый соратник Шпалы и его лучший  друг. – Смотри, как бы   мы не подавились с твоей водички -то. 

Олька обернулась и  окинула его взором, полным  материнского снисходительного превосходства:

 - Не подавитесь, к сожалению!   А то это было бы слишком большой радостью для многих!

Вован осуждающе  покачал головой:

 - Не любишь ты нас, Оля, бл…, не любишь!

 - Кончай примахиваться к ней, щегол,  - это Шпала, уже отхлебнувший немало вкусной водички, вставил свое пацанское слово и ткнул друга под ребро локтём.

 Тот скривился от боли, а Завирко хмыкнула:

 - Ты ж не доллар, Вован, чтоб тебя любить.  Хотя вона  как позеленел, прямо   как подлинник.  Сразу так  приголубить захотелось, еле сдерживаюсь!

И на этом  разговор должен был закончиться  - домой, пора домой! Ольке ещё нужно девчонок искупать и  в ночи учебники полистать: в октябре  у заочников первая установочная сессия намечалась, а Завирко  ко всему  старалась готовиться   заранее. Мало ли что.  

Но сегодня, видимо, был не её день. Гришка Косиков, или в простонародье – Косяк, пропадавший неизвестно где около полугода, появился  за её спиной нежданно-негаданно. Словно и не исчезал. Бух!

 - Иппать, братаны! Я при народе!  И в самый момент! -  начал он многозначительно, явно считая себя мастером словословья и надеясь на сильный эффект от своего появления. - Чё, Вован на нашу девочку слюной капает? Харю–то не разевай.  Наш Олюшок уже занята давно, о! Любовь, как говорится, сука е..нутая, никого не щадит. Да?

 Завирко резко развернулась,  с  явной тревогой ожидая продолжения:

 - Это ты о ком?

Уже по одному её тону умный человек мог бы  догадаться, что здесь что-то не так, но Косяк отличался особой, махровой тупостью, поэтому  не подвёл.

 - Ну как же так, Олюшок? Чего сегодня наивную целку строишь? – хохотнул он прямо девушке  в лицо. -   А Макар? 

Он не успел договорить, потому что Завирко, подобравшись  резко, со всей силы, сжав до синевы ладонь, кулаком  с размаху врезала  ему в самую душу. Н - на!

Косяк согнулся, с трудом ловя воздух в сжавшиеся лёгкие. А Олька презрительно и сильно оттолкнув его  судорожно дышавшую тушку, пошла домой, не оборачиваясь.

 - Ну, ты  мудак! – только и смог выговорить Шпала, расстроенно глядя вслед удалявшейся Завирко.

***

Ольке как-то вообще не везло с любовью. Да как тут повезёт, если всё, что она испытывала к окружающим её мужчинам, – стойкая, материнская жалость.  Ни один соблазнительный женский сюжет  в её жизни не срабатывал.  Ни один!

Если вы вдруг увидели, как при встрече с молодым красавцем Ольга Николаевна  заливается нежно-розовой краской, то будьте уверены, это не «от чувств–с», а от стыда за, то  что этот идиот не застегнул ширинку после похода в общественный клозет и теперь трясет незастёгнутой мудёй перед всем честным народом. 

Если же вы стали свидетелями того, как Завирко совсем недвусмысленно оглаживает красивый, рельефно-кубиковый  обнаженный торс какого–нибудь молодого и горячего  самца, то со сто процентной вероятностью  сразу предполагайте, что она обрабатывает спиртосодержащей салфеткой  верхний слой его эпидермиса, чтобы в ближайшую секунду – две   выдавить жирный прыщ, некстати вскочивший на фигуристом теле юного Аполлона. 

И даже  в совсем  явных эротических картинах, таких, как  томная  Олька, со сбившимся дыханием, лежащая  рядом с… или даже на голом мужике в самой пикантной позе, можно  без сомнения разглядеть очевидное:  Завирко только что  спасла этому несчастному  жизнь, мужественно вытащив его  из охваченной огнём избы или из-под копыт разбушевавшегося коня, которого только что остановила на полном скаку. Где в глуши уездного города взялся конь – не должно читателя волновать, ибо Завирко, если нужно, не только коня найдёт. 

Она такая, эта наша Ольга  Николаевна Завирко.  Прожившая с родителями в одной комнате двенадцать лет своей сознательной жизни, Олька знала о сексе всё:  что длится он минуты три – четыре и ничем иным как  противным скрипом древних пружин не сопровождается. И от него родятся сопливые, хилые,  вечно  ноющие дети, которых нужно кормить, одевать, обувать. Вот какая уж тут  романтика и любовь-морковь?!

Но даже ей,  стойкой и неромантичной, судьба  подкинула историю. Да какую! 

В соседнем дворе, прямо рядом со школой, где училась Олька, жил красавец парень: фигуристый,  кровь с молоком, с ленивым прищуром карих глаз,  с бровями вразлет и зашкаливающим обаянием. Знакомые  пацаны звали его Макаром,  так они укорачивали его  и так довольно простую фамилию -  Макаров. Хотя вначале, говорят,  его пытались называть просто ПМ, но эта кличка не прижилась, а он так и остался для всех  просто Макар.

Эдику Макарову его кличка нравилась.  И он не спешил переубеждать других насчет своего настоящего имени. Лет пять Олька наблюдала за ним со стороны, затаив дыхание. Он был старше её на год, но  никогда даже мельком за всё это время даже  не взглянул в её сторону.  Да и что глядеть на мелкоту?! 

На вечерние сборища шпаны во дворе  он не ходил,  Завирко узнавала – паренёк, по словам его бабушки,   серьезно занимался иностранными языками  и не имел времени на пустые занятия.   После 9 класса  Эдичка  перешел в гимназию,  и Завирко на целых два года потеряла его  из виду. До 1 января 2005 года.

