Бар "Лунный кот"

Крышка гроба была приоткрыта ровно настолько, чтобы впускать достаточно воздуха для дыхания (хотя какое, к дьяволу, дыхание? Так, привычка) и недостаточно света, чтобы это раздражало. Красный бархат внутри успел выцвести за тридцать лет. Эва давно собиралась его заменить, но сперва это было не обязательно, потом некогда, а теперь — не на что. «Нищий вампир» — Мордекай бы посмеялся, если бы смог. Впрочем, последние лет десять, руки у неё не доходили ни до чего, кроме чтения старых книг и редких прогулок по ночам, когда луна стояла достаточно высоко, а люди попадались достаточно тихие.

Она открыла глаза и некоторое время смотрела в крышку своего гроба, которую изучила до мельчайшей потертости. Например, там была маленькая трещинка, которая появилась ещё в прошлом веке и с тех пор не увеличилась ни на миллиметр. Эва знала это точно, потому что рассматривала её каждое утро вот уже тридцать лет. Своего рода ритуал. Замена утренней газете, которые, во-первых, особо не на что было покупать, а, во-вторых, в последнее время они её больше пугали, чем интересовали. Мир менялся слишком быстро, стал шумным, до отвращения быстрым и пёстрым.

Наконец Эвелин де Виньер решила восстать. С грацией, не утраченной за сотни лет жизни, она легко откинула тяжелую дубовую крышку и зажмурилась от вечерних солнечных лучей. Слишком ярко, хотя свет не причинял ей вреда. Эта успокоительная ложь помогала беззащитным крестьянам верить в то, что с первым криком петухов зубастые немертвые господа рассеются, как дым. Нет, конечно, хотя Мордекай боялся света — уверял, что у него начинается зуд и жжение по всему телу. А Эвелин, раз за разом доказывая себе и супругу, что все ещё жива, без трепета гуляла днем по лужайке у их родового замка. При этом прикрывалась она лишь обычным кружевным зонтиком, модным в ту пору у всех аристократок. Может потому и крестьяне считали её обычным человеком, в отличие от мрачного супруга.

С тех пор Эва успела потерять мужа, о чем, впрочем, не сильно горевала, статус, имущество и вкус к жизни. Теперь она все больше, как когда-то Мордекай, пряталась в тенях, довольствуясь тем, что легко было получить. Как будто цепляясь за остатки прежней роскошной юной жизни, Эвелин заставила себя открыть глаза и перебороть светобоязнь. Когда жёлтые мухи перестали кружить перед взором, она разглядела полумрак своего будуара, когда-то вполне респектабельного, но теперь обветшавшего, как и вся её не-жизнь.

Гюго сидел на краю гроба и смотрел на хозяйку с выражением, которое у воронов заменяет укоризну. Он был немолод даже по вороньим меркам — слегка облезлый, с мутноватым глазом и невероятно циничным взглядом. Эва подозревала, что в прошлой жизни Гюго был банкиром или гробовщиком. Что, в сущности, не такая уж большая разница.

— Что? — спросила она, не меняя положения. — Опять кто-то умер?

Гюго каркнул. Коротко, сухо, без энтузиазма. Это могло означать и «да», и «нет», и «ты сама знаешь, что я имею в виду». Эва вздохнула. Каких-то сто лет назад она просыпалась в объятиях поэтов, которые шептали ей сонеты собственного сочинения и сравнивали её глаза с ночным небом Прованса. Она умела не пить их до дна, ценя талант и пылкость. Теперь же приходилось просыпаться в обществе пернатого циника, который каркал ей в ухо и, кажется, посмеивался над её привычками.

Прогресс, определённо, был переоценённым понятием.

Она села в гробу, поправила ветхий кружевной воротник ночной сорочки (шёлк, ручная работа, конец семнадцатого века — с тех пор таких кружев уже не делают) и посмотрела на каминные часы. Половина седьмого вечера. По человеческим меркам — вечер, пора отдыха и приготовлений ко сну. По вампирским — время неспешно просыпаться, выпить утреннюю чашечку чего-нибудь тёплого и красного и решить, стоит ли вообще вылезать из гроба.

