Бантик, или Такая женщина

Она уже довольно продолжительное время сидела на небольшой скамейке и смотрела прямо перед собой, ничего не видя и не ощущая, кроме, пожалуй, тёплого ветра и запаха свежей листвы. Многие приходили сюда за умиротворением, покоем, и некоторые действительно находили то, что искали. Она — нет. Скорее, эта была дань традициям, обычаям, несоблюдение которых карается. Чем или кем  — она не знала…

Встав и поправив платье, она бросила последний молчаливый взгляд назад, прошла пару шагов и почувствовала, как стальные тонкие нити тянут её обратно, сжимают грудную клетку, запястья, виски — сжимают виной. Никогда не ощущая в этом месте присутствия Паши, каждый раз, уходя, она ощущала вину, чувство, что она чего-то не сделала, не сказала, что должна остаться… договорить, досидеть, долюбить…

Резко развернувшись на пятках и хлопнув металлической калиткой,  она опустилась коленями на землю, уперев лоб в холодный камень, запинаясь, быстро-быстро шептала:

— Золотой мой, ты прости, что ухожу сейчас, что всегда ухожу. Я не хочу, правда… Прости, что редко сюда приезжаю… я тогда не подумала, а сейчас… знаешь, эта твоя машина по-прежнему ужасна, и ехать далеко… прости, я не слышу тебя… ты же что-то говоришь мне… говоришь, а я не слышу… Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…  — Наташа  не смогла бы сказать, о чем просит этот серый камень с двумя датами и именем покойного мужа. Словно спохватившись, опомнившись, отряхнув колени, она всё же ушла вверх по тропинке, которая влилась в широкую аллею, приведшую к парковке.

Окинув взглядом огромную машину, в который раз пообещав себе наконец-то продать её, вырулила, пристраиваясь в правый ряд, пытаясь подстроиться под скорость потока, с трудом удержавшись, чтобы не зажмурить глаза от страха.

Эта машина — единственное, из-за чего она кричала на Пашку. Сильно, не выбирая выражений. Мало того что вид ее вызывал ужас: «Тахо» был не только чудовищно огромен в глазах женщины, но и дорог. Они только расплатились с долгами за квартиру и брать кредит на сумму, равную половине этой квартиры при наличии двух детей, которым тоже понадобится жилье, в глазах Наташи было абсурдной глупостью.

Перестраиваясь между рядами, она пыталась не чувствовать страха, вспоминая слова Лёхи, когда тот увидел её практически полуобморочное состояние, после того как женщина всё же смогла припарковаться.

— Глянь, какие фото, — смеясь, сказал Лёха.

Наташа смотрела на «Тахо», над рулём которого лицо женщины  было едва видно, потом на водительницу в полушубке, в павлопосадском платке, накинутом поверх норки, стоящую рядом и выглядевшую немногим больше восьмиклассницы.

— Знаешь, что я думаю, когда вижу такую женщину за рулём такой машины?

— Угу…

— А вот и не угу, я думаю, что когда та поворачивает, это не её проблемы, это мои проблемы. Ты, главное, КамАЗы не тарань, Тусик, хорошо?

Обычное поддразнивание вселило немного уверенности, глупое осознание того, что окружающие её боятся точно так же, как и она их, помогло на время, пока не пришёл опыт. Но и спустя три года она не снимала значок «новичок» с заднего стекла. Этот жёлтый восклицательный знак придавал спокойствия.

Наконец, свернув в свой двор, проехав сквозь длинную грязно-бордовую арку, оказавшись словно в потерянном между временами пространстве,  она припарковала авто и самодовольно выпрыгнула из-за руля. И в этот раз удалось справиться с этим чудовищем, она даже имени ему не дало, он так и остался «Тахо».

Двор её детства, двор всей её жизни. Трёхэтажные жёлтые дома, большой газон с покосившимися деревьями, столы, где вечерами играют в домино и шахматы, а ночью распивают вино разбитные компании, детская площадка. Выйдя через арку оказываешься в огромном, кипящем, вечно куда-то спешащем мегаполисе, покрытом слоем бетона и асфальта.

Тут остановилось время, таким был двор в семидесятые, в восьмидесятые, таким же и в сороковые… Люди жили тут десятилетиями, поколения сменяли поколения, и вот уже некогда развесёлый стиляга Пал Захарыч сидит на лавочке в растянутом трико и, подмигивая Наташе, машет рукой.

В окно выглядывали дети Наташи, показывая руками знак победы, Женька, высовываясь, кричал: «Мы верили в тебя, ма!» Что ж, её взаимоотношения с чудовищем известны всему двору. Зачастую, проваливая попытку припарковаться на «своё» место, чудовище просто бросалось, и кто-нибудь из сердобольных мужчин, матерясь про себя, но улыбаясь в глаза, перегонял авто так, чтобы в следующий раз она могла выехать.

— Как съездила? — спросила пожилая уже Серафима. Наташа помнила её молодой, статной, помнила, как завораживали их — школьниц — красные бусы Серафимы. А её дочь, Оля, одноклассница Наташи, пару раз давала подружке их померить  в обмен на капельку духов, которую наносила под нос, чтобы дольше пахло.

Сейчас Серафима держалась с достоинством, которому оставалось только завидовать, но года всё равно брали своё.

— Хорошо, спасибо, Серафима.

— Как там?

— Всё нормально, что там может измениться… цветы вот… Вы зайдёте сегодня?

— Конечно, деточка, конечно.

Глаза Наташи быстро пробежали по стоящему рядом с Серафимой мужчине, она смутно помнила, что это младший сын, значит, приехал в отпуск…

— Добрый день, — произнесла Наташа, скорей отдавая дань вежливости, голос прозвучал тихо. У нее всегда был на редкость тихий голос, мягкий, словно обволакивающий.

— Ох, Наташенька, сыночек мой приехал, Миша, помнишь его?

— Да, конечно.

— Здравствуй, — услышала Наташа такую же дань вежливости.

— Я пойду, Серафима, приходи… Ольга, если сможет…

Закрыв за собой дверь в квартиру, услышала лучший звук в мире, который затихал лишь ночью, звук ругани детей, который тут же прекратился, и парочка подростков обрушила весь пыл на уставшую мать.

— А картошку кубиками резать?

— А авокадо чистить?

— А огурцы?

— Сыр на крупной тёрке?

— Да скажи ты ей, мам!!!

Чувствуя усталость, моральную и физическую, лёгкую головную боль от слез, она всё же улыбалась, видя суету на кухне, дети выросли настолько, что могут почти всё приготовить сами, оставив матери слишком сложные блюда. Жаль только, что вся эта суета на годовщину смерти их отца… Наташа встала, чтобы смыть макияж и следы слез, на которые, она сейчас уверена, обратит внимание Женя.

— Ма-а-ам, — надо было раньше смывать, — ма-а-ам, перестать, всё нормально… мы же справляемся, — шептал четырнадцатилетний Женька, ещё не знающий, как найти слова утешения для своей тридцатидевятилетней матери, но уже знавший, что такое потеря, острая и невосполнимая.

— Надо было нас взять, — категорично сказала Саша, пятнадцатилетняя, немного более принципиальная, твёрдая в своих убеждениях и «старшести».

— Нет, не надо, мы потом… — отрезал Женька, удивительно, как интуитивным чутьём он обгонял свой, порой ещё совсем мальчишеский, ум.

Пришедшие гости помянули добрым словом ушедшего, разговор перешел в другое русло, потёк размеренно, тихо, как вся жизнь в их маленьком дворе.

На днях на даче Лёхи и Ларисы будет другая годовщина. Наташа не принимала участия в приготовлении — она скорее почётный гость, — своеобразная дань традиции: огородить Тусика от суеты, волнения… Тоже  дань.

К ночи все разошлись, и Наташа наконец-то получила возможность остаться одна, окунуться в комфортное одиночество. Стукнув каждому из детей в дверь со словами: «Я спать, а ты как хочешь, но утром я разбужу», — она забралась на кровать, подтягивая к себе ноутбук, пробегая глазами по строчкам сообщений, отвечая только на самые важные, окунулась в чтение — лёгкое, ничего не значащее, дающее отдых мыслям.

Чужие эмоции, придуманные, неживые, из пластмассы, которые можно покрутить в пальцах и выбросить перед сном. Наконец, взбив подушку, по привычке отвернувшись от стены, заснула, качаясь на своём одиночестве. На своём комфорте.