С лучшей своей подружкой Анькой  Олька дружила всегда. Сидели вместе на горшках в детском саду, пели вместе в хоре  в  школьном кружке, строили местной шпане глазки по вечерам,  выглядывая то из Олькиного кухонного окна, то из Анькиного.  Обзор из Анькиного окна был лучше – все – таки второй этаж.    Когда пришла пора расцветать, они две подтянулись как-то вровень. Может, поэтому не было у них и мысли о соперничестве. Да и по внешности они были хоть и разные, но словно две сестры. Дочери то ли одной матери, то ли одного отца. Ольга, крепкогрудая, статная девушка, и Анька тоже не субтильная.  Разницы всего – то: в носах да в волосах. У Ольки–блондинки – вздёрнутая изящная  кнопка, у Аньки–брюнетки тонкий носик с маленькой умной горбинкой.

В школе подруги сидели друг за другом на одном варианте, и  часто компенсировали чьё–то незнание умением быстро передавать информацию от парты к парте. Они и на первые свидания умудрялись ходить вместе. Этаким веселым дуэтом. Так и жили. Дружно, весело, бесшабашно, разделяя  довольно часто Олькины домашние заботы пополам. 

Одно только увлечение подруги не понимала  Анька, сама не зная, почему: Эдик Макаров, красавец и франт, не нравился ей категорически.

 - Он размазня! – не раз и не два говорила подруге Анька.

На это Олька также замечала вполне философски, блистая знанием персидских пословиц:

 - Во рту козла – трава сладкая! – и  на этом весь спор прекращался. 

Тем более что Эдичка смылся с горизонта и нигде не отсвечивал. 

В тот год две закадычные подружки решили отмечать  новогодние праздники  у Шпалы. Санёк клятвенно обещал, что всё будет «чин – чинарём»:

 - Посидим, потанцуем, Нюр,  Оль! Все свои будут! 

 - Напьются, –  вздыхали тогда  опытные девчонки,  - а потом нам же   с ними нянчиться!

 - Да с чего там напиваться? – искренне недоумевал Шпала. – Всего по три чекушки водки на брата запасли, ну  и шампусик с вином для девочек!

 - Тоже по три чекушки?! – язвили Анька с Олькой, но приглашение Шпалы приняли. 

И вот 31 декабря 2004 года в десять часов вечера все такие красивые – прекрасивые,  с селёдкой под шубой и с оливье  в руках, вперёд на шпильках по только что выпавшему снегу, шагали две очаровательные девушки в соседний дом к Саньке Шпаликову в гости  встречать Новый год. 

  - Говорила тебе,  давай в сапогах пойдём, холодно,  а ты «в туфельках красивее! в туфельках красивее!»,  вот теперь грохнемся и ноги переломаем! – бурчала Олька, не раз и не два поскальзываясь на  раскатанном кое-где молодом снежке.

 - А ты шибче иди и каблуками за асфальт цепляйся! -  хохотала Анька, тоже очередной раз с трудом удержавшись на  земной поверхности. 

 И её задорный смех с весёлым Олькиным визгом пополам  эхом раздавался  в катакомбах двора. 

 - Дура ты!  И я с тобой, – фыркала Олька, не в силах злиться на подругу, потому что настроение у девчонок было самое что ни на есть новогоднее.

До Санькиного дома оставалось уже рукой подать, но маленький минус на улице  плотно сел на  старый, потрёпанный временем асфальт, кое - где превратив его в каток. И все бы ничего – доковыляли бы наши девчонки потихоньку,  но перед  самым Санькиным двором,  в арке, тропинка уходила немного вниз. 

 - Пипец! Горка! – ахнула Анька растерянно, словно позабыв, что горка там затесалась не год и не два, а от самого её рождения. – Что делать – то, Оль?

 И правда, асфальт в арке уходил под уклон довольно – таки существенно. Можно было спуститься, аккуратно держась за стену дома, но вот такой  очевидный «упс» – руки  и одной, и другой заняты салатами.  Девчонкам почему–то казалось, что в руках нести снедь  - элегантнее, чем в пакетах. Чем  теперь держаться? 

 - Аристократки херовы! – Олька тяжело выдохнула.

 - Ну, прости! – протянула  Анька расстроенно. – Я идиотка, Оль! Это тебе известно. Что делать  будем?

Завирко вдруг прыснула:

 - Парное катание, Нюр, - олимпийский вид спорта! Сейчас  осуществим мою детскую мечту!

 - А что делать с салатами? – осторожно уточнила Анька, с подозрением относясь к хорошему Олькиному настроению.

 - А салаты, - совсем развеселилась Завирко, -  у нас теперь   заявлены в другой программе  -  программе  смертельного бобслея! 

И  поставив решительно на скользкий асфальт тарелку  с оливье, слегка прикрытую сверху тоненьким полиэтиленом, без пиетета ткнула её острым носком лаковой туфельки.

 - Марш!!!

 Тарелка цокнула и  сначала медленно поползла вниз, странным образом разгоняясь с каждым преодолённым  метром. Внизу горки метнулась мужская тень.

 - Лови! - заорала Завирко. –  Мужик, лови!

 Тень не подкачала, ловко ухватив подкатившийся прямо ей  под ноги салат. Анька с Олькой  запрыгали на месте,  радуясь удаче, а растерянная тень  так и осталась стоять  на месте, сжимая в руках спасенную тарелку.

 - Мужик! - властно скомандовала Завирко, боясь, что тень исчезнет. - Чего встал,  как неродной? У нас тут впереди ещё три заезда!

***

 На пороге Санькиной квартиры две подруги появились раскрасневшиеся, слегка растрепанные и громко хохочущие.  Весьма  гордые собой  и ужас какие довольные справедливостью мироздания, они с удовольствием расцеловали Шпалу и, вручив выбежавшему Охлику салаты,  милостиво позволили себя раздеть,  попутно рассказывая фееричную историю, как  буквально только что  ловко съехали  с ледяной горки в объятиях незнакомого джентльмена, умудрившегося где – то откопать  себе вместо санок  древний деревянный ящик.  О весьма пьяненьком  и непрезентабельном состоянии спасителя девчонки, не сговариваясь, промолчали. Что – то подсказывало, что эта информация лишняя.

