Беглая жена генерала драконов

Холод.

Он проникал глубоко в душу. Могильный, липкий холод родового склепа, пахнущего сыростью, плесенью и старой кровью. Запах смерти — тяжёлый, сладковатый, с металлическим привкусом, который оседал на языке и забивался в лёгкие. Я знала этот запах. За десять лет работы на «Скорой» я чувствовала его сотни раз — в моргах, в квартирах, где неделями лежали одинокие старики, в подвалах, куда нас вызывали к бездомным. Но здесь он был иным. Древним. Голодным. Словно сам воздух жаждал крови.

Я пыталась вдохнуть, но лёгкие горели огнём. Каждый вдох давался с трудом, словно кто-то набил мне грудь раскалёнными углями. Диафрагма судорожно сокращалась, пытаясь протолкнуть хоть немного воздуха в сжавшиеся альвеолы. Руки и ноги были прикованы к алтарю тяжёлыми железными кандалами.

Шершавый камень царапал голую спину сквозь лохмотья свадебного платья. Несколько часов назад оно было белоснежным, расшитым жемчугом и серебряной нитью. Произведение искусства, достойное герцогини. Теперь от него остались грязные клочья, пропитанные потом и страхом. Корсет впивался в рёбра, не давая дышать. Подол, некогда пышный и длинный, превратился в грязные тряпки, свисающие с алтаря.

Я повернула голову, насколько позволяли оковы. Вокруг алтаря, выстроившись полукругом, стояли фигуры в чёрных балахонах. Их лица скрывали капюшоны, но я чувствовала их взгляды — жадные, нетерпеливые. Они ждали. Ждали моей смерти.

На стенах склепа плясали тени от десятков факелов. Огонь отбрасывал причудливые блики на древние барельефы со сценами жертвоприношений.

Надо мной возвышалось чудовище, которое только что стало моим мужем… и моим палачом. Генерал Валиан де Крест — Железный Герцог, Страж Северных Пределов, командующий Чёрным Легионом. Имён у него было много. Титулов — ещё больше. Но для меня он был просто убийцей.

В неверном свете факелов его лицо казалось неживым. Точёные скулы, прямой нос, тонкие губы, сжатые в жёсткую линию. Красивое лицо. Холодное, как мрамор надгробия. Тёмные волосы, рассыпающиеся по плечам и высокий лоб с едва заметным шрамом. Глаза серые, словно зимнее небо перед бураном, смотрели на меня без малейшего проблеска эмоций.

Ни жалости. Ни гнева. Ни сожаления. Только холодное, как бездна, равнодушие, с которым мясник смотрит на предназначенную для убоя скотину. Я была для него не человеком, а инструментом. Ключом к силе, запечатанной за Вратами. Средством для достижения цели.

Его черный мундир, украшенный серебряным шитьём и орденами, был безупречен. Ни пылинки, ни складки. Даже здесь, в этом проклятом склепе, пропахшем смертью, он выглядел так, словно собирался на императорский приём. На его плечах лежал тяжёлый плащ, подбитый темным мехом.

— Ты выполнила свой долг, Элара, — его голос был ровным, как лезвие ритуального кинжала, занесённого над моей грудью. Никаких эмоций. Никакого колебания. — Твоя кровь откроет Врата.

Кинжал в его руке сверкнул в свете факелов. Древний клинок, выкованный из тёмного металла, покрытый рунами, которые светились тусклым багровым светом. Артефакт. Реликвия рода де Крест, передававшаяся от отца к сыну на протяжении сотен лет.

— Валиан, прошу... — хрип вырвался из моего пересохшего горла. Губы потрескались, язык распух. Ужасно хотелось пить. — Прошу тебя... не надо...

Это была не я. Это кричала прежняя хозяйка тела, захлёбываясь животным ужасом. Элара де Крест, урождённая Морнингстар — наследница древнего рода, насильно выданная замуж ради политического союза. Девочка, которая верила в сказки о любви. Девочка, которая до последнего надеялась, что выйдет замуж за любимого мужчина, а не за монстра, который в итоге ее убьет.

Но боль чувствовала я. Анна Соколова. Врач «Скорой помощи» с десятилетним стажем. Женщина, которая умерла в своём мире то ли от переутомления после суточного дежурства, то ли от инсульта, то ли от разрыва аневризмы, и проснулась в чужом теле с колото-резаным ранением в груди.

Кинжал опустился.

Удар был резким и болезненным. Лезвие с влажным хрустом вошло в плоть, пробивая кожу, мышцы, задевая рёбра. Слава богу, что не в сердце! Профессиональная часть моего сознания отметила: удар пришёлся левее и ниже. Плевральная полость. Возможно, задет край лёгкого. Пневмоторакс. При правильном лечении выживаемость около семидесяти процентов. При отсутствии помощи — смерть в течение нескольких часов от дыхательной недостаточности и кровопотери.

Кровь хлынула горячим потоком, заливая алтарь, мою грудь, его безупречный мундир. Тёмная. Почти чёрная. Странная кровь. Слишком густая, слишком тёмная для обычной человеческой. Что-то с ней было не так.

Валиан выдернул кинжал одним плавным движением. Боль взорвалась в груди новой волной, и я закричала. Или попыталась закричать, но из горла вырвался только булькающий хрип. Кровь заполняла лёгкое, мешая дышать.

— Встретимся на той стороне, — произнёс он, и в его голосе мне почудилась тень чего-то. Сожаления? Насмешки? Или просто скуки?

Он отвернулся, вытирая кровь с рук белоснежным кружевным платком, с вышитым фамильным гербом. Даже в этом жесте была какая-то оскорбительная небрежность. Словно он просто раздавил надоедливое насекомое.

Генерал шагнул к выходу из склепа, и фигуры в балахонах расступились перед ним, склоняя головы в почтительных поклонах. Факелы затрещали, когда он прошёл мимо, словно само пламя боялось его присутствия.

Он оставлял меня в темноте. Оставлял умирать свою новую жену. Наедине с древними богами, чьи каменные лики скалились со стен. Наедине с болью, которая пульсировала в груди, с каждым ударом сердца выталкивая из раны новую порцию тёмной крови.

Последнее, что я запомнила, прежде чем тьма поглотила сознание, — странное ощущение. Будто что-то древнее и голодное проснулось в глубине моей души. Что-то, что питалось болью и кровью. Что-то, что отказывалось умирать.

________________________________________

— Сдохни, тварь чешуйчатая! — я с криком подскочила на кровати, судорожно хватая ртом воздух.

Одеяло, сбившееся в ком, полетело на пол. Подушка каким-то образом оказалась на другом конце комнаты. Видимо, я швырнула её во сне. Сердце колотилось так, что рёбра трещали, готовые разлететься на куски. По спине катился холодный пот, пропитывая тонкую ткань ночной сорочки. Руки тряслись. В висках пульсировала тупая боль.

Темнота. Тишина. Запах сушёных трав и пыли. За окном привычно шумел ночной Грейхолд — город наёмников, воров и убийц. Столица всех тех, кому не нашлось места в приличном обществе Империи.

Где-то вдалеке лаяли собаки, реагируя на очередную пьяную драку. Чей-то хриплый голос горланил непристойную песню про трактирщицу и дракона — в подробностях описывая, чем они занимались в погребе таверны. Из соседней комнаты доносился храп Вельмы — моей соседки по дому, глухой старухи, которая утверждала, что в молодости была придворной куртизанкой.

Живая.

