❄️Белая Роза для Дракона

В огромной, погруженной в тишину спальне, в роскошной резной колыбели из орехового дерева лежит младенец, завернутый в облако батиста и кружев. Его дыхание ровное, крошечный кулачок прижат к щеке. Рядом сидит мать и не может оторвать от него сияющего взгляда.

— Герман, — шепчет она, едва касаясь кончиком пальца его бархатной щечки. — Мой мальчик. Ты вырастешь счастливым. Я чувствую это. Сильным, добрым и очень-очень счастливым.
Негромко скрипят половицы. Дверь в покои открывается, и входит женщина. Высокая и статная, в строгом платье, а по лицу не понять, молода она или стара.
— Крестная? — лицо матери озаряется новой, еще более радостной улыбкой. Она встает, делает шаг навстречу. — Как я рада тебя видеть! Я только что говорила… Посмотри на него. Ведь правда, у него чудесные глаза? Голубые, как маленькие льдинки в солнечный день.
Женщина не отвечает. Она молча подходит к креслу у камина, медленно садится, поправляя складки платья. И за этой ее деловитой неспешностью ощущается, что она пришла, не просто поболтать и выпить чая. Взгляд гостьи перемещается с ребенка на мать, с матери снова на ребенка.
— Крестная? Ну почему же вы молчите? Вы что-то видите? Я начинаю думать… — Мать судорожно хватает край детского одеяльца, сжимает его в пальцах. — Нет. Пожалуйста, не смотрите так. Просто скажите, что все хорошо.
Женщина вздыхает. Этот вздох кажется таким тяжелым, что в комнате на мгновение темнеет, и пламя в камине испуганно жмется к поленьям.
— Мне искренне жаль, дорогая моя, — говорит она, покачав головой. — Но все, что я могу сделать это подарить вам шанс. Один-единственный шанс, за который придется дорого расплатиться.
Мать, пошатнувшись, тихо опускается на кресло рядом с колыбелью, закрывая лицо руками.
За высоким стрельчатым окном начинает падать снег. Пухлый и густой, он заволакивает мир мягким, тугим одеялом, скрывая сады, дороги и дома. Покрывая белой пеленой прошлое и будущее. А в комнате стоит тишина, нарушаемая лишь потрескиванием огня и глухими всхлипами матери, оплакивающей судьбу сына, который пока лежит в колыбели и смотрит на мир глазами, похожими на маленькие, беззащитные льдинки.

Эта книга участвует в литмобе

— Ну что там? — шепотом спрашивает Агата, стараясь вместить свою грузную фигуру в небольшой проем за шторой, в который видно холл.

— В основном пока едят канапе и пьют, — шепчет в ответ Карл, заглядывающий в щелочку с высоты своего десятилетнего роста.

— А еще болтают и нервно смотрят на лестницу, — добавляю я.

— Так, все, Роза, дай я сама посмотрю, — шипит Агата, вытесняя меня в сторону.

Тишину разрывает звук фанфар и я, не желая пропустить самое интересное, шлепаюсь на колени, пристроившись в самом низу, откуда больше видно ботинки, чем лица. Но лучше уж так, чем пропустить такое событие! Репортеры и глашатаи с утра толпятся во дворце и в саду, а за оградой те, кому не посчастливилось получить пригласительный. Шутка ли — сам Герман Ис, самый богатый и желанный жених королевства, решил объявить о своей будущей женитьбе.

Стоит отзвучать фанфарам, и тишина в холле наступает разом, будто все одновременно немеют, даже легкий шепот и шорох одежд гаснет в ней. Я прижимаюсь к щелочке у сдвинутой шторы и замираю.