 -  Какие люди! – закричало  радостно сразу несколько голосов из зала, и девчонки поплыли. 

Стол уже был почти   накрыт: вся артиллерия алкоголя стояла на своем месте вместе с одинокой  мандариновой тарелкой, но пацаны уже  ловко лавировали между комнатами и кухней, и, как по волшебству, проплывала мимо то крупно сваренная картошка, посыпанная морозовым укропом, то поднос с запеченными куриными окорочками,  смачно сдобренными кетчупом с майонезом. 

 - Сам что ли делал?

 Санька, кивнув, расплылся в щербатой улыбке.

 - Рукастый! – похвалила Анька, подхватывая прямо с подноса бесхозный кусочек куриного мяса и отправляя его в рот.

 - Руки помой! – привычно рявкнула   на неё Завирко.

 - Как скажешь, мамочка! – фыркнула в ответ Анька, тут же  нагло ухватив со следующей, проплывающей мимо тарелки кусок  копчёной колбаски.

  - Фу! - Олька только покачала головой и оправилась командовать  неиспорченными  мужскими войсками.  

Из музыкального центра уже вовсю развлекалась Сердючка с Глюкозой: жениха хотела вот и залетела – ла – ла – ла – ла - ла! И народ, наскоро выпив по маленькой, принялся провожать старый год.   Из комнаты, зацелованные, выползли   в зал три знакомые шмары вместе с пятью командными игроками.

 -  От кому– то хороший был год, - усмехнулась краешком рта Олька, устраиваясь за столом. Анька в ответ только понимающе сверкнула глазами.

Всегда приятно быть  в компании недосягаемыми, когда пацанов вдвое больше, чем девчонок… 

Подружкам отвели самое удобное, можно сказать почётное место, прямо в середине: это чтобы им вообще не было никакой возможности бегать на кухню. Словно сегодня признавалось их право  быть  настоящими барышнями. Украшением компании.  Возле каждой присело по  кавалеру, отвечавшему за своевременное пополнение бокалов,  и  уже пьяненький Шпала  заявил, что веселье  официально началось. Тем более что  часы немилосердно стремились к   двенадцати. 

И вот уже появился на новеньком небольшом  телике переизбранный  в этом году президент, худой, молодой, одетый, правда, как католический священник, во всё черное с белой  каймой рубашки у ворота. А после него, ребята не успели ещё и выпить как следует,  пролистав в громких словах, криках  и  тостах, Сердючку и  конферанс, как в телике   Пугачева с перепуганным  Галкиным запели  что-то про желтопрессную любовь.  Об их романе много говорили в тот год.

  - Всё! Захомутала парня пугачиха,  - со знанием дела захихикала  внимательная Анька.  - Не сорвётся сосунок с крючка!

И Олька согласилась – слишком уж женственно  пела Алла Борисовна, кутаясь в белую кокетливую шубку,  и даже подрагивающие от страха  губы явно ещё не целованного  Галкина подтверждали неумолимость сказанного.

 - Во даёт старушка! – пьяненький Шпала решил вмешаться в разговор.

 Потянув на себя стол, он пролез почти по телам жующих  соратников, чтобы очутиться рядом с подругами, как–то втиснувшись между ними. Обняв сразу обоих за талии, он потянулся к ним  майонезными губами, явно намереваясь лобызать то  одну, то  другую по очереди.

 - Девочки! Какие же вы красивые!  А пшли танцевать! А?

 Анька брезгливо поморщилась:

 - Рот вытри, танцор диско!- но из-за стола встала: Шпала, на ее вкус,  был всяко лучше пришедших сегодня кавалеров. 

Он хотя бы   высокий был, спортивный  и не вонял  немилосердно дешевым  парфюмом. Олька развела руками, мол, иди танцуй без меня, а я тут посижу тихонечко.  Иногда в шумной компании так приятно просто сидеть и  тихо наблюдать за всеми.    

Ольке продолжали наливать.   С двух сторон.  Она не отказывалась. Зачем привлекать к себе внимание? А потому возле её тарелки стремительно росла батарея маленьких, нетронутых  разноцветных стопочек: водочка, ликёрчик,  наливочка, шампусик  в бокале. На утро мужикам сгодится на опохмелку - рассудила Завирко.  

Нюрка со шмарами  вовсю зажигали.   Градус праздника  разогревался постепенно. В ход пошёл верхнепалубный мужской стриптиз, обнажая то жилистые, то приятно рельефные, то студенисто-дебелые мужские телеса.  Мальчишки были в угаре!  Чтобы не отставать, девочки  тут же весьма скромно  принялись танцевать канкан, задирая ноги  выше талии.  Внизу у соседей, наверное, уже закачалась люстра. 

 Расталкивая всех и вся на своем пути, подлез к Завирко по низу,  через стол, пьяненький Охлик, пытаясь  как – нибудь тут же прикорнуть на Олькиных  коленях.

 - Не протягивай руки, а то протянешь ноги! – сурово предупредила  его девушка.  

И Охлик, едва вывернувшись из-под стола,   затих рядышком, надув пьяненькие губки,  и тут же влил в себя ещё граммов сто водки.

 - Закусывай! – Завирко пододвинула ему тарелку с картофельным пюре – лучшим средством против опьянения.

Но Охлик   ничего не ел, хотя счастливо  улыбался такой  явной заботе и серьезно  пытался  сфокусировать на Ольге взгляд.   Когда в центре комнаты  под «аля романтик» уже страстно обжимались Анька с Саньком   и ещё три пары,  с Охликом случилась оказия:  паренька   не на шутку развезло.  Да и странно было бы не развести, когда  незрелый  придурок влил в себя столько  водки на почти пустой желудок. И чего не ел?