Я провела дрожащей ладонью по лицу, стирая пот, и инстинктивно прижала руку к груди. Там, под тонкой тканью ночной сорочки, бугрился уродливый шрам. Бледно-розовый, неровный, похожий на застывшую молнию. Память о ритуале. Её «свадебный подарок». Напоминание о том, что она должна была умереть.

Шрам слабо, едва ощутимо, пульсировал под пальцами. Иногда мне казалось, что я чувствую через него что-то. Но стоило сосредоточиться, как ощущение исчезало, словно его и не было.

— Опять... — выдохнула я, падая обратно на подушки. Потолок надо мной был знакомым — потрескавшаяся штукатурка, паутина в углу, которую я всё никак не могла достать, пятно от протечки, похожее на профиль какого-то бородатого мужика. — Полгода прошло, Валиан. Полгода! Мог бы уже и отстать от моей нервной системы.

Кошмар приходил с завидной регулярностью — три-четыре раза в неделю, иногда чаще. Всегда один и тот же. Холод склепа. Запах крови. Блеск ритуального кинжала. И его лицо — красивое, холодное, абсолютно равнодушное. Лицо человека, для которого убийство было просто ещё одним пунктом в списке дел.

Эти кошмары напоминали мне, что я Анна Соколова. Врач «Скорой помощи» с десятилетним стажем, три выговора за нецензурную брань в присутствии пациентов и одна благодарность от мэра за спасение его тёщи. И теперь живу в теле Элары де Крест. Официально мёртвой жены самого опасного человека в Империи.

Тело досталось мне вместе с некоторыми бонусами: знание языка (хотя акцент у Элары был аристократический, и мне пришлось учиться говорить попроще, чтобы не выделяться), базовые навыки этикета (абсолютно бесполезные в Грейхолде, где этикет заключался в том, чтобы не плевать в чужую кружку), и какие-то обрывки памяти — смутные образы, эмоции, лица.

А ещё тёмная магия. Та самая, что проснулась в момент ритуала и отказалась засыпать. Я до сих пор не понимала, как она работает и откуда взялась. Возможно, это был побочный эффект жертвоприношения. Возможно, наследие рода Морнингстар, о котором никто не знал. А может, это была цена, которую Врата взяли за мою новую жизнь.

Я села, свесив ноги с кровати. Деревянный пол был холодным под босыми ступнями. Спать уже не хотелось. После таких снов никогда не хотелось. Хотелось кого-нибудь убить. Желательно одного конкретного генерала с красивым лицом и отвратительным характером. Но под рукой была только кружка с остывшим травяным настоем. Валериана, пустырник, мята. Мой личный рецепт против бессонницы. Помогал как мёртвому припарки.

— Ладно, Аня, — сказала я себе, залпом выпивая горькую жижу. Язык свело от терпкости. — Ты выжила на дежурствах в новогоднюю ночь, когда на всю Москву было три бригады и двести вызовов. Выжила после того случая с пьяным сантехником, который размахивал топором и орал про инопланетян. Выжила после ритуального жертвоприношения в средневековом склепе. Выживешь и сейчас.

Я поставила кружку на тумбочку и добавила шёпотом:

— Главное, чтобы этот гад никогда не узнал, что у него руки растут из... альтернативного места, и добивать жён надо качественно. А то какой позор, генерал, командующий легионом, а простую девчонку прирезать не смог.

В дверь внизу требовательно забарабанили. Громко, нагло, по-хозяйски. Так стучат те, кто привык, что им открывают.

Я бросила взгляд на странное устройство на каминной полке, работающее на каких-то магических кристаллах. Начало пятого утра. До рассвета ещё часа полтора. Приличные люди в это время спят. Неприличные пьют в тавернах или режут друг друга в подворотнях.

— Кого там черти принесли? — проворчала я, накидывая халат и сунув ноги в стоптанные туфли. Халат был тёплый, из плотной ткани, неопределённого серо-бурого цвета. Марта подарила его мне в преддверии зимы, пока я ещё не привыкла к местному климату, мёрзла как собака. — Если это опять Грог с его геморроем, я его прокляну. Бесплатно.

Грог — местный наёмник, регулярный клиент и ходячая медицинская энциклопедия. За полгода нашего знакомства он успел прийти ко мне с ножевым ранением, отравлением, переломом руки, вывихом челюсти, магическим ожогом, загадочной сыпью (которая, к счастью, оказалась просто аллергией на орочье пиво), и тем самым геморроем, который мучил его после трёхдневного запоя.

Спускаясь по скрипучей лестнице в торговый зал своей лавки, я прихватила тяжёлый бронзовый подсвечник. В Грейхолде осторожность никогда не бывает лишней. Здесь могли убить за медную монету. Или просто так, от скуки.

Ступени стонали под ногами, выдавая моё приближение. Я давно хотела их смазать, но всё руки не доходили. Лавка была старой — двухэтажное здание из тёмного кирпича, зажатое между таверной «Слепой гоблин» и борделем «Розовая лилия». Место не самое респектабельное, но арендная плата была смешной, а клиентура постоянной.

В зале пахло сушёным шалфеем, спиртом и пылью. Запах дома. Запах безопасности. Запах новой жизни, которую я строила по кирпичику. На полках стояли банки с мазями, склянки с настойками, мешочки с сушёными травами. На прилавке лежала толстая книга — мой «медицинский журнал», куда я записывала все случаи, симптомы и методы лечения. В углу притулился скелет — учебное пособие, доставшееся от прежнего владельца лавки. Я назвала его Аркадием.

Я откинула засов, распахнула дверь, готовясь высказать всё, что думаю о ранних визитах, незваных гостях и людях, которые не умеют читать табличку «Приём с восьми до восьми», и осеклась.

На пороге стоял Грог и выглядел он паршиво. Даже по меркам Грога, который в принципе не отличался цветущим видом. Он прижимал руку к боку, и сквозь пальцы, заливая кожаный доспех, сочилась тёмная кровь. Его широкое, грубое, со сломанным носом и шрамом через всю щёку лицо, было бледным как мел. Глаза мутные, губы серые.

— Леди Энн, — прохрипел он, заваливаясь на прилавок. От него разило перегаром, потом и кровью. — Там... это... орк в карты мухлевал. Я ему говорю: ты, зелёная морда, шулер. А он ножик достал. Больно острый ножик. И того... воткнул.

Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой и жалкой.

— Я же говорила тебе, Грог: не садись играть с орками, пока не научишься считать хотя бы до десяти, — вздохнула я, отставляя подсвечник. Руки уже действовали на автомате — десять лет на «Скорой» вбили в меня рефлексы накрепко. — И особенно — не садись играть пьяным. Орки трезвыми-то мухлюют, а когда видят пьяного идиота с кошельком...

— Я не пьяный, — обиженно возразил Грог. — Я слегка... поддатый. Немножко.

— От тебя разит, как от винокурни.

— Это я упал в бочку. Случайно.

Я подставила плечо под его здоровую руку, помогая дойти до небольшой комнаты за прилавком, где стояла кушетка, шкаф с инструментами и стол для манипуляций. то была моя смотровая. Грог был тяжёлым, как каменная глыба. Под два метра ростом, широкоплечий, с руками толщиной с мои бёдра. Но тело Элары, несмотря на внешнюю хрупкость, оказалось на удивление выносливым.

— Ложись. И молчи. Если будешь ныть — зашью без обезболивания.

Грог послушно рухнул на кушетку, которая жалобно скрипнула под его весом. Я помогла ему стянуть доспех и задрала рубашку, осматривая рану.