Герман спускается по лестнице не спеша, как будто давая всем время хорошенько его рассмотреть. И посмотреть, конечно, есть на что! Такие красивые мужчины бывают разве что в книжках с картинками, тех, самых, где отважные рыцари спасают честь прекрасных дам. Да и не в красоте дело, есть в нем что-то такое, отчего даже у годившейся ему в матери Агаты (я уверена!) перехватывает дыхание, а уж молоденькие барышни так и вовсе лишаются чувств и всякого соображения. Но не я, конечно! Еще чего не хватало, влюбиться в этого самолюбивого сухаря. Хотя, надо признать, этот темно-синий фрак ему очень идет.

Между тем, Герман успевает спуститься по лестнице и направляется к балкону, выходящему в сад, где собрались репортеры и просто любопытствующие. Когда он проходит мимо и скользит взглядом по портьере, за которой мы прячемся, у меня в животе что-то сжимается и так екает в груди, что я боюсь, как бы кто не услышал.

— Господа! — говорит он хорошо поставленным голосом, обращаясь к собравшимся. — Не будем разводить долгих разговоров: я женюсь.
Среди собравшихся проносится вздох и тут же замирает, все ждут подробностей.

— Любовь — штука ненадежная, да и всякие конкурсы и отборы могут лишь обозначить достоинства будущей жены. Мне же нужна та, что лучше всех сможет мне угодить. Заметьте, господа, я не обозначаю ни титула, ни статуса. Это все мелочи. Чтобы выбрать достойную, объявляю конкурс, — продолжает он, не обращая внимания на смущенный шепот. — Та, что преподнесет мне к новогоднему балу самый лучший, самый подходящий, самый угодный мне подарок, — та и станет моей женой. Обвенчаемся на балу в честь Новогодья, чего тянуть.
Он кивает и уходит обратно в покои так же неторопливо, как и появляется. А в холле и на улице начинается такое! Шум, гам, дамы хватаются за руки, мужчины что-то горячо обсуждают. Целый улей!

— Совсем барчук взбесился, — шипит Агата, с трудом выбираясь из нашего тайного убежища. Стоит, как сахарница, уперев кулаки в боки и, задрав подбородок. — Тридцатый год на носу, а дар молчит, вот он и чудит. Жениться! По подаркам! Это ж надо. Не дожили ни батюшка, ни матушка, а то, уверена, не посмотрели бы на возраст, всыпали бы хорошенько.

— Госпожа Агата, — робко спрашиваю я, — простите, какой дар?
Она медленно поворачивается ко мне, тяжелая и монументальная, как трехдверный шкаф.
— Не забивай себе голову, милочка, — цедит она, сердито вглядываясь мне в лицо, — не про тебя этот фрукт. А дар, — она машет рукой, будто отгоняя муху, — никто толком и не знает, что там. Да только у всех его предков, был магический дар, открывался обычно, когда те входили во взрослость, а этот, видишь, все никак. А ты, чем хозяина обсуждать, да глаза попусту пучить, подмела бы, — Агата оглядывает идеально прибранный к визиту репортеров холл и коридор без единой пылинки, потом переводит взгляд дальше, — балкон.
Она фыркает и уходит, стуча каблуками, за ней семенит Карл, я остаюсь одна. Беру свой веник и выхожу на балкон. Толпа уже выплеснулась за ворота, и здесь стало тихо, а еще очень холодно после тепла натопленного зала. Вздохнув, я начинаю мести засыпанный серой пылью и сухими листьями пол. Мерное шуршание веника успокаивает и позволяет думать о своем. Вжух-вжух-вжух, и вот уже мрамор, покрытый белыми, искристыми полосами, как трещинами, снова становится темным и блестящим. И тут начинает падать снег. Пухлые хлопья кружатся медленно и важно. Я протягиваю ладонь, снежинка падает на нее и тает, оставляя крошечную каплю, прозрачную, как слеза.
Оборачиваюсь. За стеклянной дверью в золотом свете люстр кипит жизнь, а здесь, на чисто подметенном мною полу, уже лежит тонкий слой первого снега.

