Белый лис и снежная роза

Мне было шесть, когда моя жизнь изменилась навсегда. Помню, как светлое утро вдруг стало тяжёлым, будто небо рухнуло на землю, и снег — такой белый и чистый — пропитался кровью. До войны наша семья жила спокойно. Обычная крестьянская жизнь: дни начинались с рассвета и заканчивались с закатом, полные работы, но в ней всегда находилось место для тепла, смеха и любви.

Мы жили на окраине, у самого леса, где отец иногда охотился, а мама собирала травы. Наш дом был маленький, но уютный. Я любила сидеть у очага, смотреть, как мама готовит ужин, а папа что-то чинит или рассказывает истории о далёких землях. Я помню их смех, их голоса и… запах. Мамины руки всегда пахли лавровым листом, а от папы веяло дымком от костра.

Но всё это унеслось в одно мгновение.

Тот день я запомнила до мельчайших деталей. Утром мама надела на меня тёплый шарф, заверила, что ничего страшного не случится, и отправила играть в сарай. Слышались крики соседей — что-то обсуждали, наверное, снова слухи о нападениях. Я тогда не понимала, что эти слухи уже стали реальностью.

Позже я услышала шум — топот, лай, вопли. Всё будто смешалось в единый ужасный гул. Я выглянула в щель между досками сарая и увидела их — огромных, белоснежных и рыжих зверей, чьи глаза горели ярче солнца. Оборотни. Они ворвались в нашу деревню с такой яростью, что казалось, даже земля трясётся от их шагов.

Я видела, как папа схватил вилы и побежал защищать маму и меня. Как мама прикрыла лицо руками, крича что-то мне, но я уже не слышала её слов. Один из оборотней — белый, с окровавленными клыками — прыгнул на папу. Я зажмурилась, чтобы не видеть, что случилось дальше, но их крики ещё долго звенели у меня в ушах.

Я спряталась в углу сарая, дрожа от страха, обняв старого петуха, который почему-то сидел со мной тихо, словно понимал, что любой шум может нас выдать. Они искали меня. Я слышала, как один из них подошёл к сараю, как его когти скребли по доскам. Но запах животных, навоза и сена сбил мой собственный. Они ушли.

После этого всё было как в тумане. Деревня горела. Звери исчезли так же внезапно, как и появились, а я, босая, выбежала из сарая и наткнулась на трупы. Соседи, родители, даже дети — все лежали в крови. Меня нашла тётя. Она приехала на телеге с дядей, собирая выживших. Мы ехали через развалины деревни, и в голове у меня стучал один вопрос: почему я осталась жива?

Но тогда меня ещё ждало осознание, что спасение — не всегда облегчение.

Тётя взяла меня к себе не по доброте душевной, а скорее из чувства долга. В её доме я с самого начала чувствовала себя чужой. Уже в восемь лет я начала работать: таскать воду из колодца, чистить курятник, готовить еду. Всё это было не помощью по дому, а обязанностями. Если я уставала или не справлялась — были упрёки, а иногда и ремень.

Дядя никогда не вмешивался. Его глаза говорили: «Это не моё дело». А дети тёти — мои двоюродные брат и сестра — только издевались. Они называли меня «оборванкой», «сиротой», иногда запирали в амбаре, смеясь, что я боюсь темноты.

Я часто лежала ночами, сжимая в руках маленький крестик, который успела взять с собой из родного дома. Он был единственной памятью о родителях. Я молилась, чтобы всё это оказалось сном. Но наутро я снова просыпалась — и слышала голос тёти, зовущей меня выгонять скот или мыть полы.

Я научилась терпеть. Научилась прятать слёзы. Но сердце моё стало холодным, как зимний ветер. Иногда мне казалось, что я сама превращаюсь в снежную глыбу, которую уже никогда не согреть.

Однако, несмотря на все трудности, где-то глубоко внутри оставалась крошечная искра. Надежда. Что однажды всё это закончится. Что я смогу снова почувствовать себя живой.