Классический порез — длинный, неглубокий, от нижних рёбер до тазовой кости. Орк явно хотел выпустить Грогу кишки, но промахнулся. То ли был пьян сам, то ли Грог успел увернуться. Края раны ровные, кровотечение умеренное. Внутренние органы не задеты. При таком ударе печень и селезёнка были в безопасности. Жить будет.

— Повезло тебе, — сказала я, зажигая магический светильник — тусклый шар, висящий под потолком, который реагировал на прикосновение и начинал светиться мягким белым светом. — Ещё пара сантиметров — и я бы сейчас пересчитывала твои кишки.

Грог побледнел ещё сильнее.

— Это... плохо?

— Для тебя — да. Для меня — больше работы и меньше сна.

Я принялась за работу, доставая из шкафа всё необходимое. Промыть рану настойкой жгучего корня — местный аналог антисептика, от которого Грог взвыл и выматерился на трёх языках. Остановить кровь порошком из сушёной жабьей шкурки — мерзкая штука, но работала лучше любого гемостатика из моего мира. Обезболить отваром сонной травы — что-то вроде местной анестезии, только слабее и с побочным эффектом в виде лёгкой эйфории. Наложить швы.

Мои пальцы порхали над раной, накладывая стежок за стежком. Ровные, аккуратные, один к одному. В такие моменты я не чувствовала себя ни попаданкой, ни беглой женой, ни жертвой магического ритуала. Я была просто медиком. Делала то, что умела лучше всего — спасала жизни.

— Ты ведьма, леди Энн, — с благоговением выдохнул Грог, глядя, как я ловко орудую иглой. Его глаза были осоловелыми. — У Марты руки золотые, но трясутся. Возраст. А у тебя, как сталь. Как... как у целителя императорского. Я одного такого видел, он лорду Фаррису ногу отрезал после битвы при Кровавых Холмах.

— Тихо. Не отвлекай.

Марта. Упоминание имени наставницы окутало сердце привычной теплотой. Марта Хромоножка — старая травница, которая приняла меня, когда я была полумёртвой развалиной, бредущей по обочине тракта. Женщина, которая не задавала вопросов. Женщина, которая дала мне новую жизнь.

Если бы не она, я бы до сих пор гнила в канаве у тракта. Или стала бы ужином для какой-нибудь твари из местных лесов.

Воспоминание накатило непрошеной волной, и я позволила себе погрузиться в него, не прекращая работы.

________________________________________

Шесть месяцев назад.

Дождь. Бесконечный, ледяной дождь, смешивающийся с грязью. Он лил уже несколько часов или дней, я потеряла счёт времени. Небо было свинцово-серым, низким, давящим. Ветер выл в кронах деревьев, раскачивая голые ветви, похожие на костлявые пальцы мертвецов.

Я шаталась по обочине, не чувствуя ног. Каждый шаг давался с трудом, ноги проваливались в грязь по щиколотку, туфли давно потерялись где-то позади. Платье, когда-то белое, расшитое жемчугом и серебряной нитью, превратилось в грязные лохмотья. Корсет врезался в рёбра, мешая дышать. Волосы длинные, светлые волосы Элары слиплись грязными сосульками, хлестали по лицу.

Я изо всех сил прижимала ладонь к груди, пытаясь заткнуть дыру, из которой толчками хлестала жизнь. Странная тёмная, почти черная, кровь сочилась сквозь пальцы, смешиваясь с дождевой водой и грязью. Боль была такой сильной, что я уже не чувствовала её, только тупое давление в груди и нарастающую слабость.

Я не знала, куда иду. Не знала, где нахожусь. Не знала, как выбралась из склепа. Последнее, что я помнила — темнота, холод, и странное ощущение, будто что-то тянет меня вперёд.

Я просто знала, что если остановлюсь, то умру. Или он меня найдёт. Что хуже, я не была уверена.

Деревья по обеим сторонам дороги казались враждебными. Корявые силуэты, тянущие ко мне голые ветви. Где-то вдалеке выла какая-то тварь. Ее низкий, тоскливый вой, от которого волосы вставали дыбом, нервировал. В кустах шуршало что-то невидимое, следило за мной голодными глазами.

Сил не осталось. Совсем. Я упала на колени, потом завалилась на бок, ткнувшись лицом в мокрый мох. Он пах землёй и гнилью. Хороший запах. Запах могилы.

Тьма затягивала сознание, мягкая и тёплая, как одеяло. Я закрыла глаза.

«Ну вот и всё, Аня. Смена окончена. Можешь отдохнуть».

— Ишь ты, какая живучая, — скрипучий голос раздался сверху, вырывая меня из забытья. Голос был старческим, хриплым, с сильным деревенским говором. — Эй, малая! Ты человек или уже ужин для монстров? Отзовись, пока я тебя арбалетом не проверила.

Я с трудом разлепила веки. Всё расплывалось, двоилось. Надо мной стояла... старуха? Да, определённо старуха. Маленькая, сгорбленная, похожая на сушёный гриб, закутанная в серый плащ с капюшоном. Лицо морщинистое, как печёное яблоко, с острым носом и внимательными глазами. В её руках была корзина с травами, а за спиной висел арбалет. Такой тяжёлый, боевой, явно не для охоты на кроликов.

— Помогите... — прошептала я одними губами. Голос не слушался. Горло было забито кровью и грязью. Я захлебнулась кашлем, и в груди взорвался фейерверк боли — острой, рвущей, невыносимой. — Пожалуйста...

Старуха прищурилась, глядя на кровавое пятно, расплывающееся на моём лифе. Наклонилась ближе, принюхалась. Её глаза сузились.

— От тебя смертью разит за версту, девка. Кровью и магией. Нехорошей магией. Такой, от которой приличные люди бегут куда подальше. — Она помолчала, разглядывая меня, как редкое насекомое. — Но глаза живые. Злые. Упрямые. Мне такие нравятся. Те, кто сдаётся легко, долго не живут.

Она выпрямилась, насколько позволяла сгорбленная спина, и махнула рукой в сторону дороги.

— Вставай, если жить хочешь. Тащить не буду — спина больная, годы не те. Но если дойдёшь до моей хибары, я тебя заштопаю. Может, даже выживешь. Если боги будут благосклонны. Или если им будет на тебя наплевать, что более вероятно.

И я встала.

Не знаю, как. На чистом упрямстве. На злости. На той самой тёмной магии, что проснулась во мне после ритуала и отказывалась засыпать. Колени подкашивались, перед глазами плыли чёрные пятна, каждый вдох был как удар ножом в грудь. Но я встала.

Старуха смотрела на меня с чем-то похожим на одобрение.

— Неплохо, малая. Неплохо. Может, и вправду выживешь.

Она развернулась и захромала по дороге, не оглядываясь. Я побрела следом, оставляя за собой кровавый след.

Марта не задавала вопросов. Ни в тот день, ни после. Она просто притащила меня в свою маленькую захламленную лавку, пропахшую травами и дымом. Уложила на кушетку. Грубо, но умело заштопала рану, как штопают порванный мешок. Отпоила горькими отварами, от которых желудок выворачивался наизнанку. И дала новое имя.

— Анна — имя для благородной дуры, — сказала она на третий день, когда я смогла сидеть и говорить. — Тебе оно не подходит. Будешь Энн. Леди Энн, если хочешь понтов. Тут, в Грейхолде, никто не спрашивает, откуда ты и что натворила. Главное плати за выпивку и не суй нос в чужие дела.