Жизнь Наташи всегда была комфортной. Девочкой она росла в полной семье, единственный ребенок, была обласкана и любима. Но Наташа получилась ещё и поздним ребёнком. Они жили в этом же дворе, в этой же пятикомнатной квартире, тогда с бабушкой и дедушкой, которые также неимоверно любили внучку, относясь к ней с неиссякаемым терпением и обожанием.

Позже, в браке, почётная обязанность создавать комфорт для Наташи досталась её мужу Паше, который перенял эстафетную палочку и, улыбаясь, делал всё, чтобы Тусику было удобно.

Постепенно это стало привычной формулой в их круге. Наташу называли Тусиком, мужчины вставали в её присутствии, автоматически помогали донести сумки, припарковать авто, настроить компьютер… Словно забота, которой окружали с раннего детства маленькую Наташу, была заразной, и все окружающие до сих пор болели этой болезнью.

В фирме, где начинали работать Паша и Наташа, она до сих пор была Тусиком. Учитывая её должность — главный бухгалтер — и практически нечеловеческую работоспособность в экстренных ситуациях, это «Туся» звучало нелепо. Но даже вновь пришедшие подхватывали «Туся» и знамёна заботы о невысокой, худенькой, с тихим голосом Наташе.

Когда не стало Паши — быстро и нелепо, — друзья детства, многие из которых работали вмести с ними, взяли организацию похорон и дальнейшие бюрократические  хлопоты на себя.

Какое-то время Наташе казалось, что с неё сорвали не только одежду, но и кожу, выставив при этом на всеобщее обозрение на площади. Настолько невыносима была боль потери, настолько ужасна постоянная забота окружающих. Но постепенно всё пришло в норму, если слово «норма» тут уместно… Посторонние люди со своей опекой, нужной скорей им самим, а не Наташе,  исчезли, остались только близкие, а к статусу «Туся» она привыкла давно.

Теперь одиночество Наташи стало комфортным, её не дёргали лишний раз друзья, у неё, в сущности, была только одна подруга,  дети стали уже достаточно взрослыми, чтобы самим добираться до места соревнований и решать вопросы с успеваемостью и отдыхом. Наташа была предоставлена сама себе и тратила это время на одиночество.

Лишь изредка ее пронзало острой болью от осознания собственной никчёмности, неприспособленности к жизни, усталости. Каждый раз, когда нужно было доставать ёлку на Новый Год, Наташе приходилось забираться на высокую антресоль, стоя на качающейся стремянке, и она вспоминала, как последний раз ёлку убирал Паша. «И как ты собираешься её оттуда доставать?» — с сомнением говорила Наташа.  «Сам положил, сам и достану, Натик-Бантик», — смеялся Пашка. Прошло уже четыре года, но в их огромной квартире все ещё находились уголки, где существовал этот «последний раз», тогда Наташа, не выдержав, скатывалась по стене и гасила плач в кулаке, чтобы не испугать детей, а, будучи пойманной, врала, что ударилась: «Я же криворукая и кривобокая». Дети верили. Сашка чаще, Женя все реже.

На даче всё прошло тихо, друзья, как всегда, были радушны и заботливы. Леха одарил каждого из своих крестников дорогим подарком, очередным достижением техники, в которых мало что понимала Наташа. В первое время, когда у детей стали появляться подобные вещи, она нервничала, не зная, что делать. Забирать не поднималась рука, но ощущение неуместности не проходило.

Она позвонила Ларе и попросила прекратить шабаш расточительства, в конце концов, у них есть свои дети, а Наташа справится и при надобности купит то, в чем нуждаются ребята, даже если, на взгляд Наташи, это просто блажь. Лариса отшучивалась, слышать ничего не хотела.

В итоге Наташа смирилась с подобными дарами, как и с «премиями» в конверте. Лёха был генеральным директором и частенько подкидывал внеочередную премию, а если надбавка полагалась всем, Наташа это знала наверняка, ей выдавалось больше. Лёха, не моргнув глазом, приобнимая, говорил:

— Ту-у-усик, ну где я найду такого бухгалтера, я тебя ценю неимоверно, бери, заработала честно, порадуй себя чем-нибудь.

Как бы ни казалось неприятно такое участие друга Пашки, Наташа была вынуждена признать, что подростки-погодки всегда с готовностью создавали брешь в семейном бюджете, и часто радовать себя Наташе не удавалось. Денег хватало ровно настолько, чтобы обеспечить внешний вид, достойный главного бухгалтера крупной компании, занимающийся перевозками по всей стране. Сходить лишний раз к косметологу или съездить в какую-нибудь экзотическую страну Наташа не могла, а, скорее, не хотела. Не хотела нарушать своё выпестованное комфортное одиночество.

Уже в полусне Наташе чудилось:

«Натик-Бантик, не печалься люу-у-у-убимая», — в хороводе ярко-голубых глаз Пашки. 

В Наташины семнадцать у их дома появился новый парень, собственно, парень был вовсе не новый, из соседнего дворика, такого же зелёного, маленького и уютного. Этот парень приходил к своему приятелю и распевал вечерами песни под гитару, что удивительно, красивым голосом и попадая в ноты. Подмигивая проходящим мимо девушкам, зная наверняка, что он — высокий, светловолосый и голубоглазый — обращает на себя внимание. Балкон Наташиной комнаты выходил на скамейку, где собиралась компания голубоглазого, выходя полить цветы, она встречалась с голубыми глазами, а потом, облокотившись на перила, слушала, слушала и слушала.

— Эй, Натик, синий бантик, выходи к нам, — крикнул голубоглазый.

Наташа осмотрела себя, обнаружив на белой кофточке маленькие пуговички в виде синих бантиков.

— Откуда ты знаешь, как меня зовут? — ответила Наташа.

— Спросил, выходи.

Наташа вышла, с тех пор голубоглазый подмигивал лишь ей, потом отдавал гитару приятелям, которые с энтузиазмом терзали струны, пока Пашка — так звали голубоглазого — легко проводил руками по спине девушке и шептал:

— Ты очень сладкая, Натик-бантик.

Однажды на балкон вышла бабушка и, сделав вид, что удивилась, позвала «Наташеньку с молодым человеком» пить чай. Наташа оробела, Пашка же, напротив, не собирался пугаться, он смело зашёл, поздоровался и прошествовал на кухню, где похвалил пироги бабушки Наташи, упомянув, что его старушка сегодня обещала сделать с рыбой.

В ходе нехитрой беседы о достоинствах пирогов Пашка покорил сердце бабушки, после чего на кухню вошёл дедушка. Осмотрев молодого человека, он сделал вывод вслух, что:

  — Юноша недурён, к тому же обладает слухом, что весьма похвально, не то, что его предшественник.

— Какой это предшественник? — стрельнул глазами Пашка в Наташу.

— Да был тут года четыре назад певун, на этой же лавочке, Наташенька, возможно, не помнит, так вот он ужасно пел, бедные мои уши… — вздыхал Борис Семёнович.

Проработав всю жизнь преподавателем музыки, наличие слуха он считал едва ли не главным достоинством человека. Взяв кусок пирога, дед прошёл к себе в комнату, а Наташа с Пашей в комнату девушки.

Где парень буквально вцепился в губы Наташи, которую ошеломила такая наглость, однако поцелуй настолько заворожил, что она покорно двинулась к кровати, сообразив только закрыть дверь на защёлку. Пашка виртуозно целовался, у Наташи был не слишком большой опыт, но то, с чем она могла сравнить, и рядом не стояло с поцелуями Пашки.

— Ты хорошо целуешься, — пропищала Наташа.

— Моё любимое занятие, — ответил парень перед медленным поцелуем, долгим, тягучим и фантазийным.

Наташа уже задыхалась, голова кружилась, дыхание сбилось, тело, казалось, жило своей жизнью, когда она почувствовала, как пальцы крутят сосок, после чего взорвалась в оргазме, прикусив парню губу. Во всяком случае, Наташа решила, что это был оргазм, потому что внизу живота пульсировало, как и говорилось в сексуальной энциклопедии.

— Ух, ты кончила, что ли? — ошеломлённый голос вернул её на землю, верней, на кровать.

— Да?..

— Круть! Покажи, — проговорил Пашка, гладя по светлой футболке, сквозь которую просвечивается бюстгальтер, самый обыкновенный, трикотажный. Наташа, недолго думая, села рядом, сняла футболку, расстегнула лифчик и отбросила его в сторону, ловя восхищённый взгляд и «вау».