Агата вручает мне корзинку и очень длинный список, в котором она видит покупки, а я долгие часы на морозе и оттоптанные ноги.

— И чтобы без опозданий, Роза. В городе черт знает, что творится из-за этого конкурса подарков. Все как с ума сошли!

Я знаю. И едва выхожу за ворота, как оказываюсь в кипящем, шумном котле из голосов, смеха, звяканья колокольчиков на санях и визга модных дам, едва не попадающих под колеса. Все куда-то несутся, все что-то кричат.

И слова, слова, слова. Они облепляют меня, словно снег.

«…и мы заказали у него портрет! Весь в алмазной крошке!» — проносится мимо моих ушей из уст юной особы в намокшем от снега боа, так что она стала похожа на взъерошенную курицу.

Ускоряю шаг, надеясь сбежать от этого гама и сутолоки, но не тут-то было. У подъезда какого-то клуба толстый господин с тростью постукивает ею по ладони, как бы отбивая такт:

— Инвестиция, Гюнтер! Чистейшей воды инвестиция. Дочь, конечно, само очарование, но главное контракты. Уверен, он поймет намек.

Меня чуть не сбивает с ног горничная в знакомой ливрее, выскочившая из кондитерской. Она, даже не извинившись, тянет за рукав молодого лакея:

— И тут нет клубники в шоколаде, всю разобрали.

Они спешат дальше, а до меня доносится:

— А наша не спит, представляешь? Вышивает ему платок. Говорит, в каждый стежок душу вкладывает. Третью ночь!

— Душа-душой, а узор позолотить не мешало бы.

Я зажмуриваюсь и трясу головой, как собака, словно могу сбросить с себя лишние слова и мысли. Портреты, инвестиции, узоры, позолота… И никто не говорит о Германе, как будто он вообще ничего не значит в этой сделке. А, может, так оно и есть.

— Пряники! — вдруг рявкает прямо над моим ухом хриплый голос. Торговец, растопырив руки, перегораживает мне путь. — Позолоченные! Чтоб ваша любовь была сладкой и дорогой. Подарок для господина Иса! Кому пряник?

Я шмыгаю в первую попавшуюся подворотню, прижимаю корзинку к груди и пытаюсь отдышаться. Холодный воздух врывается в легкие обжигая. Мне становится тошно от этой всей ярмарки, где моего хозяина выставляют главным призом. Да, он сам виноват, что придумал этот дурацкий конкурс, но мне все равно его жалко.

Собравшись с мыслями и переведя дух, перебегаю через площадь к магазину «Старый переплет». Колокольчик укоризненно звякает, словно просит не так сильно хлопать дверью. Но я уже не думаю об этом, я «в домике». Меня обнимают тепло и тишина. И запах — старых страниц, клея, печеных яблок и чего-то бесконечно уютного, домашнего. Чего в моей жизни нет и никогда не было.

— А! Моя лучшая читательница и нарушительница тишины, — из-за стойки, заваленной книгами, появляется седая голова Ричарда. На жилете, как всегда, пятно от чернил. — Греться или за новым сокровищем?

Я не могу не улыбнуться.

— И то и другое, мистер Ричард, — выдыхаю я, доставая из корзинки аккуратно завернутую книгу. — Возвращаю «Каменное сердце». Спасибо.

Он берет книгу, осматривает и убирает на полку.

— Бережно ты с книгами обходишься, чувствуется книжная душа, — он оглядывает полки, и в его глазах блестит тот самый хитрый огонек. — Думаю, сейчас самое время, — говорит он, протягивая мне пухлый том, в покрытой узорами обложке.

— Ричард, это же сказки.

— Именно! — Он радостно подмигивает. — Самые правильные и честные вещи, самые ясные и верные подсказки, ты найдешь в сказках. Приятного чтения.