________________________________________

— Всё, — я завязала последний узел и отрезала нить, возвращаясь в реальность. Воспоминания растаяли, как утренний туман. — Жить будешь. Два дня не пить, рану не мочить, швы не чесать. Если почувствуешь жар или увидишь гной сразу ко мне. Понял?

Грог кивнул, осторожно трогая повязку.

— С тебя пять серебряных.

— Пять?! — он подскочил на кушетке и тут же охнул от боли. — Леди Энн, да за пять серебряных можно ночь с тремя девками провести в «Розовой лилии»!

— Можно, — согласилась я. — Но те девки тебя не заштопают, когда орк в следующий раз решит проверить, какого цвета у тебя кишки. А я заштопаю. Плюс ночной вызов, плюс использование редких ингредиентов, плюс моральный ущерб за то, что меня разбудили в четыре утра. Так что пять серебряных это ещё дёшево.

Грог пробормотал что-то нечленораздельное, но полез за кошельком. Он знал, что спорить бесполезно. За полгода я заработала в Грейхолде репутацию лучшего лекаря в нижнем городе, с руками целителя и языком змеи. Ко мне шли все — наёмники, воры, проститутки, контрабандисты. Все те, кому не по карману были дорогие целители из верхнего города и кто не хотел отвечать на лишние вопросы.

Грог, кряхтя, сполз с кушетки и высыпал на стол монеты — пять тусклых серебряных кругляшей с красивым профилем императора.

— Спасибо, леди Энн. Ты... это... если кто обидит, ты только свистни. Мы с парнями голову оторвём. Буквально. У меня друган есть, Хорк, он три раза людям головы отрывал. Руками. Без топора даже.

— Спасибо за предложение, — сухо ответила я, сгребая монеты в карман фартука. — Но надеюсь, мне не понадобится.

— Это Грейхолд, леди Энн. Тут всем рано или поздно понадобится.

Он был прав, конечно. В этом городе не выживали в одиночку. Но принимать помощь от наёмника, который даже до десяти считать не умеет... Впрочем, выбора особо не было.

— Иди уже, герой, — усмехнулась я, провожая его к двери. — И постарайся не попадаться мне на глаза хотя бы неделю. Дай ране зажить.

— Постараюсь, — он криво улыбнулся, придерживая бок. — Но ничего не обещаю. Жизнь такая... непредсказуемая.

Дверь за наёмником захлопнулась. Колокольчик над входом жалобно звякнул. Я осталась одна в тишине лавки.

Солнце уже встало, заливая пыльные полки с банками робким утренним светом. Лучи пробивались сквозь мутное окно, высвечивая пылинки, танцующие в воздухе. С улицы доносились привычные звуки просыпающегося города. Скрип телег, крики торговцев, ругань грузчиков.

Начинался новый день. Обычный день в Грейхолде. Нужно было перебрать запасы корня мандрагоры, а то в последней партии попалось много гнилых. Сварить партию тонизирующего зелья для городской стражи. Обычно они платили исправно и не торговались, так что всегда были в приоритете. И еще нужно проверить, не завелись ли мыши в мешках с сушёной полынью...

Дверь снова открылась.

Без стука. Без скрипа петель. Абсолютно бесшумно. Даже колокольчик над входом — тот самый, который реагировал на любое движение, который звенел даже от сквозняка — молчал. Словно его придушили невидимой рукой.

Кожу стянуло ледяной коркой, хотя воздух в лавке оставался тёплым. Волоски на руках встали дыбом. Шрам на груди вспыхнул тупой болью. Впервые за несколько недель.

Тело распознало угрозу раньше разума: дыхание перехватило, а внутренности скрутило тугим узлом, как у загнанного в угол зверя. Сердце забилось где-то в горле, быстро и неровно. Даже ладони вспотели.

Инстинкт взвыл на все голоса: «Беги! Беги! БЕГИ!»

Я медленно обернулась.

В дверном проёме стояла фигура. Высокая. Неподвижная. Закутанная в чёрный плащ с капюшоном, скрывающим лицо. От неё веяло холодом и чем-то ещё.

— Здравствуй, Элара, — голос был тихим, шелестящим, как сухие листья на ветру. — Или мне называть тебя... леди Энн?

Моё сердце пропустило удар.

Меня нашли.

— Мы ещё закрыты, — мой голос прозвучал твёрдо, хотя пальцы сами собой сжались на рукояти скальпеля, который я протирала.

Это был хороший скальпель. Стальной, с костяной рукоятью, острый как бритва. Марта подарила его мне на третий месяц обучения, сказав: «Хороший инструмент — продолжение руки. Береги его, и он сбережёт тебя». Я берегла. Точила каждую неделю, протирала маслом, хранила в кожаном чехле. И сейчас держала его так, словно это был меч, а не медицинский инструмент.

В проём скользнул мужчина.

Именно скользнул. Как тень, отделившаяся от стены. Как дым, просочившийся в щель. Как нечто, что не подчиняется обычным законам физики. Ни скрипа половиц под ногами, ни шелеста плаща, ни звука дыхания. Словно он возник из ниоткуда, соткался из утреннего полумрака.

Он разительно отличался от местных обитателей Грейхолда. Здесь, в нижнем городе, люди носили грубую одежду из дешёвой ткани, потёртые кожаные доспехи с заклёпками, тяжёлые сапоги, подбитые гвоздями. От них пахло потом, дешёвым элем, табаком и кровью. Они были громкими, грубыми, живыми.

Этот был другим.

На нём был идеально скроенный чёрный камзол из бархата такого глубокого оттенка, что казался провалом в ночное небо. Серебряная вышивка на манжетах и воротнике складывалась в сложный узор. То ли руны, то ли переплетённые змеи, то ли что-то ещё, от чего глаза начинали слезиться, если смотреть слишком долго. Пуговицы маленькие, чёрные, блестящие. Они были вырезаны из какого-то камня, похожего на оникс, но с красноватыми прожилками внутри.

На плечах лежал плащ из ткани, которую я видела только однажды на портрете императрицы в ратуше в день похорон наследного принца. Шёлк с вплетёнными серебряными нитями, который переливался при каждом движении, создавая иллюзию текущей воды. На такую ткань весь наш Грейхолд работал бы лет десять. И то не хватило бы.

Но пугало не богатство. Богатых людей я видела достаточно и в своём мире, и в этом. Они бывали высокомерными, снисходительными, иногда жестокими. Но они были людьми.

Пугало его лицо.

Бледное. Не просто светлокожее, а именно бледное, как у человека, который не видел солнца годами. Или столетиями. Кожа была гладкой, без единой морщины, без единого изъяна, словно фарфоровая маска. Тонкие, аристократичные черты, высокие скулы, прямой нос, узкие губы, острый подбородок. Красивое лицо. Слишком красивое. Неестественно совершенное.

Волосы чёрные, длинные, убранные назад и перехваченные серебряной заколкой. Они блестели в тусклом свете, как воронье крыло. Ни одного седого волоса. Ни одной выбившейся пряди.

Но хуже всего были глаза.

Цвета стоячей болотной воды. Мутно-зелёные, с желтоватыми искрами в глубине. В них не было жизни. Не было тепла. Не было ничего человеческого. В них была вечность. Холодная, равнодушная, бесконечная. И скука. Скука существа, которое видело слишком много, жило слишком долго и давно разучилось удивляться.