При довольно хрупком телосложении и узкой грудной клетке грудь Наташи была налитой, округлой, как на лучших скульптурах эпохи ренессанса.

— Какая грудь… обалдеть можно, — шептал Пашка, когда гладил эту самую грудь, укладывая Наташу на простыни, вдруг сняв с себя брюки, поднимаясь вдоль тела своим мужским достоинством выше, почти до лица Наташи.

Он придержал её грудь руками и со словами: «Держи вот так», — начал двигаться членом в ложбинке между округлостей. Наташа впервые видела мужской член, да ещё настолько близко, но услышав «лизни», почувствовав его на своих губах, послушалась, а потом и вовсе аккуратно втянула головку в рот, проведя языком по уздечке. Кончил Пашка на грудь Наташи, после чего беспардонно вытер всё пододеяльником и, заваливаясь рядом, сказал:

— Я официально люблю твою грудь, Натик-Бантик.

Через пару дней он завёл Наташу к себе в дом, который отличался от её в первую очередь суматохой, детьми, которые сновали по коридору, врезаясь в ноги, бабушкой, которая не улыбалась, а, напротив, кричала на малышей: «А ну-ка, марш мыть руки, оглоеды», — по пути вылавливая какого-нибудь карапуза, чтобы подтереть ему нос.

— Племяши, — было ответом на удивлённый взгляд Наташи. Один из «племяшей»,  в серых колготках, оценивающе осмотрел Наташу и сказал:

— Любиться привёл девку?

— Уже люблюсь, — смотря на Наташу, — а теперь вали отсюда, мелкий, кто стукнет в дверь, тот какашка, — смеясь, хлопая по попке в колготках, по пути подтягивая эти самые колготки.

У Наташи было совсем немного времени, чтобы разглядеть комнату Пашки: модели самолётов, пару гитар в углу да кровать, куда её тут же уложили с шёпотом: «Давай, Натик-Бантик, я скучал», — и Наташа дала.

Пашка целовал, бормотал восхищения грудью Наташи, потом снял с неё маленькие трикотажные трусики в цветочек, посмотрев на них, проговорил: «Да-а-а-а». А потом его движения стали судорожней, он раздвинул коленом сведённые от смущения ноги девушки и, шепча: «Ну что ты, Натик, дай», — удерживая одну её ногу в колене, вошёл примерно наполовину, когда услышал всхлип, и, видимо, почувствовав это, невинность. Их глаза встретились. Её — в слезах. И его — как никогда голубые.

— Ты полна сюрпризов, Натик-Бантик…

— Ты продолжишь? — прошептала Наташа.

— Конечно, какой смысл теперь останавливаться, — улыбнулся Пашка и качнул бёдрами, настойчиво продолжая поступательное движение.

Через два года, после армии, они поженились. И никогда за всё время их жизни Наташа не пожалела, что тогда «дала». Уже трудно было сказать, что она любила больше: мужа с его лёгким характером или комфорт, который он создавал в её жизни.

Сразу после свадьбы они переехали в дом родителей Наташи, со временем появились погодки, и вопрос отдельного жилья встал очень остро.

У молодой семьи не было средств на большую квартиру, и тогда родители Наташи, «чтобы девочке было комфортней», согласились на вариант Паши: молодые покупают квартиру в кредит, просторную, в пригороде, а живут там родители и бабушка с дедушкой.

Все согласились, тем более, рядом был огромный парк, а через дорогу — лес. Так что все были более чем довольны и в первую очередь тем, что Наташе комфортно. Ведь она не представляла жизни вне этого дома, дворика, и сама мысль о переменах пугала её. 

Но перемены всё равно ворвались в её жизнь, забрав мужа,  Пашку, и Наташе пришлось приспосабливаться к новым реалиям настолько, насколько у неё получалось: с переменным успехом, плача ночами от безысходности и острой тоски, от чувства вины — иррационального, но от этого не менее жалящего — и страха.

Она боялась, все эти годы боялась, что Пашка ей приснится. Вспомнились все детские пугалки, когда она ездила в деревню к другим, двоюродным, бабушке и дедушке — во сне приходил покойник и уносил живого, или домовой являлся с плохой вестью. Наташа понимала всю абсурдность своих страхов, но бояться не переставала. Однако страх постепенно покинул её дом, оставив лишь комфорт, нарушаемый днями, когда традиционно нужно было ехать на кладбище. Сидела там в безвольном молчании, а потом срывалась, долго в слезах просила о чём-то Пашку, просто и незатейливо, как и всегда за всю их совместную жизнь:

«Паш, там посудомойка, кажется, не работает».

«Достань мне во-о-он ту штуку».

«А можно сделать так, чтобы эта фигулинка заходила вот в эту, и “бум” не было слышно?»

«У нас лампочка перегорела».

«Пожалей меня, а!»

Каждый раз, уходя от огромного серого камня в окружении цветов как живых, так и искусственных, Наташа мучилась, казалось, она что-то упустила, не договорила, не успела, не увидела. И уже не успеет никогда. И это «что-то» находится здесь, ответ совсем рядом, надо просто прислушаться, попросить как следует, вымолить, но что, в самом деле, может ответить серый камень? И Наташа это понимала…

Отправив в школу детей, которые с неохотой и торгуясь, всё же отправились раздвигать границы сознания, Наташа, не спеша, вышла из квартиры, встретившись, практически столкнувшись, с младшим сыном Серафимы. 

— Доброе утро, — услышала она.

— Доброе, — скорей автоматически. В их дворе принято здороваться даже с чужими, а Миша был формально знаком с Наташей. Она мало что помнила о нём. Что он младше, кажется, намного, отучившись в военном, попал по распределению куда-то на север, там женился, потом развёлся… Вот и всё, пожалуй.

Когда-то они дружили со старшей сестрой Миши, Ольгой, но, как это часто бывает, жизнь внесла свои коррективы, и сейчас они скорее приятельствуют по-соседски и потому, что их дети учатся в одном классе. Удивительная последовательность. Они учились в одном классе, дети продолжают традицию, собираясь вечером компанией на той же самой лавочке.

Прекрасный весенний день с тёплой, даже жаркой, ещё не успевшей надоесть погодой, как обещал, прошёл спокойно, неспешно. Все отчёты были сданы, Наташа погружалась в рабочую рутину, позволив себе скинуть туфли на высоком каблуке и, подложив под попу ногу, сводить цифры в программе. Вечер принёс прохладный ветерок и предвестие спокойной ночи, когда Наташа снова будет качаться на волнах одиночества.

Годовщина прошла, и друзья, видя, как дальше и дальше отдаляется от них жена покойного друга, тактично не настаивали на общении. Благо дети были уже достаточно взрослыми и сами могли решить, ехать ли им на дачу с приятелями, детьми друзей отца. Наташа была бесконечно признательна, что их с Пашкой ребят не забывают, не обделяют вниманием Женьку, который тянулся к мужчинам в попытке найти образец для подражания, несмотря на то, что очень хорошо помнил отца, но мальчику на момент гибели Паши было десять…  И Сашу, которая была резковата в высказываниях, но, оказываясь в большой и шумной компании, расцветала. Возможно, тишина собственного дома угнетала её. Саша всегда была общительной, душой компании, как и её отец, но спокойная, становившаяся всё более отстранённой, мать не могла удовлетворить её потребности в общении. И Наташа была рада, что шумная, разношёрстная компания принимает её детей, иначе женщина не справилась бы, с Сашей — точно.

Зайдя во двор, она встретила Ольгу, с которой они побеседовали о летнем отдыхе детей, о туристической путёвке в конце каникул. Дежурные вопросы-ответы, поодаль стоял брат приятельницы, и Наташа остро чувствовала его взгляд. Взгляд заинтересованного мужчины — от этого становилось неуютно, голо и пусто. Выходя вечером с собакой, с которой забыли погулять погодки, Наташа встретилась с Мишей и тем же взглядом.

— Можно составить вам компанию?

— Я не заблужусь, — недоумение во взгляде, в позе, в словах.

— И всё же…

— Как хотите.

— Можно на «ты»?

— Можно и на «ты».

Наташа чуть отодвинулась в сторону, когда ощутила, что зону комфорта нарушил мужчина, стоящий рядом, и, словно поняв это, он стал держаться в отдалении.