 Завирко несколько раз кидала на него  матерински-придирчивый взгляд, а потому мгновенно отреагировала,  почуяв неладное. В секунду – другую,   в самый такой  предпоследний момент, она  подхватила его за  шкирку и выволокла из-за стола  в  туалет, едва успев притянуть его лицо к  унитазу. Сделано это было профессионально. Да! 

- Уа! – радостно выдавил из себя осчастливленный, коленопреклонённый Охлик.

 - Размазня! – не удержалась от  восклицания Олька.

    В дверь позвонили. Раз, и два, и три. Но в комнатах громко орала музыка, и тихая трель пропадала, не услышанная никем. До входной двери  от туалета было рукой подать, и Олька, оставив Охлика страдать над фаянсом, пошла открывать.

Трудно оставить в стороне весьма незабываемые ощущения, когда в  комнату входит блатной парень, ловкач  и мировой праздник. Ну, вспоминайте же! Таких парней хоть раз в жизни, да встретишь. То они лихо подъезжают к вашему подъезду на  старой копейке с новыми хромированными  закрылками и бампером, оглушая льющимися из машины басами так, что и  в соседнем доме  до родных не докричишься. Или они, идя по проспекту среди интеллигентной публики, явно возвращающейся из театра оперы и балета, крутят в руках нож-бабочку и  лихо сплевывают на ходу, попадая некстати на зазевавшихся прохожих. Или, привычно открыв бутылочку пивка о гранитный  остов какого-нибудь памятника, вальяжно располагаются лёжа и полусидя под сенью старинных деревьев, попивая горьковатое содержимое и  наглаживая до золотого блеска нос  или ещё какую-нибудь выступающую часть памятника культуры.  И всё это для того лишь, чтобы окружающие не могли ошибиться: перед ними  редкий  пример настоящего хозяина жизни.

Эдичка Макаров именно так и появился в дверях Шпаловой квартиры. Около него  сбоку  и явно в шестёрках суетился  какой-то мелковатый проныра.

Эдичка сложил губки в узкую улыбку и сразу пошёл очаровывать.

 - Откуда такая красота в шпаловой хате? – поинтересовался он сладко, бесцеремонно притягивая к себе  остолбеневшую от неожиданности Завирко и запечатлевая у неё на щеке вонючий от курева поцелуй. – Сладенькая, тебе сейчас очень повезёт! Дай  за щёчку подержаться! – и  немытой рукой, явно хватавшей до этого всё подряд, зажал  двумя пальцами большой кусок розовенькой и нежной Олькиной щеки.

Будь это кто-то другой, не Макаров, он бы уже летел с лестницы до самого первого этажа. Но пятилетняя бескорыстная  девичья любовь сделала свое  немилосердное дело: Завирко подумала, что  Эдичка просто заволновался и оттого попутал берега, ибо  не может же такой чудесный, интеллигентный мальчик, мечта её детства, превратиться за три года в такое явное деградирующее чмо.

- А что, теперь в языковых гимназиях урки основы успешности преподают? – на всякий случай поинтересовалась Олька и, шагнув назад, позволила двум этим хозяевам жизни протиснуться в узкий коридорчик Санькиной квартиры.

Завирко явно давала  ещё один шанс  своим иллюзиям…

 ***

Эдичка Макаров, как  приглашённая звезда, выбрал лучшее на празднике – Ольку. Если честно, местное общество мужчин  тоже в глубине  души всегда  выбирало Ольку, но её независимое, материнское  отношение к ним  давно и прочно  поставило  Завирко на пьедестал  из гранита и мрамора.   Чтобы никому, значит, не дотянуться. Чтоб погаными руками такую  редкую душевность и натуральную  красоту не трогать!

Но  лихой Макаров  про пьедестал не знал.  Тарелка Шпалы как-то сразу перекочевала от Завирко   к Аньке поближе, а на этом месте,  сдвинув столы подальше от дивана, чтобы не заморачиваться с просачиванием, обосновался Эдичка. И у Ольки  впервые от присутствия мужчины сладко заныло сердечко.

Эдичка  сегодня был  красив, галантен и хорошо пах новым   дорогим парфюмом. Его руки  ловко  и быстро дирижировали столом, придвигая то или иное блюдо, понравившееся даме,  и наливая в бокал свежую порцию горячительного. Он дерзко улыбался, и его брови вразлёт многозначительно подёргивались, когда его взгляд падал на Олькино лицо или на то, что  пониже. Развивая бурную деятельность, его руки невзначай, но с неуловимой периодичностью задевали  то кусочек  нежной Олькиной  шеи, то случайно  прокатывались по внешней стороне её мягкой груди, возле подмышки,  а то   ложились на талию, там, где  появлялся пролёт между кофточкой и  узкой юбкой, совершенно случайно цепляя голую  плоть.  Он всё время о чём-то рассказывал, а когда Олька переспрашивала, потому что музыка перебивала всякую возможность нормально слышать и говорить, он придвигался  почти к самому её лицу, словно его губы  и были тем органом, что может слышать.   От Макарова так  шарашило во все стороны сексом! Он сам был ходячий секс.  И у Завирко в прямом смысле   подкашивались коленки. Хотя она и сидела…

 Не привыкшая растекаться  безвольной лужицей у ног парня, Олька решила сделать перерыв.  

 - Ты куда? – поймал её за руку Макаров, когда разгорячённая и потёкшая душой и телом  Олька,  из последних сил собрав себя, встала из-за стола.

- Я на балкон, Эдик. Воздухом подышу. А то здесь жарко, – и стразу остановила любые поползновения, добавив: –  не нужно со мной, я скоро.

***

 Балкон был не  маленький, как все балконы в  домах позднего советского строения, но открытый.  Снега  уже нападало за новогоднюю ночь  знатно, и Олька, накинув на себя только  пальто, не ожидая подвоха,  ступила прямо в туфельках  с самый настоящий сугроб.

- Дзинь! – сказал приветливо сугроб, когда Олька непроизвольно одёрнув ногу от снега, задела каблуком что-то стоящее у самой стены.