Я знала эти глаза. Не этого конкретного существа, но саму их природу. В памяти Элары, в обрывках её детских кошмаров и запретных книг из родительской библиотеки мелькало слово. Слово, которое произносили шёпотом. Слово, за которое в некоторых провинциях могли сжечь на костре.

Вампир.

— У правил бывают исключения, не так ли, дитя? — его голос был тихим, вкрадчивым, похожим на шорох сухих листьев по каменным плитам кладбища.

Он говорил на имперском, но с акцентом, который я не могла определить. Слишком правильный. Слишком чистый. Так говорили в старых книгах — на языке, который давно изменился, эволюционировал, но который он выучил века назад и не потрудился обновить.

Он сделал шаг к прилавку. Один шаг плавный, бесшумный, словно он не шёл, а плыл над полом. В воздухе отчётливо поплыл сладковатый запах тлена. Так пахнут увядшие лилии на похоронах. Так пахнет земля на свежих могилах. Так пахнет смерть, которая притворяется жизнью.

Мой медицинский мозг автоматически отметил: отсутствие видимого дыхания, неестественная неподвижность между движениями, температура тела явно ниже нормы. От него веяло холодом, как от открытого морозильника.

— Я не лечу благородных господ, — отрезала я, невольно делая шаг назад. Прилавок упёрся мне в поясницу. Отступать было некуда. — Для этого есть храмовые целители в центре. Жрецы Солнечного Пламени в верхнем городе. Придворные маги в замке бургомистра. Здесь лавка для простых людей. Для тех, кто не может себе позволить большего.

Я говорила слишком много и слишком быстро. Нервная болтовня — верный признак страха. Он наверняка это видел. Наверняка чувствовал и запах адреналина, учащённое сердцебиение, капельки пота на висках.

— О, я не болен.

Было бы странно, будь иначе.

Мужчина улыбнулся, обнажив белые ровные зубы. Слишком острые. Клыки были едва заметно длиннее остальных зубов. Не настолько, чтобы бросаться в глаза обычному человеку, но достаточно, чтобы подтвердить мои худшие подозрения.

Улыбка не коснулась его глаз. Они остались такими же мёртвыми.

— Я ищу... редкости, — продолжил он, и в его голосе зазвучали новые нотки. Предвкушение? Голод? — Коллекционирую, можно сказать. Необычные артефакты. Древние тексты. Странных... людей.

Он выделил слово «людей» так, словно сомневался, что оно применимо к тем, кого он ищет.

— Мне сказали, в этой дыре появилась удивительная травница. Маленькая лавка на задворках, между борделем и таверной — не самое респектабельное место, но слухи... О, слухи расползаются далеко. — Он сделал ещё один шаг, и я почувствовала, как шрам на груди вспыхнул ледяным огнём. — Говорят, она вытаскивает с того света тех, на ком сама Смерть уже поставила метку. Говорят, её руки творят чудеса. Говорят, в ней есть что-то... особенное.

Он подошёл вплотную к прилавку. Так близко, что я могла разглядеть каждую деталь его лица. Тонкую сеть вен под бледной кожей, неестественно расширенные зрачки, тёмные полукружья под глазами, которые выдавали существо, привыкшее к ночи.

Его взгляд скользнул по моему лицу — изучающий, оценивающий, препарирующий. Так смотрят на редкую бабочку, которую собираются наколоть на булавку. Потом взгляд опустился ниже, на шею, задержался на пульсирующей артерии. Я почувствовала, как его голод облизнул мою кожу невидимым языком.

Потом взгляд спустился ещё ниже. К груди, где под тканью простого платья был спрятан шрам. Уродливый, бугристый, проклятый шрам, который пульсировал сейчас так сильно, что я была уверена: он его видит. Видит сквозь ткань, сквозь кожу, сквозь плоть.

Меня бросило в жар. Потом резко в холод. Волна озноба прокатилась по позвоночнику, заставив волоски на руках встать дыбом. Шрам горел ледяным пламенем, словно кто-то водил по нему раскалённым железом.

Он смотрел так, словно видел меня насквозь. Каждую мою тайну. Каждый страх. Каждую ложь, которую я рассказывала себе и другим, чтобы выжить в этом проклятом мире.

— Слухи часто преувеличивают, — процедила я, стараясь не выдать паники. Голос звучал почти нормально. Почти. — Люди любят сочинять истории. Я просто хорошо шью раны. Ничего особенного. Никакой магии. Просто опыт и твёрдая рука.

«И десять лет работы в «Скорой помощи», — добавила я мысленно. — И сотни ночных смен. И тысячи пациентов. И несколько чудес, которые врачи предпочитают не обсуждать, потому что наука их не объясняет».

— Скромность украшает, — он медленно снял чёрную перчатку.

Движение было неторопливым, театральным, рассчитанным на эффект. Палец за пальцем, словно он снимал не перчатку, а второй слой кожи. Эта кожа, наверняка из какого-нибудь экзотического существа, соскользнула с руки, обнажив кисть.

Рука была белее снега. С длинными, изящными пальцами, которые могли бы принадлежать музыканту или художнику. Или убийце. Ногти идеально ровные, отполированные до блеска, чуть заострённые на концах.

На указательном пальце чернел перстень. Массивный, старинный, явно древнее самого Грейхолда. Мутный крупный непрозрачный камень, с багровыми сполохами в глубине, был обрамлён серебром, потемневшим от времени.

— Но я пришёл убедиться лично, — продолжил он, и его голос стал ниже, глуше, опаснее.

Он протянул руку.

Я хотела отшатнуться. Хотела отпрыгнуть в сторону, перемахнуть через прилавок, выбежать через заднюю дверь. Но тело не слушалось. Словно кто-то выключил связь между мозгом и мышцами. Я могла только стоять и смотреть, как его бледные пальцы приближаются к моему запястью.

Касание было ледяным.

Нет, не просто холодным — ледяным, как прикосновение смерти. Как пальцы утопленника или дыхание могилы. Холод проник под кожу, пробежал по венам, достиг сердца.

Меня словно ударило током. Нет, не током. Чем-то худшим. Древняя магия, дремавшая в шраме, взвыла и рванулась наружу, как зверь, почуявший угрозу. Тьма внутри меня, та самая, что проснулась в момент ритуала, вскинулась, оскалилась, зашипела.

Мужчина тут же отдёрнул руку.

На мгновение, на долю секунды, на его лице мелькнуло что-то похожее на удивление. Его зрачки расширились, поглощая радужку, превращая глаза в два чёрных колодца. Вены на виске дрогнули, ноздри раздулись.

Теперь он смотрел на меня не со скукой. Нет. Скука испарилась, как утренний туман. В его взгляде вспыхнул жадный, хищный интерес. Интерес охотника, который думал, что идёт на кролика, а наткнулся на что-то гораздо более... интересное.

— Изумительно... — прошептал он.

Слово прозвучало как молитва. Или как проклятие.

— Просто изумительно. — Он поднёс руку, которой касался меня, к лицу и медленно принюхался. Его веки на секунду опустились, словно он смаковал редкий аромат. — Ошибка в уравнении, которая изменила всё решение. Сбой в механизме, который породил нечто новое. Душа, которой не должно существовать, в теле, которое должно было умереть.

Сердце пропустило удар.

— Уходите, — я вскинула скальпель, чувствуя, как дрожат колени. Голос звучал хрипло, срываясь на фальцет. — Уходите немедленно. Или я позову стражу.

«Идиотка, — прошипел внутренний голос. — Какая стража? Он перережет им глотки раньше, чем они успеют войти».

— Стражу? — он тихо рассмеялся.