Они немного побеседовали «о природе и погоде», Наташа отметила про себя его армейскую выправку, так плохо совместимую с футболкой со странным принтом, примерно таким, какие выбирает Женя, и очевидную молодость собеседника. Она была вовсе не против компании, сорок минут прогулки не могли повредить её комфортному одиночеству, к тому же Миша явно молод и не заинтересован в ней… теперь это стало очевидным, не мог быть заинтересован, так что, ощущая некоторую безопасность, она прогулочным шагом дошла до своей квартиры и произнесла:

— До свидания, было приятно поболтать.

В следующие дни прогулки с собакой и Мишей повторялись. Наташа начинала недоумевать, неужели молодому человеку нечем заняться в отпуске вечером… Но придерживала вопрос при себе, не желая нарушать границы дозволенного. Их прогулки были ненавязчивы и не носили даже приятельского характера, подобный вопрос казался неуместным.

В один из дней, неся сумки из супермаркета, крикнув в окно Женю, Наташа сидела на той самой лавочке, где некогда Пашка целовал её запястья, шепча: «Ты невероятно сладкая, Натик-Бантик»… она увидела заходящего во двор Мишу под руку с Серафимой. Серафима, кивнув Наташе, проследовала мимо, а Миша остановился, сел рядом, явно нарушая границы личного пространства, и, вздохнув, будто собравшись с духом, сказал:

— Наташа, может, сходим куда-нибудь?

— Куда? — мысли женщины были далеко, и она не сразу поняла, о чём ее просят.

— Не знаю… Кино, театр, на теплоходе покатаемся…

Наташа мельком взглянула на парня рядом, силясь понять, имел ли он в виду именно то, что сказал? Действительно ли она видела заинтересованный, почти раздевающий взгляд, которым Миша окинул ее синее платье.

— Я подумаю, — всё, что успела сказать женщина, потому что в этот момент из подъезда выскочил четырнадцатилетний подросток и, схватив сумки, расцеловав в обе щеки маму, двинулся обратно к дому.

Позже, вечером, Наташа услышала тот же вопрос, поняв, наконец, что ей вовсе не почудился этот взгляд, и придя если не в бешенство, то в недоумение. Спеша отделаться от смущающей компании, она быстро шла домой, когда почувствовала прикосновение мужских пальцев к своей руке.

— Пожалуйста, подумай.

Всё, что видела перед собой Наташа, — это молодого человека, который для чего-то приглашает её прогуляться с очевидными планами на продолжение.

Неужели ему не найти вариант интересней? Неужели необходимо вырвать из рук, её рук, уютное одеяло одиночества из гагачьего пуха? Что ему мимолётная победа, то ей — Наташе — гарантированная если не боль, то досада.

— Послушай, Миша, откровенно говоря, я не слишком понимаю твои намерения… верней, их-то я понимаю, не понимаю, почему я? Ты молодой человек с определёнными потребностями, но это большой город, здесь масса девушек, подходящих тебе по возрасту, физиологически, если хочешь… Молодой офицер всегда найдёт с кем развлечься, не надо в это впутывать меня. Договорились?

— Значит, ты уверена, что знаешь мои потребности?

Наташа только улыбнулась, разговор был уже фатально смешон, как и она сама.

— Ты настолько знаешь меня, что, походя, говоришь о моих потребностях?

— Господи, ну, знаю, — Наташа пыталась сгладить ответ, но раздражение, поднимающееся изнутри, не давало это сделать. — Миша. Отучился в военном. Женился. Развёлся. Есть дочь, — вспомнила Наташа, — лет двадцать восемь-тридцать… Ты привлекательный парень, даже красивый, — Наташа кинула оценивающий взгляд на высокую широкоплечую фигуру парня и его приятные черты лица, — поищи ровесницу, уверена, у тебя не должно возникнуть проблем. Для чего тебе сорокалетняя тётка, сам подумай, Миш, — тон Наташи едва ли отличался от того, которым она отговаривала детей заводить кошку.

— Раз уж мы знакомимся… Наталья, тридцать девять лет, вдова, двое детей, верно?

— Верно, видишь, всё очевидно, можно я пройду? — проговорила она, огибая высокую фигуру. — Спасибо.

— Мне тридцать пять, — последнее, что услышала Наташа, перед тем как захлопнуть за спиной дверь подъезда.

Тем же вечером она говорила по телефону со своей едва ли не единственной подругой, Марго. «Трижды бывшей замужем, трижды — на редкость удачно». Оптимистка с неиссякаемым чувством юмора и саркастически циничным взглядом на жизнь, за которым нравилось наблюдать Наташе, но перенять его она никак не могла.

— Что значит, пригласил, и ты отказалась?

— То и значит, он молодой совсем, и вообще, я занята.

— Я даже спрашивать не стану, что такого архисрочного ты нашла на своём диване, но чем тебе молодость-то помешала?

— А зачем я ему нужна? Да и… слушай, мы можем говорить не о мужиках?

— Не можем! Ты мне сейчас говоришь, что молодой, здоровый мужик пригласил тебя на палочку чая, а ты его послала?

— Ну, не послала, но смысл где-то там…

— Измайлова, ты ду-у-ура!!! Тебя надо отжарить, чтобы колени подгибались… вот ты идиотка, прости господи.

— Слушай… ну было бы ему лет сорок, но он же мальчишка совсем… И, знаешь, давай не будем, лучше расскажи, что за новенькие процедуры сделала?

— Я сначала другое тебе скажу, женщине нужен секс и чаще, чем Новый год, это я тебя как врач говорю.

— Марго, ты стоматолог, какой, в жопу, врач?

— Туда тоже можно, и в жопу тоже, кстати.

— Марго…

— Ну всё, всё, Тусик, прости… Пообещай, что если он ещё раз подкатит, ты согласишься, а?

— Я подумаю. 

У Наташи вовсе не было никакого желания думать по этому поводу. Убедившись то ли в собственной бесполезности как любовницы, то ли в никчёмности мужчин, кроме покойного мужа, она отсекла для себя такую возможность.

За время семейной жизни взгляд Наташи ни разу не упал на постороннего мужчину, сначала она была слишком поглощена мужем, который, казалось, затопил все пространство вокруг, потом погодками, которые порой не оставляли ей сил даже на супружеское ложе, не то что на посторонних мужчин или мысли о них. После же гибели мужа, Наташин опыт был небогат, и она решила завязать с ним.

На первый корпоратив, куда пошла Наташа после смерти Пашки, она взяла с собой Марго. Лёха не оценил её компанию, но промолчал. После очередной рюмки водки, Наташа поняла, что слишком пьяна и, к своему удивлению, возбуждена. Её несчастный организм требовал секса, разрядки, снятия напряжения.

— Вон, видишь, пялится на тебя, — прошептала ей Марго.

— Кто?

— Да во-он же! Белобрысый. Я всё уже узнала, у него жена пару месяцев как родила, он точно голодный… он твой, бери и трахай его.

— Маргоша, по-моему, ты офонарела. Ему лет-то сколько? И он женат! — шептала Наташа, тем не менее запив стыд ещё одной порцией алкоголя, глядя на парня.

— Тебе не под венец с ним…

Что ж, Наташе определённо было не под венец, и всё оказалось проще и быстрей, чем она могла предположить. Оказавшись в уборной с молоденьким экспедитором, женщина позволила поставить себя практически в позицию доги-стайл, опершись руками о кафель, и даже начала получать какое-то удовольствие от процесса, пока пьяным взглядом не уткнулась в унитаз, а потом в надпись «Просьба средства гигиены не бросать», в капельки мочи на кафельном  полу, в раковину и обрывки бумажных полотенец.

С трудом подавив рвотный рефлекс,  Наташа выходила из кабинки, поправив платье, сталкиваясь глазами с Лёхой, генеральным директором и лучшим другом Паши. Но, будучи слишком пьяной и противной самой себе, не почувствовала стыда, когда Лёха сказал: «Пойдём».

Краем уха она слышала, как молоденького экспедитора прижал генеральный и с расстановкой сказал, что если об этом станет кому-то известно, он лишиться не только работы…

В кабинете Леха отмерил обычную дозу виски, потом, подумав, долил ещё две таких же и протянул своему главному бухгалтеру со словами: «Выпей».

— Тусь, не надо так…

— Как?

— Так, ты знаешь, о чем я.

— Знаю, а что прикажешь делать?.. Да и вообще, это не твоё дело.

— Не моё, ты права, но ты же не такая женщина…

— Какая не такая, Лёша? Вообще не женщина, что ли?