Правда, в её случае, чашечки с чем-то тёплым и красным не будет. Разве что выпить той горькой жижи, которую в человеческом мире именуют кофе. Высший свет давно стал для Эвы чужим и закрытым, а пить ночных бродяг и девиц лёгкого поведения она брезговала, перебиваясь изредка лишь нищими поэтами да художниками. Но те и сами быстро помирали от полуголодного существования и болезней.

Гюго каркнул громче.

— Да-да, слышу, — сказала Эва. — Там кто-то есть. И ты, разумеется, не соизволил выяснить, кто именно.

Ворон моргнул. Это могло означать «я тебе не прислуга», а могло означать «я слишком стар для этой ерунды». Эва склонялась ко второму варианту.

Она выбралась из гроба. Ноги коснулись холодного паркета. В комнате пахло пылью, старыми духами и чуть-чуть — плесенью, которая завелась где-то в углу за шкафом и которую Эва принципиально не выводила. Плесень была её ровесницей по заселению в этот дом и имела все права на существование.

Внизу, в гостиной, действительно кто-то был. Эва чувствовала его присутствие тем особым вампирским чутьём, которое обостряется, когда в твоём доме находится кто-то чужой. Механизм самозащиты. Хотя нынешний гость явно не планирует всадить кол ей в сердце, просто сидит и, судя по звуку, перебирает бумаги.

Впрочем, бумаги означали нечто куда более неприятное, чем любые охотники на вампиров.

Эва скрипнула зубами и накинула халат — тёмно-синий бархат, вышитый серебряными нитями, подарок одного венского банкира, который думал, что таким образом купит её расположение — и спустилась вниз.

Мистер Финеас Грин сидел в гостиной и действительно перебирал бумаги. Он был похож на хорошо выдрессированную таксу: длинный, тощий, с цепкими глазами-бусинами и преданностью, которая сохранялась ровно до тех пор, пока ему платили. Эва платила. Исправно. Каждый месяц вот уже двадцать три года. За это время Грин научился не вздрагивать, когда она появлялась бесшумно, и не задавать лишних вопросов о её режиме дня. У него даже был собственный ключ. Несмотря на то, что поверенный был тем ещё злом, это зло по нынешним временам стало необходимым. Настолько, что Эва даже на голодный желудок не стала бы его есть. К тому же, мистер Грин был совершенно не в её вкусе.

— Добрый вечер, мисс де Виньер, — сказал он, не поднимая головы. — Прошу прощения за визит без предупреждения, но дело не терпит отлагательств.

— Добрый вечер, мистер Грин, — ответила Эва, усаживаясь в кресло напротив. Кресло было обито гобеленом с изображением сцены охоты, которую Эва терпеть не могла, но менять обивку было не на что, а гобеленовая мебель по нынешним временам считалась немалой роскошью. — Судя по количеству бумаг, дело пахнет деньгами или неприятностями. Но, учитывая ваше выражение лица, предположу, что скорее второе.

Грин поднял голову и посмотрел на неё поверх очков. Взгляд у него был такой, каким смотрят на больного, которому вот-вот сообщат неприятный диагноз. Сама Эва давно не встречалась с врачами за ненадобностью, но пару раз держала за руку своих чахлых поэтов на приеме у специалистов.

— И то, и другое, мисс де Виньер. Деньги — в том смысле, что речь идёт о крупных суммах. Неприятности — в том смысле, что эти суммы придётся отдать, если мы не придумаем иного выхода.

Эва молчала. Она умела молчать так, что собеседник начинал нервничать и говорить быстрее. Метод работал безотказно триста лет.