Смех был мелодичным, красивым и абсолютно лишённым веселья. Смех существа, которое разучилось испытывать радость, но помнило, как это делается.

— Не стоит, милая. Стража Грейхолда жалкие пьяницы с ржавыми мечами. Они не защитят тебя от того, что надвигается. — Он склонил голову набок, изучая меня новым взглядом. — Впрочем, возможно, тебе и не нужна защита. Возможно, ты сама опаснее, чем кажешься. Гораздо опаснее.

Он сделал шаг назад. Потом ещё один. Словно хищник, который решил не нападать сейчас, но не потому что боится, а потому что хочет растянуть удовольствие.

— Мы ещё встретимся. Очень скоро. Береги себя... для меня.

Последние слова прозвучали как обещание. Или как угроза. С такими существами разница была невелика.

Он небрежным жестом бросил на прилавок золотую монету. Она звякнула неестественно громко в давящей тишине, словно удар колокола.

— До встречи, леди... как вас теперь зовут? — он сделал паузу, наслаждаясь моментом. — Ах да. Энн. Леди Энн из Грейхолда. Травница, которая шьёт раны.

Он развернулся и вышел так же бесшумно, как и появился. Дверь даже не скрипнула. Колокольчик так и не звякнул, словно онемел от ужаса. Тени в углах лавки дрогнули, когда он проходил мимо, словно кланялись своему повелителю.

И он исчез.

____________________________________

Я стояла, глядя на пустой дверной проём, и не могла заставить себя вдохнуть.

Сколько прошло времени? Секунда? Минута? Вечность? Я не знала. Мир замер, застыл, превратился в неподвижную картину. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь мутное окно, казался холодным. Пылинки в воздухе висели неподвижно, словно тоже боялись пошевелиться.

В лавке повисла звенящая тишина. Такая густая, что её можно было резать ножом. Сладковатый запах тлена, оставшийся после гостя, медленно таял, смешиваясь с привычными ароматами трав и спирта. Но ощущение ледяного прикосновения на запястье никуда не делось.

Я опустила взгляд. На коже, там, где он касался меня, остался след. Едва заметный, бледно-синий, похожий на отпечаток пальцев.

Скальпель выпал из онемевших пальцев и со звоном покатился по полу. Колени подогнулись, и я схватилась за прилавок, чтобы не упасть.

«Вампир. Это был вампир. Настоящий, древний вампир пришёл в мою лавку и... и что? Зачем?»

Вопросы роились в голове, как потревоженный улей. Откуда он узнал обо мне? Что он почувствовал, когда коснулся? Что значили его слова про «ошибку в уравнении»?

На прилавке, тускло поблёскивая, лежала монета.

Я осторожно, словно это был ядовитый паук или спящая гадюка, протянула руку и коснулась металла.

Это было не имперское золото. Я видела достаточно имперских монет с профилем нынешнего императора, с гербом правящей династии, с датой чеканки. Стандартные, одинаковые, предсказуемые.

Эта монета была другой.

Тяжёлая, гораздо тяжелее, чем должна быть монета такого размера. Старая, края неровные, потёртые, словно её сотни лет передавали из рук в руки. Это было не совсем золото, в нём была примесь чего-то ещё, что придавало поверхности красноватый отлив.

На аверсе не было ни профиля императора, ни герба провинций. Только странный, вытертый от времени символ. Я поднесла монету к свету, пытаясь разглядеть детали.

Глаз со зрачком-щелью, как у змеи или кошки. Или дракона. Глаз был пронзён тонкой иглой, из которой стекала капля, а вокруг него замыкался треугольник, направленный вершиной вниз.

На реверсе надпись на языке, которого я не знала. Не имперский. Что-то ещё более старое. Буквы были угловатыми, острыми, похожими на следы когтей.

Я никогда раньше не видела этого знака. Ни в учебниках академии, где училась Элара. Ни в справочниках торговой гильдии, которые изучала уже я для работы. Ни в тех запретных книгах по магии, которые Марта прятала на верхней полке и строго запрещала трогать, но я все равно умудрилась полюбопытствовать. Без практики, конечно, потому что самой страшно от того, на что я могу быть способна.

Я спрятала монету в карман фартука. Потом подумала и переложила её в маленький кожаный мешочек, который носила на шее. Там, где хранила несколько крупиц серебра «на чёрный день».

— Ты чего застыла, как соляной столб?

Голос Марты, скрипучий, как несмазанная телега, заставил меня вздрогнуть. Рука сама собой метнулась к карману фартука, на дне которого уже лежал тяжелый, холодный кругляш. Я спрятала монету секунду назад, но пальцы всё еще помнили ледяное прикосновение металла, будто ожог.

Наставница спускалась по лестнице, кутаясь в шаль. Её седые волосы были всклокочены, а взгляд выцветших глаз — цепким и недовольным.

— Клиент был, — выдавила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, и убирая руку от кармана, чтобы не привлекать внимания. — Странный.

— В Грейхолде все странные, — фыркнула Марта, подходя к столу и бесцеремонно заглядывая в кружку с остывшим кофе. — Нормальные люди в нашей дыре не живут. Нормальные люди живут там, где есть канализация и нет драконов. Что хотел?

— Ничего. Ошибся дверью.

Я отвернулась к полкам, делая вид, что поправляю банки. Не стоило волновать старуху. Этот «подарок» — моя проблема. И судя по холоду, который я чувствовала даже сквозь ткань фартука, проблема серьезная.

______________________________

Утро покатилось своим чередом, пытаясь стереть липкий страх утреннего визита. Лавка наполнилась привычными звуками: звоном склянок, шумом закипающего котла и ворчанием Марты, перебирающей пучки сушеной полыни.

Я с головой ушла в работу. Это всегда помогало. Когда руки заняты делом — растирают мазь, взвешивают порошки, штопают раны, — голове некогда бояться.

К полудню поток страждущих иссяк. Я как раз заканчивала готовить партию противоядия от укусов болотных гадюк (сезон спаривания у них, видите ли, кусают всех без разбора), когда с улицы донесся нарастающий гул.

Это был не привычный базарный гомон. Это был звук тяжелых кованых сапог, лязг металла и тот особый, благоговейный и испуганный шепот толпы, который всегда сопровождает власть.

— Дорогу! Освободить проезд! Именем Императора!

Грохот копыт сотряс мостовую так, что склянки на полках жалобно звякнули. Я замерла с пестиком в руке. Сердце, которое только-только успокоилось, снова ухнуло куда-то в желудок.

— Не к добру, — прокаркала Марта, выглядывая в мутное оконце. — Имперские стяги. Драконий легион.

Драконий…

— Закрывай лавку, — скомандовала я, срывая с себя перепачканный фартук. — Быстро. Мы уходим.

— Сдурела, девка? — Марта удивленно обернулась. — Выручка сама себя не сделает. Да и с чего бы им к нам заходить? Они по центральной улице идут, к ратуше.

Но я её не слушала. Животный ужас, иррациональный и неконтролируемый, гнал меня прочь. Я знала: если я увижу его, если он увидит меня... Я метнулась к черному ходу, но не успела сделать и двух шагов.

Дверь лавки распахнулась от мощного пинка. Да так, что колокольчик не звякнул, а жалобно дзынькнул и оторвался, покатившись по полу.

— Целителя! Срочно!

В лавку ввалились двое солдат в черно-красной форме. Они тащили третьего — совсем мальчишку, бледного, с пеной у рта. Его нога была неестественно вывернута, а штанина пропитана чем-то черным и дымящимся.