Мужская рука закрыла рот Наташи:

— Не говори то, о чём пожалеешь завтра, ты знаешь, какая женщина… тебя бы увезти на Бали, в отдельное бунгало, и целовать там… долго-долго, тебя бы в нежность кутать, в меха, а не в туалете… — резко вставая, — вызови такси, думаю, тебе лучше домой.

Наташа тяжело переживала свой позор, каждый день молясь, чтобы не встретиться с тем экспедитором, потом случайно узнала, что он переведён в дальний филиал.  Лёха никак не напоминал о произошедшем, но от этого не становилось легче, она отводила глаза, гадая, всем ли он рассказал, признаваясь сама себе, что её поступок  неприглядный, и ей определённо стыдно. Но если Лёха и сказал кому-то из общих друзей, то они ни словом, ни делом не дали понять, что в курсе её падения.

Вторая попытка была случайной, но не менее фатальной для Наташиного эго. Её «кавалер» кончил, кажется, даже раньше, чем снял штаны. Позже она, шутя, говорила Марго, что, конечно, безумно рада, что сохранилась настолько, что даже сорокалетние мужики не успевают дойти до кровати. О том, что меняла постельное белье и долго чистила язык и зубы, сплёвывая чужой запах, Наташа промолчала.

Третья — была продуманной, сосватанной самой Марго со словами: «Такой самчик, такой экземплярчик, проверено». Самчик вёл себя уверенно и даже нагловато, Наташа решила не обращать на это внимания, сосредоточившись на желаниях своего тела, которое, к несчастью, именно в этот день молчало. После быстрого ужина самчик произнёс: «К тебе или ко мне?» — и Наташа выбрала «к нему», где они и оказались спустя полчаса. Экземпляр схватил за грудь, бесцеремонно сорвал с Наташи одежду, с рыком, видимо, представляющим собой страсть… Тщательнейшим образом облизав все интимные места партнёрши, едва не утопив её в слюнях, он менял позицию каждые две минуты, вынуждая женщину становиться в столь причудливые позы, что её одолевал вопрос, уж не собирается ли самчик скрутить её в рогалик, если не удалось утопить. Потом, навалившись всем телом на хрупкую Наташу, пуская слюни в ухо, тяжело дыша, кончил и с самодовольной улыбкой отвалился на подушки. 

После этого Наташа какое-то время боролась с желанием сходить к лору, попросить вычистить ухо от чужих слюней и несколько дней гасила тошноту, вспоминая запах постороннего мужчины на своём теле.

Решив, что на этом с сексуальными экспериментами закончено, Наташа погрузилась в своё одиночество — комфортное, как гагачий пух.

Видимо, её сексуальный опыт был жалок и скуден, раз даже расчудесный самчик не нашёл отзыва. Возможно, нужно было как-то по-другому реагировать, действовать, двигаться, возможно, тогда бы она сумела насладиться этой связью, а не давиться потом слезами отвращения.

Конечно, и её тело, и она сама хотели близости с мужчиной. Но именно близости. Наташа уже давно вышла из возраста, когда слова «долго и счастливо» оставляют трепет в душе, но ведь хотеть элементарного тепла, чуточку участия, хотя бы видимости отношений не было большим грехом.

Грехом было то, что Наташа осознавала в полной мере, что эти глупые, проскакивающие порой мысли не имели под собой никакой основы. Кто она? Сорокалетняя женщина с двумя детьми, вдова с проблемами со здоровьем, вовсе не ослепительная красотка, не причудливая модель…

Наташа неплохо сохранилась для своего возраста, была приятной, даже привлекательной, но правда состояла в том, что на рынке одиноких сердец её место навсегда на скамье запасных. Так стоит ли впускать в своё комфортное одиночество кого-то только для того, чтобы поутру пытаться отмыть с себя посторонний запах и заедать целый день мятными конфетами вкус чужих слюней?

Растаптывать же остатки самооценки случайной связью с залётным офицером, который явно от скуки решил переспать со взрослой женщиной, она не была настроена.

К счастью, Мишу она больше не встретила, позже Серафима обмолвилась, что он после отпуска уехал домой.

Лето прошло тихо, без всплесков эмоций, принеся жару, грозы, ливни и снова жару. Прошло между поездками в летние лагеря детей и покупкой школьной формы и учебников. Каждый раз подсчитывая «убытки» на первое сентября, Наташа улыбалась и думала, что на эти деньги можно было бы съездить всей семьёй на фешенебельный курорт — значит, хотя бы финансово она справляется…

И, если не считать дней, когда что-то ломалось, и требовалась срочная починка, или терялось, или Наташа не могла достать и от отчаяния скатывалась по стене, она чувствовала себя почти удовлетворенной.

Самым приятным временем суток по-прежнему оставалась ночь, Наташа уже не боялась воспоминаний, порой она купалась в них, но чаще просто бездумно читала, ненавязчиво общалась с посторонними людьми, принимая как должное своё одиночество, ставшее уютным и родным.

Осень — сезон шашлыков, когда вся шумная компания Пашки и Наташи возвращалась с отпусков и в попытке нагнать последние тёплые денёчки ездила толпой друг к другу на дачи. Наташа отказывалась, иногда отправляя детей.

С самого начала находясь в этой компании, женщина чувствовала свою неуместность, было неприятно то участие, с которым с ней общались, но более всего угнетал вид смеющихся парочек. Она не завидовала, не злилась и не считала, что судьба поступила с ней особенно жестоко, но окунаться лишний раз в чужое счастье в режиме реального времени не испытывала желания.

Лёха вызвал её к себе, зашедшая женщина с большими папками в руках была настроена на деловой разговор, когда услышала:

— Тусик, у Лары день рождения, она будет рада тебя видеть, подарков не надо, ты же знаешь.

Не так уж и плохо было положение Наташи, чтобы слышать это покровительственное «подарков не надо». Конечно, семейство генерального директора  жило несравнимо лучше, но в целом у неё всё хорошо, поэтому от «подарков не надо» слегка воротило. Как и от перспективы оказаться среди восьми пар глаз, направленных на неё, следящих за собой, как бы не сказать что-то, что может нарушить покой Тусика, ставший краеугольным камнем всей большой компании ещё со времён шумного студенчества и младенчества детей, которые росли вместе.

— Я поздравлю Ларису, ты же знаешь… но спасибо, что напомнил, — улыбаясь, пыталась уйти от прямого ответа.

— Тусь, ты же поняла, что мы все тебя ждём. Все.

— У меня дела, прости.

— Даже не узнала, когда именно… Какие дела, Туся?

— Важные…

— Послушай, то, что происходит, неправильно.

— А что происходит, Лёш?

— Ты отдаляешься… Почему?

Наташа решила, что искренность не помешает, её мысли и чувства не греховны, и даже если мужчина не мог их понять, он как минимум будет знать, что дело не в их компании, а в её «тараканах».

— Я чувствую себя лишней.

— Лишней? Туся, ты сумасшедшая, ну какая ты лишняя, мы же знакомы больше двадцати лет…

— Всё изменилось.

— Знаю, но… мы любим тебя, ты дорога нам, не отказывайся от общения.

— Я не отказываюсь, я открыта для общения, но праздники тяжелы для меня, могу я просто потом…

— У тебя появился мужчина? — без обиняков спросил Лёха. Ходить вокруг да около не в его привычках.

— Нет. Ты знаешь, что нет.

— Знаю, но ты такая… Жалко, что нет.

— Мне не жалко, — Наташа порывалась встать, обсуждать свою личную, а тем паче сексуальную жизнь с чужим мужем она была не намерена, тем более после инцидента с экспедитором. Слава Богу, у Лёхи хватило тактичности промолчать, но они оба знали об этом.

— Наташ, женщина не должна быть одна… неправильно это, уверен, Пашка не радуется сейчас, глядя, как ты закрываешься от мира.

— Лёша, по-моему, ты забрался не на свою территорию, книжные штампы всегда плохо тебе давались, чему он там может радоваться? Пашка мёртв. Умер. Всё.

— И что? Ты-то не умерла. Уже идёт пятый год… тебе нужно найти мужчину, это было бы правильно, мы бы всё поняли.

— Спасибо за благословление, думаешь, я в нем нуждаюсь?.. — резко вставая, поправляя юбку.

— Тусик, послушай, прости, конечно, я лишнее сейчас говорю, но то, что ты делаешь, просто ненормально, я тогда сильно злился на твою Марго. Но она хотя бы заставляла тебя жить, а сейчас что ты делаешь?