-Мартини, – прочитала Завирко, присев на корточки и понимая, что вот эта ровнёхонькая полоса  на бутылке у  самого основания – это не дизайнерское решение, а отколотая часть дна.

-Охренеть! – сказала Олька, но тут же, засунув поглубже  всякие угрызения совести, встала и  носком туфельки закидала творчески  примятый было сугроб, скрывая улики под белой серебристой  шапкой. Получилось поэтично так.

Довольная собой, Завирко сделала аккуратный шажок в сторону, примяв нападавший снег так, чтобы вообще на неё никто не подумал.

 -Кто разбил мартини?! – орал в её воображении Шпала.

 -Какое Мартини? – натурально удивлялась в мыслях Завирко, показывая на свои шаги, как  на алиби. – Может, ментов позовём? Следователи, они разберутся!

Замечтавшись, Олька совсем не услышала, как открылась балконная дверь и в сугроб шагнула ещё она пара чудесных туфель на шпильке.

 - Дзинь! – сказал приветливо Олькин сугроб!

 - Ёб твою мать! – ласково ответила ему Анька.

Олька, что была уже  минут пять как ни при чём, сочувственно хмыкнула.

Анька растерянно присела на корточки и прочитала:

 - Мартини.

Следы разбоя девчонки заметали уже вместе. Всё-таки бандой работать сподручнее!

***

 - А в нём, заметила,  появилась такая мужественность и вообще…

- В Шпале?

- Почему в Шпале? Ну, в Макаре.

- Да?

 - Ага…

- Ты ж его слизняком называла… А тут понравился внезапно.

- Мне просто Шпала надоел.

 - С чего?

  - Да так, просто… Я с ним потанцую?

 - Со Шпалой?

 - Издеваешься?

 - Да.

 - Зачем?

 - Весело, когда ты ведешь себя, как дура.

- Ну я с ним потанцую, Оль?

 - Ты у меня спрашиваешь?

 - А у кого? Ты ж его любишь, не я…

- Ааа! Логично.

- Ну, так потанцую?

 - Потанцуй…

 - Ты не обидишься? И не будешь считать меня стервой?

 - С чего?

 - Ну, просто…

 - Просто – не буду.

***

- Как определить слепого  нудиста на нудистком пляже? – вопрошал Эдичка у затихшей аудитории, играя бровями, когда девчонки вернулись с балкона.

Танцы пока поставили на паузу, потому что  народ решил добавить горяченького.  И все пацаны со  шмарами, переместившись снова к столу,  теперь заинтересованно слушали Эдичку, боясь пропустить ответ:

 - Он не напряжён, – раскрывал интригу Макаров, и народ грубо ржал.

 -  А в чём разница между батончиком «Марс» и  членом Охлика?

 - В чём? – пьяно интересовался Охлик. – Ну в чём?

 - На «Марс» всегда кто-то купится!

И народ покатывался от смеха, и лишь Охлик, стараясь тут же  реабилитироваться, тянулся расфокусированными руками к замку на брюках, предлагая сравнить.

Шмары шикали на Охлика и присаживали его за стол между собой, обещая поцеловать маленького обидку.

- В чем разница между клитором и носком? – повышал уровень  фривольности Эдичка.

Народ накидывал ответы, но Макаров, выждав театральную паузу, сражал наповал остроумием:

 - Второе мужик точно будет искать.

И пацаны громкими овациями подтверждали верность сказанного.

 - Что член мента говорит  презервативу?

- Что?! Что?!

 - Прикрой меня, я вхожу!

- Точно!!! Хахаха!

 - Чем армия похожа на минет? – на этой фразе Олька с Анькой зашли в комнату.

Аня входила первой. И Эдичка, вскинув бровь и понизив голос на два-три тона, выговорил ответ  прямо в зардевшееся лицо очаровательной брюнетки:

- Чем ближе к концу – тем лучше ты себя чувствуешь.

И осёкся:

- Пардон, здесь дамы…

Всё это смотрелось таким позёрством, что у Завирко  от неловкости  зачесались уши. Но Эдичка уже протягивал ей галантно руку, расталкивая всех и вся, давая Ольке место, чтобы пройти. Так они и сели, как за свадебным столом: Олька и Эдик Макаров. А рядом с Макаровым, по правую руку, присела Анька, вернее, она и так там раньше сидела…

Стали говорить тосты, выпивать. Но только у Эдички ещё не закончился запал остроумия, поэтому, дождавшись, когда Завирко удобно устроится подле, он, придвинув  властно девушку к себе за талию, проговорил ей в ушко, мурлыча, словно самый сладкий котик на свете:

 - Я потерял невинность. Можно взять твою?

Он даже подождал ответной реакции с минуту. И когда Олька ничего не ответив,  опустила  голову вниз и  стала сосредоточенно поправлять  на коленях белоснежную салфетку, повернулся к Аньке:

 - Что общего между членом и жизнью?

Девушка заинтересованно вскинула бровь.

 - И то, и другое бывает жёстким без причины, – хмыкнул Эдичка и опрокинул в себя стопарик водки.

Анька громко и счастливо рассмеялась.

Анька танцевала с Эдичкой медляк. Третий.  Скорпионс пел сладко Wind of Change. И народ разбился по парам. Олька как-то незаметно перекочевала на кухню, и даже уговоры Шпалы, Вованчика и Регузы не помогли вернуть её обратно.

-Ну, кто-то же должен прибрать за вами всеми? –  Олька была само спокойствие и рассудительность. – А то утром вернётся тётя Зоя, и Шпале попадёт по самое – самое.

Так что лучше Олька спасёт драгоценного хозяина от внутрисемейных разборок.

Народ соглашался.  Действительно, кто спасет, если не Олька? Сашка Шпаликов, желая быть полезным, перетаскал из зала пустую грязную посуду, завалив  маленький столик на кухне под самый край холодильника. Вода в кране текла маленькой струйкой, и включить  газовый котёл не получалось.  Поэтому Олька по старинке взяла из ванной маленький таз, нагрела воды и теперь неторопливо перемывала гору тарелок, перекладывая их из  мыльной ёмкости в раковину, чтобы потом  холодной водой ополоснуть.