— Куда его?! — рявкнул один из солдат, оглядываясь.

— На кушетку, живо! — профессиональный рефлекс сработал быстрее инстинкта самосохранения. Я перехватила инициативу прежде, чем успела подумать. — Голову держите, он захлебнется!

Солдаты поволокли парня к смотровой зоне. Я подскочила к раненому, на ходу хватая ножницы, чтобы разрезать ткань.

— Что случилось?

— Тварь какая-то болотная, — выдохнул солдат. — Из кустов прыгнула. Когтями полоснула и сразу яд. Наши лекари в обозе отстали, а пацан загибается. Местные сказали, тут ведьма живет, что с того света тащит.

— Я не ведьма, я врач, — огрызнулась я, вспарывая штанину.

Зрелище было не для слабонервных. Ткань вплавилась в кожу, рана пузырилась кислотно-зеленым. Яд виверны. Молодой, но от этого не менее смертоносной.

— Марта, жгут и сыворотку «синий корень»! Быстро! — крикнула я, уже не думая о том, кто стоит за моей спиной. — У нас минуты три, не больше.

Я работала, полностью отключившись от внешнего мира. Существовала только рана, бешеный ритм пульса под пальцами и задача: не дать мальчишке умереть. Я чистила, промывала, нейтрализовала кислоту магическим порошком, шипевшим при контакте с плотью.

И только когда дыхание парня выровнялось, а черная сетка на венах начала бледнеть, я почувствовала это. Давление. Тяжелый, прожигающий затылок взгляд.

В лавке стало тихо. Солдаты вытянулись в струнку, даже дышать перестали. Воздух сгустился, наэлектризовался, запах озоном и раскаленным металлом. Аура высшего дракона.

Я медленно, очень медленно выпрямилась, вытирая окровавленные руки тряпкой. Поворачиваться не хотелось. Хотелось исчезнуть, раствориться, стать пятном на стене. Но я не могла.

Я сделала глубокий вдох, натянула на лицо маску холодного спокойствия (спасибо годам работы в реанимации, где истерики родственников закаляют лучше любой войны) и обернулась.

Он стоял в дверях, скрестив руки на груди. За полгода он почти не изменился. Все тот же безупречный черный мундир с серебряным шитьем, все те же широкие плечи, тот же жесткий разлет бровей. Только морщин у глаз стало больше, да взгляд... Взгляд стал еще тяжелее. Темный янтарь с вертикальным зрачком.

Генерал Валиан де Крест.

Он смотрел на меня. Не на раненого солдата, не на Марту, застывшую в углу с банкой в руках. На меня.

— Отчет, — бросил он. Коротко, властно. Как привык отдавать приказы своим подчиненным.

У меня внутри все сжалось. Узнал? Нет, не может быть. Элара была бледной, худой, вечно дрожащей мышью с опущенными глазами. Я стояла перед ним прямо, с закатанными рукавами, в грубом фартуке, с рыжими волосами, убранными под косынку. Да и голос... я научилась говорить иначе. Ниже. Тверже.

— Жить будет, — ответила я, глядя ему в переносицу (старый трюк: кажется, что смотришь в глаза, но не встречаешься взглядом с хищником). — Яд нейтрализован. Ногу сохранить удалось, но хромать будет с месяц. Ему нужен покой и отвар из...

— Я не спрашивал рецепт, — перебил он, делая шаг вперед.

Солдаты поспешно расступились. Валиан подошел вплотную. Я чувствовала жар, исходящий от его тела. Драконий жар. Он смотрел на мои руки. На пальцы, покрытые пятнами от въевшегося сока трав, с короткими ногтями, со сбитыми костяшками. Элара никогда ничего тяжелее вышивальной иглы в руках не держала. Её руки были белыми, мягкими, холеными.

— Странно, — произнес он тихо, и от этого тона у меня мурашки побежали по спине.

— Что именно, милорд? — я старалась не дергаться, хотя хотелось вцепиться ему в глотку или сбежать.

— В этом городе грязь, вонь и безнадега, — он поднял взгляд на мое лицо. — А у местной лекарши руки целителя и выправка гвардейца. Кто вы такая?

— Энн, — соврала я, не моргнув глазом. — Просто Энн. Лечу тех, кого другие списали.

— Просто Энн... — повторил он, пробуя имя на вкус.

Внезапно воздух в лавке стал тяжелым и вязким, словно перед грозой. Валиан замер на полушаге. Его ноздри хищно раздулись, будто он уловил какой-то, одному ему слышный запах.

Я увидела, как его вертикальные зрачки сузились в тонкие, пульсирующие иглы. От него повеяло сухим, тяжелым жаром, будто угрожающим дыханием раскаленной печи, готовой вспыхнуть в любую секунду.

Валиан чуть подался вперед, но тут же отшатнулся, словно наткнулся на невидимую преграду или уловил тошнотворный запах гниения. Его ноздри хищно раздулись, втягивая воздух, а верхняя губа едва заметно дернулась в брезгливой гримасе. Так смотрят на идеальное с виду яблоко, обнаружив, что внутри оно кишит червями.

Ледяная маска безразличия дала трещину, но под ней проступил не интерес, а глухое, инстинктивное отвращение, смешанное с непониманием. Он выглядел сбитым с толку.

Мне стало не по себе. Инстинктивно захотелось прикрыться руками.

В этот момент раненый на кушетке застонал. Звук разорвал напряженную тишину, как выстрел. Валиан моргнул. Наваждение спало так же резко, как и появилось. Зрачки сузились, лицо снова превратилось в бесстрастную мраморную маску.

— Заберите его, — бросил он солдатам, кивнув на парня, но голос его прозвучал чуть хрипло. — И заплатите этой... женщине.

Он развернулся к выходу, но у порога на секунду замялся, словно хотел что-то добавить.

— Мы задержимся в городе на пару дней, — сказал он, не оборачиваясь. — Если моему человеку станет хуже, я найду вас, Энн. И тогда разговор будет другим.

Дверь за ним захлопнулась. Я шумно выдохнула, чувствуя, как адреналин отступает, оставляя после себя дрожь в коленях. Ноги стали ватными, и я сползла по стене на пол, прямо рядом со шкафом с бинтами.

— Пронесло... — прошептала Марта из своего угла.

— Нет, — я посмотрела на свою руку, которая все еще помнила жар его ауры, хотя он меня даже не коснулся. — Он понял, что со мной что-то не так.

— Собирайся. Мы уходим.

Я металась по лавке, скидывая в дорожный мешок самое необходимое: хирургический набор, настойки, смену белья, немного еды. Руки дрожали, и пару раз я чуть не уронила банку с драгоценным эликсиром регенерации.

— Куда уходим? — Марта сидела на табурете, невозмутимо пересчитывая монеты, оставленные генеральскими псами. — В болота? К упырям на полдник?

— Куда угодно, лишь бы подальше отсюда! — я затянула горловину мешка так туго, что побелели костяшки пальцев. — Ты не понимаешь, Марта. Валиан не просто проезжал мимо. Он искал. И он вернется.

— Конечно, вернется, — кивнула старуха. — Ты ему бойца спасла. Он теперь тебе денег должен или, как минимум, благодарность. А генералы не любят быть должными.

— Он меня убил, Марта! — я резко развернулась к ней. — Полгода назад он принес меня в жертву на алтаре! И если он поймет, что я жива... Он не «спасибо» скажет. Он закончит начатое.