— Послушай, а давай-ка ты отчалишь в мир иной, там займёшь место в первом ряду рядом с Пашкой и будешь смотреть, как твоя жена ищет себе мужика из тех отбросов, что остались на её долю! Повеселитесь там, попкорн пожрёте…

— Что? Зачем ты?

— А! Зачем! Ты? Как у тебя язык поворачивается меня учить… поучает он… у меня, сорокалетней, ведь масса мужиков на выбор, у меня же такая сладкая жизнь, а я отказываюсь оказать вам услугу, послужить объектом благотворительности! Я устала от этого, Лёша. Мне хорошо одной.

— Тебе не может быть хорошо одной, кому-то возможно, но не тебе… Не был бы Пашка моим другом, не было бы Ларки, я бы знаешь что?

— Что?!

— Да даже будь Пашка другом… Отвёз бы тебя в золотую осень, усадил на мягкий диван, укрыв мягким пледом, и кормил бы крем-брюле с рук.

— Да ты прям поэт, Лёшка, — Наташа рассмеялась, Лёха никогда не отличался романтичностью и если и сказал пару красивых фраз, то на собственной свадьбе, на конкурсе тамады.

— Ну… сначала я бы тебя трахнул так, чтобы ты ходить не смогла, а потом бы кормил, мучимый угрызениями совести, — улыбался Лёшка. Они упёрлись лбами друг в друга, волосы практически одинакового цвета, тёмно каштановые, но Наташины крашеные, а Лёхины нет, смешались.

— Спасибо, Лёш, — прошептала Наташа, перед тем как, оправив юбку, уйти к себе в кабинет, где она, подложив под попу ногу, сидя на стуле, будет вести расчёты, периодически заглядывая в интернет, чтобы узнать, как дела у виртуальных знакомых. Им неведомы печали Наташи, и от этого с ними просто.

Дни сменялись ночами, бежали, утекали — спокойные, размеренные, комфортные. Как убегала и молодость Наташи. Глядя в зеркало она не могла не замечать, что свежесть стремительно покидает её, иногда беря год за два, а то и за три.

Да и была ли молодость у Наташи? Тот небольшой период до рождения погодок. Потом жизнь превратилась в нескончаемый поток проблемок, требующих её материнского участия: зубы, каши, аденоиды, первый класс, куда погодки пошли вместе, проблемы с математикой у Жени, с чтением у Саши, потом снова зубы, ортодонт, смена школы и, наконец, смерть мужа.

И вот уже зеркала отражали то, что отражали. Сейчас в арсенале женщины было множество средств поддержать красоту, но есть ли смысл вести борьбу, в которой ты обречён на провал, есть ли смысл идти против природы? Тем более, что она была милостива к женщине.

Из-за миниатюрного телосложения ей часто давали меньше лет, чем было на самом деле, мимических морщин почти не видно, шею ещё не опутала паутинка, а лучики в уголках глаз скорее придавали ей  очарования. Так же красиво старела бабушка Наташи.

Единожды поддавшись на уговоры Марго, женщина всё же сделала пару уколов, вернее было бы сказать, двадцать единиц. Долго вглядываясь в себя, но не нашла сколько-нибудь существенной разницы, ведь никакие единицы в инсулиновом шприце не вернут уставшим глазам блеска и ясности.

Вскоре она и вовсе забыла о своём исколотом лбе и мимических морщинах у глаз. Синюю сеточку вен у коленок скрывали колготки, грудь, уже давно не налитую, поддерживал правильный бюстгальтер, а свежесть лицу придавал крем «ВВ» со светоотражающими частицами.

— Ты одеваешься как старушонка, — говорила Марго.

— Я всегда так одевалась, ты это знаешь.

Вкус у Наташи был консервативный, лишь парочкой ярких деталей она разбавляла свой образ. Любила меха, павлопосадские платки, коих имела множество, и серебро «Северная Чернь». Волосы средней длины заплетала в причудливые косы, а став старше, убирала либо в хвост, либо в пучок на затылке, оставляя пару прядей у висков, придавая слегка растрёпанный вид. 

Платья её всегда были неярких оттенков, не подчёркивали фигуру, не указывали на достоинства и порой не скрывали недостатки. Она чувствовала себя комфортно в длинных, в пол, юбках, и покупала их разного фасона.

— В этом ты не склеишь мужика, — безапелляционно заявила Марго, глядя на Наташу в тёмно-синем платье из последней коллекции, без аксессуаров, больше напоминающем монашеский наряд, только длина выше колена указывала, что это не одежда для прислужниц господа.

— Мне не нужен мужик, — огрызалась Наташа, перекинув через шею цепочку с причудливой подвеской, достаточно громоздкую, чтобы скрыть простой фасон платья.

— Нужен, нужен, твой организм требует секса, много секса, твои яичники уже скандируют…

— Марго, вот какая ты дура всё же.

— Да, и за это ты в меня влюблённая, — громко смеялась она так, что зубы сверкали на фоне алой помады, — и, слушай, как там твой солдатик?

— Какой солдатик?

Инцидент с офицером, искавшим лёгкое приключение без лишних телодвижений с его стороны, был забыт.

Проснувшись от звука будильника, Наташа не могла вспомнить, для чего же поставила его на такую рань в первый день каникул детей и собственный выходной.

Туристическая поездка, куда отправлялись погодки с классом. И необходимость сменить шины. Резину летнюю на зимнюю. Всегда забывая сделать это вовремя (по привычке ожидая, что Пашка решит вопрос, как и множество других), она всё время откладывала на потом, пока вчера не проехала по ближайшим шиномонтажам и не увидела очереди «как в войну за хлебом».

Недолгий поиск в интернете привёл к получению купона на скидку, а вежливый голос уточнил, что Наташа записана к мастеру на семь утра, «к сожалению, всё другое время занято».

Выглядывая в окно, Наташа увидела огромный сугроб, под которым спрятан «Тахо», и немногих соседей, которым не повезло в такую погоду идти на работу. Полная решимости вызволить своё чудовище из снежного плена, а потом всё-таки продать его, ведь «Пежо 107» выкопалось бы раза в три легче, она принялась за работу.

Решимость и силы скоро закончились, когда, кое-как очистив отъезд с парковочного места, она обнаружила под ногами чистый лёд, а на своих щеках — слезы. А снег всё валил и валил, посыпаясь ровным слоем очищенную Наташей поверхность. До крыши же «Тахо» ей и вовсе было не дотянуться.

«Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…» — просила о чём-то женщина небеса, в слезах кусая губы.

Отчего же она уродилась такая никчёмная? Неприспособленная, неорганизованная? Почему не вспомнила про эту резину? Почему ей сложно вытащить резину с дисками самой? Почему она не могла достать до крыши? Отчего так быстро устала кидать снег лопатой? Отчего она устала?

«Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…»

Собравшись духом, заглушая поднимающуюся панику, она вспомнила, что во дворе есть песок, и если его смешать с солью…  дороги уже наверняка вычищены, так что она доедет, потихонечку. Так же, потихонечку, сможет вынести колёса, по одному. А снег с крыши можно и вовсе не счищать, может быть, он растает, когда машина прогреется.

Бросая последнее колесо рядом с могучим кузовом, она молча смотрела в открытый багажник. Все четыре года Наташа так и возила с собой это: удочки, какие-то рыболовные снасти, решётку для гриля, стол для пикника.

Пашка был лёгок на подъём, и никто не мог дать гарантии, что, выехав с семьёй в магазин, они не окажутся на речке, жарящими шашлыки. В таких случаях он, зарываясь в волосы жены, смотря на играющих или дерущихся детей, говорил: «Я люблю тебя, ты знаешь это? Я очень счастлив с тобой, очень».

Занести всё это в квартиру значило одно — в очередной раз расписаться в своей неприспособленности, потому что полка, отведённая Пашкой для таких вещей, была неимоверно высоко. Да, можно попросить Женьку, он очень высокий, уже выше отца, а, возможно, так просто кажется, но не хотелось лишний раз напоминать парню, да и себе, о потере.

Упрямо сглотнув слезы, поняв, что день сегодня уже не будет нормальным, тихим и размеренным, как она планировала, Наташа укладывала в багажник колеса, которые там не помещались. 

Глядя на эти колеса, на снег, который заново покрывал чисто расчищенную Наташей дорожку, на лёд, который не собирался таять, несмотря на соль, Наташа услышала:

— Наталь, можно, я тебе помогу? — забирая колесо в пакете, протирая его, закатывая между сидений так, как это сделал бы Пашка. 