Мне двадцать. Говорят, это самый прекрасный возраст для девушки, когда жизнь только начинает расцветать, а впереди — всё. Но для меня это просто череда одинаковых дней. Всё так же просыпаюсь с рассветом, всё так же слышу, как тётя кричит из кухни, требуя принести воду или подоить корову. Всё так же убираю, готовлю, стираю — как делала в восемь лет. Только руки стали грубее, кожа покрыта мелкими шрамами от ножа и кипятка, а спина всё чаще ноет от тяжёлого труда.

Иногда, стоя у окна на холодной тёткиной кухне, я смотрю, как снег падает мягкими хлопьями на землю. Белый, чистый — будто другой мир накрывает наш грязный, серый. В такие минуты я позволяю себе мечтать.

Я представляю, как у меня мог бы быть дом. Маленький, но свой. Тепло очага, запах хлеба, который я пеку для своей семьи. Любящий муж, который смотрит на меня, как когда-то отец смотрел на маму. Дети, которые бегают вокруг, смеются, потом прижимаются ко мне, зовя мамой.

Эти мечты такие сладкие, что на мгновение я забываю, кто я и где. Но потом голос тёти — грубый, резкий — возвращает меня к реальности. «Что стоишь как истукан? Работы нет?» — и мечты разбиваются, как тонкий лёд под сапогом.

Кто я? Сирота. Бесприданница. Никому не нужная девчонка, живущая на милости своей тётки. В нашей деревне все знают, кто я. «Сиротка», — так они меня называют. Кто-то — с жалостью, кто-то — с равнодушием, а кто-то — с насмешкой.

У меня нет настоящих друзей. Есть лишь знакомые девушки, которые иногда зовут меня на посиделки. Но их доброта кажется натянутой. В их взглядах — жалость: «Бедняжка, у неё ничего нет и не будет». Иногда они говорят, что я красивая, и мне надо выйти замуж. Но кому нужна девушка без приданого? Мужчины, которые ко мне приближаются, быстро отходят, стоит им узнать, что за мной нет ни земли, ни скота, ни денег.

Однажды, на ярмарке, подруга шутливо толкнула меня локтем, показывая на парня из соседней деревни:
— Вот он хороший, смотри, как на тебя смотрит!
Я посмотрела. И правда, смотрел. Но стоило ему услышать, как другая девушка вполголоса сказала: «Да это же сиротка от Дагмар, у неё ничего нет», — он отвернулся, будто я была пустым местом.

Иногда мне кажется, что я живу не наяву, а в каком-то сне, где всё вокруг движется, развивается, а я будто закована в цепи.

Я часто думаю о родителях. О том, что они сказали бы мне, будь они живы. Мама обняла бы и сказала: «Ты справишься». Папа, может, отдал бы мне свою охотничью флягу и сказал: «Не сдавайся, Роуз. Ты сильная».

Но их нет. Я осталась. И иногда становится так горько, что едва могу дышать.

Однажды ночью, когда все спали, я вышла на улицу. Снег был пушистым, холодным, но я всё равно встала босиком на землю. Смотрела на звёзды, которые сверкали на небе, и пыталась найти в них ответы. Почему я выжила? Зачем?

В ответ — только тишина. Но внутри что-то сжалось. Я осознала: несмотря на всё, я ещё жива. И где-то в глубине души мелькнула мысль — может, это ещё не конец?

Только одна звезда упала с неба, оставив за собой серебристый след. Я загадала желание, как в детстве. Попросила, чтобы мой мир изменился. Чтобы холод рассеялся. Чтобы внутри зажглось тепло.

Я не знала, что моё желание уже начало сбываться. Только не так, как я себе представляла.

Зима надвигалась стремительно. Небо почти всё время оставалось серым, словно покрыто тяжёлым одеялом, а ветер становился всё злее. С утра до ночи он гулял по пустым полям, завывая так, что казалось — хочет проникнуть в дом и заморозить всё внутри. Для меня это было время, когда работы становилось ещё больше, а упрёки и побои от тёти — жёстче.

Каждое утро начиналось одинаково. Едва первый свет пробивался через треснувшее оконное стекло, я слышала её громкий голос:

— Роуз, вставай! Что, думаешь, ты тут королева? Коровы сами себя не накормят!