Прибегала перед каждым медляком Анюта.

- Ну  Лёль, – канючила она, как Тимоха, – пошли! Там Эдичка тебя зовёт, хочет потанцевать.

Олька пожимала плечами и  молча кивала  головой на грязную гору.

 - Ну потом перемоем, –  Анька пританцовывала от нетерпения , как молодая, горячая лошадка. – Если сейчас же не пойдёшь, – переходила она к угрозам, – то  я Макара себе заберу. Насовсем заберу!

Олька даже головы не повернула.

 - Ну, Оль! – пыталась заглянуть Анюта в лицо Завирко, но место было мало – не развернуться. –  Ну, Оль, ну ты меня слышить?

 - Слышу. Забирай, если тебе нужно.

- Вот глупая! – расстраивалась Анька. – Я же так сказала. Позлить! Нужен он мне больно! Хочешь, я не пойду никуда, а останусь мыть с тобой посуду? А?!

Завирко удивлялась:

- Зачем, я и так уже почти всё.

- Ладно-ладно, – обижалась Анька. – А ещё подруга! Пеняй на себя, – и добавляла многозначительно: – тогда  я иду  с Макаром танцевать…

 -Бог в помощь!

 - Дура!

Вот и поговорили.

 Олька убиралась часа полтора, а может, два. Она не смотрела на часы. Но за это время всё новогоднее веселье подошло к концу, и народ, неравномерно распределившись по комнатам уже спал вповалку на двух диванах и одной большой кровати, перемешавшись ногами, руками, завернувшись кто во что горазд.  Охлик, притащивший к Завирко остатки праздничной снеди, тут же на табуретке и задремал, привалив пьяненькую голову к стене. И под его мерное посапывание Олька  долго прятала в холодильник остатки хозяйских угощений.

Сладкий сон растворился в квартире, и казалось, что, как древнегреческих мифах, на землю сошел самый настоящий  красавец Морфей, укутавший  ласковым сновиденьем всю Землю. Олька осторожно, чтобы не шуметь вошла в зал, где у пустого стола на  диване в карамельном забытьи сопела Анька, засунув  одну руку в штаны Макарову.

-Ань, – тихо позвала Олька подругу, – ты домой пойдёшь?

Та приоткрыла на маленькую щёлочку глаза, вытащила руку из штанов и махнула ею:

-Не… Я потом, Лёль. Иди одна…

Эдичка тоже приоткрыл глаза, не совсем понимая, что происходит, схватил Анькину руку и, засунув её обратно себе в раскрытую ширинку, пьяно приказал:

 - Куда?! Работай! – и отрубился.

 А Анька  в полусне  стала ручным насосом шину качать – вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз…

Олька поморщилась, отворачиваясь. Хлопнула  балконная дверь. И  показался Сашка, неся в руке злосчастную бутылку Мартини. Только уже без донышка.

 - Представляешь, - расстроенным шёпотом сообщил он,  –  бутылка   в снег  вмёрзлась, а я со всего маху и поднял. Оторвал ровненько прямо по донышку.  И как так угораздило? Захочешь сделать – не получится ведь.

 Олька не удержалась и фыркнула:

-   Руки золотые! Мастер!  – и бросила ещё один   неосторожный взгляд в зал, напоследок.

Зря она это. Шпала всё заметил и  подошёл, цинично цыкнув:

- Мастер-ломастер… Не думал, что Нюрка – форменная блядь.

Наааа! Звонкий хлёст! Это Сашка   схлопотал  от Завирко сочную оплеуху.

Она смотрела на него, сведя брови в одну строгую, жёсткую линию.

И потирая щеку, он сказал   виновато:

 - Прости, Оль. Но она всё ж тебе подруга. Должна была понимать…

 - Аня не такая.  Запомни! И потом, это её жизнь,  Саша. Не нам с тобой судить…

Она с трудом дышала, потирая занывшую от удара руку. Сашка  примирительно погладил её свободной рукой  по плечу.

- Макар – дерьмо! – и Шпала с алой щекой поплёлся на кухню, чтобы выбросить  драгоценное стекло с призывной надписью.

  Через минуту Олька  громко шептала  ему из прихожей:

 - Саша,  можно я дяди  Лёшины   сапоги возьму? А то я в туфельках, а там снегу нападало! Я их тебе днём  с Тимохой пришлю.

 - Можно, – Шпала вышел попрощаться.

 Он обнял Ольку, подержал нежно в объятия.

 - В щёчку могу поцеловать на прощание?

Завирко хмыкнула царственно:

 - Целуй!

 А потом Шпала, тихо ржа,  шнуровал на Олькиной  изящной ножке большие полуботинки сорок пятого размера.

 - Дойдёшь?

 - В лыжах – то? – смеялась Олька. – Почему нет?

 - Может, провожу?

 - Аа, – мотала Завирко головой, – тут ведь рукой подать. И потом, бобслей я  перед Новым годом  освоила, пора переходить на фристайл.

 Шпала ничего не понял из того, о чём сейчас говорила Завирко. Но этого и не нужно было. Ведь ему просто хотелось стоять рядом ней, шутить  и  пытаться стереть из её  всегда тёплых, добрых глаз этот комок арктического холода, что  поселился сейчас в  самой дальней глубине…

***

 Нюрка появилась на третьи сутки. Лисой чернобурой. Приставучей. Ластилась, живот вверх выставляя, чтобы погладили и простили.

 - Ты больше на меня не дуешься, Лёль?

 - Осторожней с ним, – без предисловий предупредила Завирко.

Аня смутилась.

 - Да мы ничего! Мы не встречаемся! Так просто, потанцевали. И всё!

 - А рука в штанах искала  залежи алмазов, чтобы родине помочь?