Прямо сейчас Наташа была неимоверно зла. От жалости в глазах младшего сына Серафимы, который откуда-то снова появился в их дворе. Зла на себя и свою беспомощность, на свой страх, который сковывал сейчас внутренности женщины от одной мысли о езде на летней резине по гололёду. Зла, что её попытки справиться с ситуацией настолько комичны, что заставили постороннего человека встать с постели в такую погоду и прийти на помощь.

— Спасибо, я сама! — прозвучало слишком грубо для тихого голоса Наташи.

— Дай ключи, Наталь, — ответил мужчина, успокаивающим жестом гладя по плечам.

От желания заплакать, от неимоверного желания дать ключи от чудовища этому постороннему парню, Наташа разозлилась ещё больше, но, собравшись, сказала спокойно:

— Ты в страховку не записан.

— Эм… это да… Но ничего страшного, доедем как-нибудь.

Наташа отдала ключи, выбирая между вызволением чудовища со штраф-стоянки когда-нибудь потом и страхом сесть за руль сейчас.

В сервисе услужливый персонал предложил кофе, журналы, посмотреть на монитор, где сейчас меняют колёса чудовищу. Так же предложили новую услугу: хранение колёс для делающих у них шиномонтаж, абсолютно бесплатно, пока рекламная акция. Это предложение звучало невероятно заманчиво, от одной мысли затаскивать обратно колёса и, более того, убирать их на антресоль, Наташе становилось невыносимо жалко себя, но, подумав, она отказалась. Эта фирма «Рога и Копыта» может исчезнуть в любой момент, а покупать новую резину, на «Тахо» нереально дорогую, женщине не хотелось.

В прихожей, где на чемоданах в нетерпении сидели дети со словами «ну ма-а-ам», становилось слишком тесно от присутствия мужчины.

— Вы позавтракали?

— Все собрали?

— Ты английский взял?

— Носки тёплые положила?

— Подушки под голову? — заваливала Наташа вопросами детей.

Они, вне всякого сомнения, уже взрослые, давно сами собирают вещи, и если в чемодан Саши она ещё могла залезть, с её позволения, то пожитки Жени оставались неприкосновенными. Но всё равно Наташа бесконечно волновалась, к тому же чувство вины за то, что из-за её неорганизованности дети собирались сами, а вместо того чтобы сидеть на кухне в ожидании завтрака, изнывали в прихожей в ожидании мамы, которая боролась со снегом.

— Мы пойдём, ма, — сказал Женя, беря свою сумку, Саша — свою.

— Кто это? — проговорили они в два голоса на лестничной площадке, глаза удивлённые, с тревогой, с сомнением рассматривающие маму.

— Сын тёти Серафимы, матери же больше помочь некому, вот… посторонние вызываются, пока сыночек спит.

— Я не знал, ма, надо было разбудить, — насупился Женька.

— Не знал, не знал, всё… вот вам, — выдавая каждому по крупной купюре, — экономней там, на гамбургеры не спустите. Саша, ты как старшая приглядывай… — её оборвал смешок сверху, все-таки Женя явно перерос отца.

— Старшая нашлась, — прижимая к себе тщедушную Сашку, которая даже ниже матери. «В чем душа держится?» — так и хотелось сказать, глядя на девушку.

Наташа смотрела на своих детей — таких разных, таких одинаковых, — на сложный генетический коктейль из глаз, формы мочек, фаланг пальцев, высот подъёма и старалась не думать, что Пашка не видит, какими выросли их погодки, что у Сашки все-таки потемнели брови, а Женька вырос, да как вырос.

Но самое обидное — до боли, до слез — было то, что ни у кого из детей не оказалось Пашкиных голубых глаз. Её обычный, ничем не примечательный зелёный цвет перебил Пашкин. А Наташа так любила ту глубину и сияние, втайне любовалась этими глазами и мечтала, чтобы кому-то из детей достались папины глаза. Сейчас она жалела, что не родила третьего.

Она бы справилась. Так или иначе, потихонечку, так, как перенесла сегодня колеса на улицу и расчистила снег. Справилась, лишь бы Пашкины глаза остались на этом свете, пусть и в другом воплощении.

Заходя в прихожую опустевшей квартиры, Наташа уже и не помнила о мужчине, что остался там, когда, суетясь, они втроём вывалились на лестничную площадку.

— А… эм…  — слова покинули голову женщины, слишком много мыслей для одного утра, к тому же невыносимо хотелось побыть одной. Одиночество — самый верный друг, он никогда не покидает, не бывает навязчив, не проявляет жалости или участия, не говорит шутливое «Туська» и не бежит выхватывать консервный нож из её рук в опасении, что она порежется.

— Я не хотел мешать…

— Ничего, спасибо тебе ещё раз.

— Я спросить хотел, — сказал мужчина, подходя ближе, нарушая личное пространство Наташи, отчего ей стало неуютно, и женщина сделала шаг назад, — моё предложение… сходить куда-нибудь до сих пор в силе.

— Спасибо, я подумаю, спасибо ещё раз, — Наташа и не собиралась думать над этим. Она не верила в какой-либо интерес к своей персоне у этого парня. Как, в самом деле, его может заинтересовать она, непримечательная?..

Даже его желание лёгкой добычи удивляло Наташу, ведь в городе полно девиц моложе, ярче, сочней, готовых на всё и сразу, чтобы отхватить свою порцию удовольствия, так что мужской взгляд, который скользнул по её лицу, останавливаясь на ключице, помимо дискомфорта приносил ещё и недоумение.

Похоже, парень и не собирался уходить.

— Что я тебе должна? — поинтересовалась Наташа, в самом деле, глупо надеяться на безвозмездную помощь… Кто сейчас кому помогает?

Следующее, что ощутила Наташа, — это даже не губы на своей шее, скорей, лёгкое прикосновение, поверхностное дыхание, пока подушечками пальцев  за поясницу её притягивало к парню, легко, оставляя пространство между телами и одеждой.

— Это? Я должна тебе это? — взорвалась Наташа. — Я не понимаю, ты извращенец, что ли, зачем тебе старая тётка? 

— Знаешь, я ведь ничего плохого тебе не сделал, ничем не обидел, а ты второй раз за этот год кидаешься оскорблениями. Я знаю, что у тебя всё не очень сладко, но кто же тебя так обидел, девочка, что ты бросаешься на людей, а?

Наташе стало стыдно, в самом деле… что это она, может, парню просто нужна компания, может, все эти взгляды ей только почудились, не может же в самом деле она его заинтересовать…  да и ей не мешало бы развеяться. В конце концов, парень её выручил, так что сходить с ним в кино…

— Прости. Просто всё так… я хочу в кино… да, в кино, на этот фильм, его рекламируют…  — Наташа пыталась вспомнить какой-нибудь постер, какой-нибудь разговор между двумя киноманами в её квартире, — ну, там ещё… этот играет…

— Я понял, — улыбнулся парень.

Через два часа они вышли каждый из своей квартиры, встречаясь во дворе. Вопреки всем рекомендациям Марго, Наташа надела то самое синие платье, так напоминающее монашеский наряд, накинув цепочку с причудливым кулоном, последним подарком Пашки, который он привёз из Великого Устюга. Не использовала яркий макияж и даже — что Марго сочла бы преступлением — проигнорировала кружевное белье, предпочтя обыкновенное, из тонкого трикотажа.

Ей незачем было притворяться или надевать чужую личину, незачем строить из себя искушённую и коварную. Она просто шла в кино с соседским парнем, на дневной сеанс и, кажется, даже на мультик. Ничего примечательного в этом походе не было, как и в ней самой, в чем и имел возможность убедиться младший сын Серафимы, Миша, когда у дверей квартиры сказал коротко: «До встречи, спасибо за компанию», — и держал комфортное расстояние между ними.

Наташе стало комфортно, спокойно, она посидела какое-то время в тишине, потом присоединилась к оживлённой онлайн беседе о реформе образования, переключилась на чтение ничего не значащей литературы, где сильные герои-любовники бесконечно спасали прекрасных дам, и, уже готовясь спать, уткнулась в несчастные глаза пса, который всё это время просидел в ногах у хозяйки. Однако по нужде он, как воспитанный домашний питомец, не мог сходить тут же, на диване. Так что, одевшись потеплее, Наташа пошла выгуливать собаку детей, по пути договариваясь, что та не будет далеко убегать и срываться с поводка, пока они не придут на площадку.