Я вставала с деревянной кровати в углу кухни, где мне было выделено место. Здесь не было ни тепла, ни уюта. Матрас из соломы давно протёрся, а одеяло больше походило на тряпку, но я привыкла. У меня всегда было мало, поэтому я никогда не жаловалась.

Босыми ногами я ступала на ледяной пол, хватала своё старое пальто и выбегала во двор. В коровнике было ещё холоднее, чем в доме, но коровы, по крайней мере, дышали тёплым воздухом, и я всегда обнимала Марту — нашу старую бурёнку. Она была единственной, кто не смотрел на меня с презрением.

Работы у меня хватало. Нужно было вычистить стойла, принести воды, накормить скотину, а потом вернуться в дом и растопить печь. Пока огонь разгорался, тётя уже начинала свои упрёки:

— Ты, конечно, делаешь всё, как улитка! Ленивая девчонка, вот кто ты! Если бы не я, ты бы давно околела где-нибудь на морозе!

Её голос становился громче, когда в кухню заходил дядя. Ему она словно нарочно показывала, какая я бесполезная.

Дядя не вступался. Никогда. Он просто кивал, хмурился, иногда что-то бурчал себе под нос, но меня не защищал. А дети тёти только усмехались, глядя, как я таскаю вёдра с водой или отмываю полы.

Иногда тётя не ограничивалась словами. Она могла замахнуться ложкой или кочергой, если, по её мнению, я делала что-то слишком медленно. Бывало, она просто щёлкала меня по уху, как непослушного ребёнка, или толкала так, что я ударялась о стену.

Но хуже всего были её слова. Они оставались со мной дольше, чем синяки.

— Ты будешь горбатиться до конца своих дней, Роуз. Кто тебя возьмёт? Ты безродная, без приданого, с мозолями на руках, как у старой бабы!

Каждое слово — как укол. Но я молчала. Я научилась терпеть. Спорить — только хуже.

Зима всегда была моим любимым временем года. Даже несмотря на холод, ветер, тяжёлую работу — она казалась особенной. Снег ложился на всё вокруг, словно укрывал грязь и суровую реальность. Белое покрывало делало даже нашу старую хибару похожей на нечто волшебное.

Иногда, когда удавалось вырваться на улицу, я вставала под падающий снег, закрывала глаза и позволяла ему касаться моего лица. В эти моменты я чувствовала себя почти свободной. Почти.

Но зима в доме тёти означала ещё больше труда. Поленья вечно заканчивались, и меня отправляли в лес за хворостом, несмотря на мороз. Вода в ведре превращалась в лёд едва ли не на ходу. Еда становилась скуднее. На завтрак — лишь кусок чёрствого хлеба, который приходилось размачивать в горячей воде, чтобы его можно было съесть.

А вечерами я слушала, как тётя жалуется на жизнь:

— Это всё ты виновата, Роуз! Если бы не ты, у нас было бы меньше ртов, меньше проблем! Мы и так едва справляемся, а тут ещё ты — как обуза!

Эти слова звучали так громко, что их, наверное, слышали даже за пределами дома. Но я молчала. Я научилась не плакать. Плакать — значит дать ей победу.

Но по ночам, лёжа на своей кровати, я не всегда могла сдержать слёзы. Они текли сами, тихо, оставляя солёные дорожки на щеках.

Я мечтала о тепле. О любви. О том, чтобы однажды всё это закончилось.

Зима уже чувствовалась в воздухе. Она была холодной, но чистой. И хотя моё сердце сжималось от боли и усталости, где-то глубоко внутри я всё ещё верила: однажды этот ледяной плен растает.

*****

Тётя ворвалась в кухню, лицо её перекосилось от раздражения. Она толкнула пустую корзину для дров так, что та грохнулась о стену.

— Роуз! Это что за безобразие?! У нас тут, значит, дрова закончились, а ты сидишь, как барыня?! — её голос звенел, словно удар молота по наковальне.

— Но ведь ещё есть несколько поленьев, — осторожно ответила я, стараясь не встречаться с ней взглядом.

— Поленьев! Ты посмотри, какие они! Куски, а не поленья! Хочешь, чтобы мы тут замёрзли насмерть? Собирайся, иди в лес за хворостом! — Она схватила тряпку и с размаху бросила её мне под ноги. — И побыстрее, пока светло.