Анька хмыкнула:

- Ну, был грех.  Ну, ведь напилась, Лёль. С кем не бывает? И потом, ты же меня знаешь: лёгкий петтинг и никакого проникновения!  Мне ещё Витьку из армии встречать, –  и она многозначительно приподняла бровки.

С Витькой, Анькиной большой школьной любовью, она встречалась целых два года, пока тот, сдав на «нижний порог» все выпускные экзамены (в тот год впервые в их регионе экспериментально сдавался страшный ЕГЭ), пошёл в армию. На целых два года.  

Летом Анюта ожидала его феерического возвращения. Как при своём горячем характере Виноградова оставалась в физическом плане девственницей,  знал только Витька. Собственно, по словам подруги,  он и был той силой, что останавливала её страстную натуру. 

Завирко же предполагала, что Витьке  просто не хотелось при случае загреметь в места не столь отдалённые за  совращение малолетней, потому как разница в возрасте была ощутимой – целых два  с половиной года. Да и батя Аньки Виноградовой, хоть и жил вдали от семьи, в украинской Евпатории, но числился там не последним  милиционером.  Так что Витька мог и побаиваться. О Евпаторийской  милицейской оборотистости  в его пацанской среде ходили легенды.

- Я предупредила… если что…

 -Хорошо, мамочка! – ехидно согласилась Анька и тут же переключилась: – А что это у тебя там вкусно пахнет? В духовке.

-Лазанью  по-русски детскому саду запекаю.

 - По-русски? Что-то я такого блюда не припоминаю.

Завирко хмыкнула:

 - Его не существует в природе. Это мое личное изобретение: макароны по-флотски заливаешь томатным соком. Присыпаешь сыром – и в духовку на пять минут. Только тс!!! Никому! Для всех это лазанья! А то мой детский сад  насмотрелся у бабы Шуры  «Смака» на повторе,  и ничего другого есть не желают. Вот теперь  приходится  изобретать.

Виноградова  подняла большой палец вверх, признавая за  Олькой первенство в номинации «Лучший кулинарный  изобретатель».

На кухню, тоненькая, как былиночка, просочилась самая младшая Олькина сестрёнка. Пугливая, вежливая до ужаса, и она осторожно остановилась в дверях   кухни и  неловко поздоровалась:

 - Здравствуйте, тетя Нюра.

 И Анька Виноградова от такого приветствия, не евши, подавилась. Завирко  звонко расхохоталась, искоса  глядя на  подругу.

- Сейчас, Лесенька,  будем кушать, – сказала она ласково, поправляя на сестрёнке  воротничок домашней пижамы с котиками, – ты зови всех через две минутки, хорошо? – и добавила, захлёбываясь от смеха,  когда девочка  вышла: – Тёть Нюр, с нами кушать будешь?

Виноградова свернула ладонь в кулак и погрозила. Но от порции русской лазаньи не отказалась. Еда  и не то делает даже с самыми строптивыми натурами!

***

Олеська, Оксанка и Тимофей закидывали в себя еду  полными ложками. Тимоха даже урчал от удовольствия.

  Завирко, подперев ладонью подбородок, с умилением, расслабленно рассматривала, как исчезает в маленьких любимых ротиках приготовленная ею еда. И эта картина примиряла Завирко со всем несовершенством  мира. Ей казалось, что вот отними у неё всё остальное  на свете, даже здоровье,  но оставь это редкое счастье – смотреть на них, своих родных, любимых гавриков, счастливых, сытых и довольных, то  она не пожалеет ни на мгновение!  Потому что жизнь её уже удалась!

- Ты чего, Лёль?

 -Кушайте, кушайте…

 Анька  сейчас смотрела на подругу и, если честно, завидовала. Раньше ей казалось, что Завирко – дура. Взвалила на себя  такую обузу при живых родителях!  Брата и двух сестер, мал мала меньше! Кормит их, поит, обстирывает, обглаживает.  В детский сад водит, уроки проверяет. Но вот сейчас и сама проникалась этой необыкновенной атмосферой, атмосферой семьи. Где  есть самое главное – по-настоящему  любящие   друг друга люди.

Олеська с Оксанкой, погодки, первые спрыгнули с табуреток и уткнулись, благодарные, Ольке в  объятия.

 - Ну, пошло – поехало! – нахмурился Тимофей,  основательно накладывая добавку. – Отлепитесь от Лёли! Дайте ей поесть нормально.  И потом…  быстро взяли  свои тарелки  и помыли за собой!

 - Помощник! – кивнула, гордясь, на Тимофея Анька.

 - Начальник растёт, – хмыкнула Олька, целуя не отлипших девчонок в сладкие макушки.

- Кому сказал! – прикрикнул Тимоха, и девочки послушно взяли тарелки и пошли их мыть в ванную комнату, потому что на кухне им было еще высоковато.

-Не очень-то командуй при мне… – припечатала его Олька, когда девочки вышли.

Тимофей, уже  понимая всю Лёлину деликатность (она строго  хранила мужской авторитет брата  в присутствии мелких), повинился:

- Я постараюсь, Лёль…

 - Ну, у тебя и воспитаньице! – протянула восхищённая  Виноградова

  К концу зимних каникул, сразу после рождества,  Завирко с детским садом выбралась на городской каток.  Тимоха, натянув старенькие, ещё  отцовские советские коньки и  разжившись у кого-то во дворе клюшкой, очень быстро примкнул  к  сборной команде доморощенных хоккеистов. И теперь под свист и улюлюканье  толпы гонял вполне себе профессионально шайбу, подрезая переростков из  другой команды  на раз и два. Он так лихо набирал скорость, с таким азартом резал лёд и так залихватски  бил по шайбе,  что Олька всерьёз озаботилась вопросом, в какой спортивной школе города есть хоккейная команда и  где взять деньги на  амуницию.

 Но пока Тимоха, довольный жизнью, забивал очередной гол, сестрёнки заскучали. Ждать брата было неинтересно, да и холодно.