Сработало и теперь. Грин занервничал и заговорил быстрее:

— Городские власти утвердили план застройки района. Ваш особняк, мисс де Виньер, попадает в зону сноса. Здесь будет построен… — он заглянул в бумаги, — новый жилой комплекс. Апартаменты для состоятельных граждан. С центральным отоплением, лифтами и прочими современными удобствами.

Эва продолжала молчать. Грин сглотнул.

— Разумеется, вам полагается компенсация. Но её размер… скажем так, он не соответствует ни исторической ценности здания, ни его реальной рыночной стоимости. Муниципалитет считает, что особняк… э-э… находится в неудовлетворительном состоянии и не представляет архитектурного интереса.

— Представляет, — спокойно сказала Эва. — Мы с ним — прекрасный неделимый ансамбль, которому от ста до трехсот лет.

Грин не понял шутки. Он вообще редко понимал шутки, что делало его идеальным поверенным, но скучным собеседником.

— Я пытался оспорить решение, — продолжал он. — Но, боюсь, у нас мало шансов. Город растёт, мисс де Виньер. Старые кварталы сносят, новым деньгам нужно место. Вашингтон-сквер уже не тот, что прежде. Вокруг одни студенты, художники и прочие подозрительные личности.

— Такие как я, например? — Эва подняла одну бровь.

Грин сверкнул на неё своими собачьими глазками.

— Что вы, мисс де Виньер. Вы вполне… платежеспособный клиент.

Эва помнила, каким был этот район в 1880-х, когда она покупала дом. Тихие улицы, приличные соседи, экипажи, изредка цокающие по мостовой, и ни одного саксофона на квадратную милю. Теперь по ночам из соседних домов доносилась музыка, от которой у неё начинала болеть голова, а по Вашингтон-сквер-парку бродили личности в странных широких штанах и девушки с короткими стрижками, курящие папиросы прямо на улице.

Мир катился в тартарары. Причём катился он быстро и с большим шумом.

— У меня есть предложение, — осторожно сказал Грин. — Разумеется, вы вольны отказаться, но я обязан его озвучить. Есть один пансион для… э-э… приличных девушек. На Верхнем Ист-Сайде. Там очень тихо, приличное общество, никакого шума…

Эва посмотрела на него. Просто посмотрела. Так, как посмотрела бы королева Мария-Антуанетта на лакея, предложившего ей переселиться в прачечную. Грин побледнел и замолчал на полуслове.

— Мистер Грин, — сказала Эва ледяным тоном, каким обычно разговаривают с провинившимися гувернантками, — я ценю вашу заботу. Но мне нужно тихое, тёмное место. С хорошей вентиляцией. Без доступа солнечного света. И, желательно, с возможностью принимать гостей в любое время суток, не привлекая внимания соседей. Поэтому ваш «пансион для приличных девушек» не подходит мне категорически.

Грин кивнул и что-то пометил в бумагах.

— Я понимаю. Тогда… возможно, стоит рассмотреть вариант с продажей особняка и покупкой другого здания? В более тихом районе? Я мог бы заняться поисками.

— Займитесь, — разрешила Эва. — Но имейте в виду: я не собираюсь переезжать в Бруклин или Квинс. Только Манхэттен. Только район, где не играют джаз по ночам.

— Сейчас джаз играют везде, мисс де Виньер, — вздохнул Грин. — Время теперь такое…

— Время всегда просто время, мистер Грин. А люди вечно стараются наполнить его какой-нибудь дрянью.

Она поднялась, давая понять, что аудиенция окончена. Руки подавать не стала, потому что помнила, как поверенный уставился на неё, когда она в первый раз по привычке протянула ему руку для поцелуя. Уж лучше отступить от привычных ритуалов, чем терпеть этот взгляд, как будто она предлагает поцеловать навозного жука. Грин собрал бумаги, поклонился и направился к выходу. В дверях он обернулся:

— Мисс де Виньер… я понимаю, что это не моё дело, но… может быть, вам стоит меньше пить? Ваш цвет лица в последнее время…

— До свидания, мистер Грин.