Я кладу книгу в корзинку, благодарю и уже берусь за ручку двери, но замираю. Запотевшее стекло превращает площадь в размытую картинку, расцвеченную разноцветными огнями новогодних гирлянд. Дети лепят снеговика, парочка смеется, прижавшись друг к другу, торговец каштанами улыбается. Все куда-то спешат, все сияют. У всех праздник.

Кроме одного.

Я уже давно работаю в доме Иса, была младше Карла, когда Агата, увидев на пороге сиротку, ищущую работу, не выгнала, не спрятала жалость за подачкой, а приняла в дом. И никогда, ни разу за все эти годы, я не видела, чтобы Герман смеялся или просто радовался чему-то. В горле встает ком. Я резко выхожу на улицу, и мороз ударяет в лицо. И тут я вижу их.

У стены лавки, в тени, где снег еще лежит чистым одеялом, стоят старик и девочка. К ногам девочки жмется пестрая кошка. У ног старика деревянная кружка, а рядом фанерная табличка: «Для приюта «Последний очаг». Тем, кому некуда идти в Новый год».

В кармане лежит жалование за последний месяц, которое я планировала потратить на подарки и новогодние украшения. Устроить себе праздник. Превратить монеты в колье с бусинами-льдинками, стеклянные шишки на елку, пряник в виде звезды…

Но я смотрю на девочку, и она смотрит на меня большими спокойными глазами и ничего не просит. Кот тихо мяукает. Старик молча смотрит на падающий снег.

И мои ленты, шишки и пряники вдруг кажутся мне глупыми, ненужными игрушками. Лезу в карман и достаю расшитый бисером мешочек, который использую вместо кошеля. Он еще теплый, и мне кажется, что я могу поделить не просто деньгами, а своим теплом. Наклоняюсь и кладу мешочек в кружку, он падает на дно с тихим стуком.

— Это чтобы праздник был и у вас, — шепчу я.

Старик смотрит на мешочек, потом на меня. В его глазах что-то блестит и гаснет, он не говорит ни слова, только глубоко кивает. Девочка вдруг улыбается, и я вижу, что нее не хватает переднего зуба, из-за чего улыбка выходит задорной и немного хулиганской.

Я киваю в ответ и почти бегу прочь. Столько времени потрачено, а список Агаты не стал короче ни на один пункт. Оглядываюсь на площадь. Ничего не изменилось, все тот же шум, суета, смех. Но я смотрю на это уже другими глазами. Я только что сделала что-то хорошее просто так, и от этого у меня на сердце так тепло и светло, будто в этот мерзлый, зимний день ко мне спустилось солнце.

А где-то там, в большом доме на холме, сидит человек, который, кажется, совсем разучился делать что-то просто так.


Надеюсь, вам нравится? Если так, поставьте лайк или оставьте комментарий, мне будет приятно знать, что вам нравится история Розы и Германа.

У меня болят руки и спина, а ноги кажутся чужими и словно налиты свинцом. Я уже потеряла счет тому, сколько коробок пронесла через порог. Они прибывают волна за волной, как приливы. Шелк, бархат, кожа, позолота и такая уйма бантов, что их хватило бы обвязать город по периметру и еще бы на пару деревень осталось. Каждая кричит: «Распакуй меня! Я твое счастье!». Вот только какое-то слишком тяжелое и глупое счастье, а главное, никому не нужное.

Вчера, когда я тащила очередную гору, мимо проходил Герман и бросил через плечо:

— Подумать только, ну и упаковка. Я что — сорока? Или ребенок. Если такая упаковка, что стоящего может быть внутри?

И не открывает. Коробки просто лежат горами, пока я не начинаю таскать их в кладовые, в пустующие комнаты, на чердак. Моя жизнь превратилась в бесконечную борьбу с бантами и оберточной бумагой. Остается только надеяться, что никому не придет в голову подарить котенка или голубя. Каждый раз, прежде чем забросить коробку подальше, я долго прислушиваюсь, чтобы убедиться, что там нет кого-то живого. Мало ли что взбредет в голову этим безумным девицам, нормальная-то в такой ерунде участвовать не будет.