На обратном пути их догнали уже знакомые шаги.

— О, привет ещё раз, — радушно сказала Наташа. Теперь, когда скользящий взгляд исчез, она чувствовала себя спокойней рядом с парнем. — Куда ходил? — Видя, что тот одет слишком легко для такой погоды, словно вышел на пять минут.

— Хотел купить выпить.

— В это время? У вас разве нет комендантского часа или как его там? Не продают алкоголь ночью.

— У нас продают, — усмехнулся Миша.

Дойдя до своей квартиры на втором этаже, Наташа произнесла:

— Пойдём, у меня есть выпить.

Парень с сомнением посмотрел на неё… Действительно, приглашение ночью выпить… звучит не иначе как «на палочку виски», как сказала бы Марго.

— Ой, да ладно, выпьешь, может, я тоже, — улыбнулась женщина.

Быстро раздеваясь, она проводила гостя на кухню, сама ушла за бокалами, решили, что пить будут всё, что есть. Было немного. Остатки виски с прошлого Нового года и ром. Найдя у Сашки заначку «Пепси-колы», довольная Наташа зашла на кухню.

Обычно её напрягали чужие люди, она крайне редко звала гостей, но сейчас от того, что все вопросы, висящие в воздухе, решены, она чувствовала себя спокойно и безопасно. Напротив сидит просто парень, с которым она днём смотрела мультик. Смешно, право слово, думать…

— И какое у тебя звание? Ты же военный?

— Подполковник.

— У-у-у-у, — Наташа попыталась вспомнить много это или мало, она слышала песню Высоцкого про майора… только забыла, майор, он старше или младше, да и какое это имеет значение? — Прости, я не знаю… ну, это круто, наверное.

— Нормально, — улыбнулся Миша.

— За «нормально» и выпьем.

— За «нормально».

Разговор прыгал от одной темы к другой, Наташа почти не пила, как и её собеседник, их больше занимала беседа, чем алкоголь.

— Так где ты, говоришь, живёшь?

Миша достал сотовый телефон и показал на карте, где именно находится населённый пункт: кругом лес да болота.

— Да-а-а, вот это я понимаю, жопа мира, а я в пригород боюсь переехать.

И хотя они были вдвоём на кухне, ночью, парень держал комфортную для Наташи дистанцию, пока не пришло время уходить, да и глаза у женщины уже слипались, слишком длинным выдался выходной.

В прихожей она почувствовала то же самое лёгкое дыхание вдоль своей шеи, но в этот раз пальцы притягивали её сильней. И тело, предательски мягкое и податливое, словно мягкий пластилин, льнуло к мужскому, она с готовностью подставляла шею под губы, пока не открыла глаза от того, что её буквально впечатали в твердый торс.

— Боже… уйди, пожалуйста, — Наташа прекрасно понимала, что сейчас не в силах остановиться, а завтра, завтра ей будет противно, завтра её ожидают мятные конфеты и ужас от того, что придётся встречать этого молодого парня, по крайней мере, пока  у него не закончится командировка. Она не хотела больше ощущения стыда и грязи на своём теле.

— Почему?

— Я старше тебя, — ответ так очевиден…

— На четыре года, ты старше меня  всего на четыре года, какое это имеет значение?..  Я мужчина, ты женщина, какая ты женщина…

— Мне надо в ванную, иди туда, — быстро показывая в сторону своей комнаты,  решаясь, сказала Наташа.

Что ж, завтра будет завтра. Лучше есть конфеты завтра, чем прямо сейчас отпустить этого парня из своего дома. «Ты женщина, я мужчина». Она женщина. И ей нужен мужчина, необходим, прямо сейчас очень сильно, пока она оправляла тонкое трикотажное платье, стоя в ванной перед зеркалом, решаясь, делая шаг в сторону спальни, где и встретила своего, так некстати молодого, соседа.

Решимость покинула Наташу, она просто наблюдала, как мужские руки расправлялись с мелкими пуговицами. И каждая из них — это Наташин недостаток, явный или скрытый, всё то, что обычно прячется под одеждой сорокалетней женщины, сейчас предстанет перед молодым парнем.

Господи, что же она наделала? О чем думала? Вообразила себя молодой… Но правда состояла в том, что какой бы худенькой ни была Наташа, талия её слегка расплылась, грудь хоть и не особо обвисла, но рождение двоих детей не прошло бесследно, да и плоский живот был исчерчен маленькими растяжками.

Становилось невыносимо стыдно, неуютно под пристальным мужским взглядом, она, видя как трикотаж скатывается к ногам, прикрыла себя рукой, разглядывая бесформенный комок у домашних тапочек, словно там сокрыт секрет сотворения мира.

— Пожалуйста… Не закрывайся от меня, — пальцы настойчиво опускали сопротивляющиеся руки женщины, — пожалуйста, ты очень красива… не заражай меня своей неуверенностью.

— Что?

— Ты удивительная, я боюсь разочаровать тебя прямо сейчас…

— Как?

— Существует тысяча и один способ налажать… поэтому, пожалуйста, опусти руки… иди сюда, — целуя невесомо лицо, скорее скользя дыханием, — если я что-нибудь сделаю не так, дай знать, — смотря в глаза, — да? — всё же дождавшись утвердительного кивка головой.

Наташе стало стыдно за свою робость, она же не жеманная школьница, сейчас она жалела, что мало выпила, тогда, скорей всего, была бы смелей.

 Она бы сама сняла рубашку с мужчины — и Наташины пальцы расстегнули пуговицы и сняли. Она бы дёрнула пряжку ремня и расправилась с кнопками на джинсах —Наташа так и сделала. Она бы потянула джинсы вниз по ногам вместе с бельём, подождала, когда мужчина высвободится от одежды, и посмотрела на член, потрогав подушечками пальцев горячую кожу, поведя головкой по своим губам, она бы вобрала его в рот настолько, насколько смогла — и Наташа поступила именно так. Какое-то время разглядывая, словно новое дорогостоящее приобретение, отмечая внушительный размер, облизнув головку, на вдохе она вобрала в себя член максимально глубоко, и довольное бормотание послужило ей лучшей наградой.

Видимо, не так была трезва женщина, как ей хотелось думать, потому что крайне редко минет приносил удовольствие и ей. Сейчас же, ощущая рецепторами тонкую горячую кожу, небольшое количество предэякулята, скольжение вдоль нёба, она чувствовала возбуждение и не помнила, уже очень давно не помнила такого острого пульсирующего желания… Она точно знала, что хочет этого мужчину и получит его — сегодня, но пока она насладится тем, что находится у неё во рту.

— Что ты делаешь? Ты же не хочешь, чтобы я кончил, девочка? — слышит она.

— Не-а, — с причмокиванием выпуская из плена рта, пройдясь напоследок по всей длине языком, ещё раз отметив размеры.

Наташа не позволила ни единому сомнению ворваться в её мысли, возможно, прямо сейчас она вела себя низко, как похотливая кошка, но если поутру гарантировано неприятное послевкусие, стоит ли отказываться от удовольствия сейчас? Стоит ли пугаться размеров?..  Наташа никогда не задумывалась о величине мужского достоинства своего мужа, но однажды, в шутку, измерив, они пришли к выводу, что размер вполне вписывается в пределы нормы, словно это имело значение. Было важно то, что Пашка умел дарить удовольствие, порой ничего не прося взамен. Тело Наташи пело, как хорошо настроенный инструмент, рядом с телом Пашки.

Конечно, то, что она видела сейчас, было несколько больше, но не катастрофически и… боже, она мать двоих детей, так что все сомнения прочь. Разум отделился от тела и будто парил сверху, наблюдая, как с трепетом пробегали по женскому телу мужские руки, как ее тёмные волосы раскинулись по подушке от судорожного поворота головы, когда язык мужчины сторицей возвращал оральные поддразнивания, но доводя до логичного финала.

Как эта женщина тянула за волосы мужчину, шепча, словно в бреду: «Я хочу» и «Чёрт, он такой огромный». И получала в ответ: «Ты подстроишься, я в тебя верю». Её разум наблюдал, как, направив себя рукой, мужчина входил, ловя губами всхлипывания, шепча: «Давай, девочка», — как, несмотря на уверения, вовсе не женщина подстраивалась под мужчину, а наоборот,  его бедра ловили движения ее бёдер, улавливая необходимый ей ритм, пока обоюдный поток не унёс сознание  вместе с дыханием, даря взамен сон.