 - Лёлечка, – младшенькая   осторожным котёнком, на носочках, тянулась  к Олькиному лицу, – а можно мы с Ксюшей на горку пойдем?

- Можно, – согласилась сразу Олька, – я только Тимофея предупрежу.

 И Завирко, махнув брату, показала рукой на горку. Тот всё понял и кивнул в знак подтверждения.  Идите, мол… И  Олька с чистой совестью  поскакала с оживившимися девчонками на горку. Для этого развлечения у неё в рюкзаке были припасены ледянки.

 В общем, все были пристроены.  Девчонки пищали от восторга, топая наперегонки по деревянному настилу наверх. И это было   справа от Завирко,  а Тимофей развлекался слева. В общем, старшая сестра, ровно посередине,  ловила релакс на старых широких качелях, ещё не демонтированных с площади с самых советских времен. 

Она взлетала счастливо и неспешно и совсем игнорировала холод, ветер, осуждающие взгляды, а потом и слова всяких нерасторопных бабушек и мам, позже неё увидевших эту раритетную прелесть.  И никто из присутствующих   не мог согнать великовозрастную нахалку с детского аттракциона. Долго не могли согнать. Да так долго, что многие уже отказались от этой затеи и покинули место несостоявшегося сражения за городскую собственность. Осталась одна. Самая настойчивая. И её ребенок, неподвижно стоявший рядом, с тоской глядевший не на Ольку, а на шумную счастливую горку, полную детского смеха и радостной  толкотни.  Казалось, он так  намертво  и  примёрз к земле по направлению к ледяному чуду.

 Но бойкой матери было начхать на всякие желания её чада, особенно на невысказанные. Она упёрто гнула свою линию.

- Девушка! – громко возмущалась неудачница мироздания. – Может, вы освободите, наконец,  качели и дадите детям покататься?

Слово «детям» было выделено особым тоном.

 Завирко посмотрела на женщину и снова оттолкнулась ногами от земли, делая ещё один прекрасный взлёт.  И крылатые качели взмывали вверх. Кач-каач! Туда, где мечта и счастье!

Осуждаете? Думаете, Завирко просто эгоистка и невоспитанная дрянь? Может… Но Ольке,  которая всё  и всегда, по первому требованию,  не задумываясь, отдавала  детям, сейчас вдруг остро захотелось оставить кусочек этого незамутнённого счастья  и для себя… Для себя! Кач-каач! Хоть что-нибудь… Для себя…

- Бывают же такие хамки на свете! –неудачница мирозданья  с остервенелой решимостью попыталась остановить качели, схватив те за железные крепления сбоку.

 Она дёрнула раз и сразу испуганно отскочила, понимая тщетность, своих усилий,  потому как качели, летящие к мечте и счастью,  трудно остановить простой человеческой руке…

- Прекрати, Лиза!  Руки побереги! – раздался совсем обычный мужской голос. – Прояви понимание: может, девушка  с необитаемого острова приехала!  А Маугли  так любят качаться! – сказал совсем необидным, спокойным и обыденным тоном подошедший мужчина.

Самый обычный такой мужчина, каких много вокруг… Он подхватил рёбенка неизвестного пола, укутанного по самый нос бочонком,  чмокнул его в  красные щёчки и, прежде чем ретироваться, пожелал на прощание:

- Качайся на здоровье, маугли! Джунглям привет передавай! И жопу не отморозь, тебе ещё рожать.

И это прозвучало так… Завирко хмыкнула и притормозила, ногами вгрызаясь в снег. Вот и  оторвала, что называется,  для себя кусочек… И так жалко вдруг стало себя, что нет в её жизни вот такого простого, самого обычного человека, что при случае приведёт её в чувство, вовремя назвав вещи своими именами. Маугли…

- Чёго от тебя хотели? – подлетел к Ольке  пылающий жаром  победы Тимоха.

- Места под солнцем, – ухмыльнулась Завирко, слезая.

- Получили? – Тимофей сосредоточенно капался в Олькином рюкзаке, отыскивая в нём ледянку.

- Конечно.

- Что?

- Каждый своё…  Представляешь, он меня маугли назвал…

- Он чё, идиот слепой? Ты же девушка!

Тимофей всегда был конкретным пацаном, и ему никогда не открывался смысл  метафор…

***

Спустя час или два счастливая, но ужасно уставшая детвора шагала домой.  Напрямки через частный сектор от остановки. Минут десять – и они дома. Зимой быстро темнеет,  и  теперь то тут, то там в домах вспыхивали, переливаясь, оконные гирлянды, радуя прохожих праздником.

-Ах! – восхищался детский сад.

Впереди из  открытой  «бехи», припаркованной возле новых двухэтажных хором,   неслась громкая музыка и слышались возбуждённые мужские и женские голоса.

Один из них показался Ольке знакомым. Хотя, почему  только один?

- Ой, – закричала довольная Олеська, – смотри, там тётя Нюра, тётя Нюра!

-Да  там не только тётя Нюра, – невесело хмыкнула почти про себя Завирко и свернула с ребятами на параллельную улицу. Нечего им туда смотреть!

Потому что Эдичка Макаров, беззастенчиво задирал руками  юбку вот так, на улице, на морозе, на капоте сидящей Нюрке в расстёгнутой до пупа куртке, из которой выпадала наружу белая, ничем не прикрытая женская грудь. Та слабо отбивалась, приговаривая:

 - Ну Макар, ну Макар, ну пожалуйста… Ну холодно же…Ну все видят… Ну Макар…

                                                                       ***

Вечером, когда уложили девчонок, Тимофей пробрался к Ольке на кухню (она всегда любила вечерять в одиночестве, это было ее неотъемлемое право, отбитое в боях за самостоятельность).

-Лёля, – сказал он серьёзно, – не дружи больше с Виноградовой! Она плохая!

Олька вздохнула, кутаясь в плед:

-Она не плохая, Тимош... Она просто глупая и доверчивая.