Когда мне становится невмоготу от позолоты, я прячусь в единственное место в доме, где точно не встретить подарочной коробки или праздничных украшений. Кабинет Германа. Не то чтобы там требовалось так много уборки, но, когда я пробираюсь туда с тряпкой и щеткой, и дверь закрывается, весь шум остается снаружи, а я оказываюсь в таком же тихом и спокойном «домике», как в книжной лавке Ричарда. Звучит ужасно странно: служанка ищет покоя в кабинете господина, но он бывает здесь нечасто, а я… Я ведь просто служанка, пустое место с веником и тряпкой, даже если он застанет меня здесь, вряд ли придаст этому больше внимания, чем сквозняку из окна. А тут хорошо. Пахнет старыми книгами, воском и какой-то особой свежестью, как в лесу в самый первый морозный день.

— Доброе утро, госпожа чернильница, — шепчу я, подходя к огромному столу. — Опять без дела? Или он все-таки что-то писал? — Я протираю ее хрустальные бока, играющие на свету. — Надеюсь, это были не любовные письма? Хотя с его-то взглядами, скорее, жалобу на поставщика или завещание.

Перехожу к камину, на полке стоят старые тяжелые часы. Тик-так. Тик-так. Ровно и мерно, как сердце у старого, спокойного человека, повидавшего жизнь и убедившегося, что в ней уже не осталось ничего, из-за чего бы стоило волноваться.

— А вы все тикаете, почтенные? — говорю я им, смахивая пыль с позолоченных завитушек. — Часы, дни, годы… Вам все равно, правда? Бедный или богатый, счастливый или нет, вы со всеми одинаково беспристрастны и неумолимы. — Я прислушиваюсь к их стуку. — Даже со мной, хотя я так старательно смахиваю с вас пыль и натираю до блеска стекло. А ведь мне уже двадцать! Как говорили у нас в деревне: «Еще чуть-чуть и замуж не возьмет даже одноногий торговец рыбой». Как будто быть чьей-то женой — такое уж великое счастье.

Стрелки идут вперед, и я думаю, чувствует ли Герман этот бег? Замечает ли, как тикают часы, отсчитывая время? Нашептывают ли о даре, который так и не раскрылся?

— Наверное, и ему не по себе, когда он на вас смотрит, — говорю я часам вслух. — Хотя виду ни за что не подаст.

Мой взгляд падает на большое, кожаное кресло у камина. На спинку небрежно брошен плед. Я подхожу и поправляю его.

— Скучало сегодня? — спрашиваю я кресло. — Или он опять сидел тут весь вечер, смотрел в огонь, молчал и думал? Наверное, думать, когда у тебя такая жизнь, это самое тяжелое дело.

Мне нужно только чуть прикрыть глаза, как я вижу его словно наяву. Сидит, откинувшись на спинку, с бокалом в руке, и с каменным, застывшим лицом. Таким я его иногда вижу в щелочку двери, когда разношу вечернюю почту.

Подхожу к окну и засматриваюсь на уснувший под снегом сад, запорошенные деревья, кусты, спрятавшийся в сугробах цветник. Вот так и некоторые люди, вроде бы живут как все, а на самом деле спят под холодным покрывалом ожиданий, несбывшихся надежд и разочарований. Ждут, как семена в промерзшей земле. Смахнув с подоконника несколько почти невидимых пылинок, забираю оттуда развалившуюся стопку бумаг и, придавив пресс-папье из зеленого мрамора, кладу на стол.

Я заканчиваю уборку, гашу свет и выхожу из кабинета, осторожно прикрыв дверь. За спиной остаётся тихий, уютный мирок, маленькая тайна на двоих, о которой знаю только я. А впереди меня снова ждет гора чужих надежд, упакованных в подарочную бумагу.