Я схватила плащ. В голове билась только одна мысль: бежать. Неважно куда. Главное — исчезнуть до того, как его ищейки начнут копать глубже и выяснят, откуда в Грейхолде взялась травница с руками аристократки и шрамом от ритуального кинжала.

— Да сядь ты! — рявкнула Марта, стукнув клюкой об пол. — Никуда ты не пойдешь.

— Это почему еще?

— А ты в карман загляни. В тот самый, куда «подарок» утренний спрятала.

Я замерла. Страх, на секунду уступивший место суете сборов, вернулся ледяной волной. Я медленно опустила руку в карман. Пальцы сомкнулись на монете. Она была ледяной. Не просто холодной, как металл, а мертвенно-ледяной, словно вытягивала тепло из моего тела.

Я вытащила её на свет. Странный символ — глаз, пронзенный иглой — слабо пульсировал багровым светом.

— Откуда ты знаешь? — прошептала я.

— Я старая, Энн, но нос у меня работает лучше, чем у гончей, — Марта помрачнела, её лицо, испещренное морщинами, стало похоже на печеное яблоко. — В лавке пахнет тленом и лилиями. Так пахнут только они. Кровососы.

Я промолчала.

— Высший вампир, девочка. Древняя кровь. Таким закон не писан, они сами — закон, — старуха ткнула скрюченным пальцем в монету. — И он оставил тебе не просто золото. Это «Вуаль Мертвеца».

— Вуаль? — Я покрутила монету в руках.

— Это артефакт, — пояснила Марта, понизив голос. — Очень редкий и очень темный. Знаешь, почему генерал сегодня тебя не узнал? Почему он смотрел на тебя, как баран на новые ворота, и не мог понять, что не так?

— Потому что я изменилась?

— Потому что эта штука, — она кивнула на монету, — прячет твою суть. Пока этот металл при тебе, для драконьего нюха ты — пустое место. Обычный человек. Монета глушит зов твоей крови, прячет магию, сбивает их навигацию. Ты для него сейчас как невидимка в толпе. Он чувствует, что кто-то есть, но не может понять кто.

Я сжала монету в кулаке. Значит, вот оно что. Этот вампир, дал мне идеальное прикрытие. Щит от Валиана.

— Так это же хорошо! — выдохнула я с облегчением. — Значит, я могу не бояться, что Валиан меня учует?

— Дура, — беззлобно, но веско припечатала Марта. — Бесплатный сыр только в мышеловке, а эта мышеловка захлопнулась еще утром. Вампиры ничего не дают просто так. Эта монета прячет тебя от дракона, но для вампира она светится как маяк. Ты теперь помечена, Энн. Ты для него — забронированный столик в ресторане. Он спрятал тебя от конкурента, чтобы сожрать самому. Или использовать.

Меня передернуло. Выбор был невелик: либо плаха мужа, либо клыки незнакомца.

— И что мне делать? — голос предательски дрогнул. — Выкинуть её?

— Выкинешь — Валиан найдет тебя через час. Твоя аура фонит сейчас так, что её с горы видно. Оставишь — вампир придет узнать в чем дело.

— Прекрасный выбор, — я нервно рассмеялась. — Просто мечта поэта.

— Оставь, — решительно сказала Марта. — От вампира мы, может, и отобьемся чесноком да осиной, а вот от генерала драконов спасения нет. Носи её ближе к телу. И молись, чтобы кровосос не проголодался раньше времени.

С улицы донесся протяжный, вибрирующий звук горна. Он перекрыл шум рынка и лай собак.

— Внимание! Внимание! — разнесся усиленный магией голос глашатая. — Приказ генерала драконов!

Я подскочила к окну, прячась за пыльной шторой. На главной площади, которую было видно в проем между домами, собралась толпа. В центре, возвышаясь над людьми на вороном жеребце, сидел офицер из свиты Валиана. Самого генерала видно не было.

— С этого часа Грейхолд объявляется закрытой зоной! — гремел голос офицера. — Городские ворота запечатаны. Любые попытки покинуть город или проникнуть в него караются смертью на месте. Вводится комендантский час. Всем гражданам подготовить документы для проверки. Мы ищем предателей Империи. Содействие награждается, укрывательство карается казнью!

Толпа недовольно загудела, но быстро стихла, когда драконы, не люди, а огромные крылатые ящеры, кружившие в небе, синхронно издали низкий, угрожающий рык. Я отпрянула от окна.

— Ну вот, — криво усмехнулась я, чувствуя, как внутри разливается холодное, злое спокойствие. Истерика кончилась. Началась стадия принятия неизбежного. —Мышеловка захлопнулась, Марта.

— Проверка документов, говоришь... — старуха нахмурилась. — Твои бумаги я сделала качественно, комар носа не подточит. Вдова Энн Риверс, приехала с побережья. Но если генерал узнает в тебе свою жену…

— Он не увидит во мне Элару, — твердо сказала я. — Элара мертва. Я убила её в себе полгода назад, когда ползла по грязи. Он увидит травницу Энн. Грубую, циничную, пропахшую спиртом и полынью.

Я подошла к зеркалу. К мутному куску полированной бронзы, висевшему на стене. Из отражения на меня смотрела незнакомка. Рыжие волосы (спасибо хне), веснушки (нарисованные соком чистотела), жесткая складка у губ.

— Я справлюсь, — сказала я своему отражению. — Я выживу. Просто назло им всем.

— Энн! — в дверь снова забарабанили. На этот раз стук был не властным, а торопливым, испуганным.

Я вздрогнула, но тут же взяла себя в руки.

— Кого еще?

Открыв дверь, я увидела соседку. Полную, румяную булочницу Берту. Обычно веселая, сейчас она была белее своей муки.

— Энн, милая, выручай! — затараторила она, хватая меня за рукав. — Там у ратуши... облава! Солдаты хватают всех подозрительных. Моего Томаса забрали! Сказали, рожа у него бандитская!

— А я тут причем? — я попыталась высвободить руку. — Я лекарь, а не адвокат.

— У Томаса астма! — всхлипнула Берта. — Он настойку дома забыл. Если в темнице приступ начнется — он же задохнется! Ты же врач, тебя пропустят! Отнеси ему лекарство, Всеми богами молю! Я заплачу! Пирогами, деньгами, чем хочешь!

Я хотела отказаться. Меньше всего мне сейчас нужно было идти к ратуше, в самое логово дракона, где наверняка находится штаб Валиана. Это было безумием. Самоубийством. Но перед глазами встало лицо Томаса — безобидного, глуповатого парня, который таскал нам мешки с углем. Задохнуться в камере, пока стража играет в кости...

— Проклятье... — выдохнула я. Врачебный долг — самая вредная привычка из моей прошлой жизни. — Ладно. Давай лекарство.

— Спасибо! Ой, спасибо! — Берта сунула мне в руку стеклянный флакончик.

— Марта, я скоро, — бросила я через плечо, накидывая плащ и пряча лицо в глубокий капюшон.

— Стой, — окликнула наставница. — Монету не забудь.

— Она в кармане.

— Переложи в сапог, — посоветовала старуха. — Ближе к земле, но чтобы кожи касалась. Сейчас ты идешь в самое пекло, к ратуше. Там драконов будет как блох на собаке. Без этой вампирской побрякушки тебя расколят на входе. Она теперь твоя единственная страховка.

Я сунула ледяной кругляш за голенище сапога. Холод металла обжег лодыжку, но странным образом придал уверенности. Я иду в логово врага под защитой другого врага. Ирония судьбы.