Я сжала губы, стараясь не ответить. Слова ничего не изменят. Укуталась в изношенный полушубок, накинула шаль на голову и вышла в холодный, колючий ветер.

Лес встретил тишиной. Только хруст снега под ногами нарушал это безмолвие. Мой полушубок едва грел, а тонкие сапоги быстро промокли. Но я шла, думая только об одном: собрать хворост и вернуться.

Я находила сломанные ветки, складывала их в корзину, стараясь не стоять на месте. Но мороз проникал всё глубже. Пальцы онемели, ноги горели от холода, а ветер пробирал до костей.

— Почему я? — прошептала я, прижимая к груди ветку. — Почему всё это выпало мне?

Ответа не было. Только хруст деревьев под напором ветра.

Я провела в лесу дольше, чем планировала. Когда корзина наполнилась, я направилась домой, спотыкаясь на каждом шагу. Снег шёл сильнее, и я едва видела дорогу. Сердце сжималось от страха, что я могу потеряться.

— Нет, — прошептала я. — Я найду дорогу. Я справлюсь.

И я справилась. Но едва переступив порог, ноги подкосились, и корзина с хворостом грохнулась на пол.

— Что ты разлеглась? — раздражённо спросила тётя. — Устала, бедняжка? Бездельница! Да если бы не я, ты бы давно пропала!

— Я… я замёрзла, — выдавила я, дрожа всем телом.

— Замёрзла она! — фыркнула тётя. — Греться меньше надо, работать больше! Поднимайся, полы ещё не мыты.

Я попыталась встать, но силы покинули меня. Голова кружилась, тело налилось свинцом.

— Да что с тобой? — спросила тётя, но в голосе её не было ни капли беспокойства — только раздражение.

— Я плохо себя чувствую, — прошептала я.

— Плохо ей! — Она обернулась к дяде. — Смотри на неё! Работать не хочет — вот и придумывает болезни. Пусть лежит, нам некогда с ней нянчиться.

На следующее утро я не могла подняться с кровати. Тело ломило, голова горела, а во рту стоял привкус горечи. Тётя подошла, хмуро глянула и махнула рукой:

— Будешь умирать — скажи. А если нет, то к обеду будь на ногах. Воды не хватает.

Она ушла. Я осталась, лёжа в одиночестве, вслушиваясь в стук капель с крыши и скрип снега за окном. Я дрожала от холода, но никто не дал ни чая, ни одеяла.

На третий день я подумала, что, наверное, всё закончится так. Я умру в этой холодной кухне, и никто даже не заметит. Но что-то внутри восстало. Нет. Я не позволю.

Собрав остатки сил, я поднялась. Слабая, еле стоя на ногах, вышла к печи, нашла старый ковш и налила себе немного воды. Тётя мельком взглянула, как на досадную помеху.

— Вон, смотрите, ожила, — сказала она детям. — Я же говорила, что притворяется. Работать можно начинать!

Я не ответила. Это ничего бы не изменило. Но внутри что-то изменилось.

Той ночью я долго не могла уснуть. Лежала, смотрела на бледный лунный свет за окном и думала. Всё стало ясным, как этот свет.

Я не могу больше здесь оставаться...

Мне некуда идти. Нет друзей, нет родни, никто не протянет руку. Но я всё равно уйду. Лучше замёрзнуть в снегах, чем прожить остаток жизни в этом холодном доме, где меня считают никем.

Я подняла глаза к окну. За ним блестел снег, а звёзды смотрели на меня равнодушно. Я сжала кулаки.

— Я справлюсь, — прошептала я. — Любым способом.

И в этот момент я поняла: теперь моё сердце принадлежит только мне.

Утро наступило слишком быстро. Я так и не смогла нормально поспать. Да и какой тут сон, когда мучает кашель, а тело всё ещё ломит после болезни. Тем не менее, я встала раньше всех, поднявшись с постели, пока тётка и её домочадцы ещё сладко дремали в своих комнатах.

Тишина дома была почти волшебной. В такие редкие моменты я чувствовала себя по-настоящему свободной — хоть и ненадолго. Я взяла свой старый глиняный чайник, насыпала в него сушёных трав, которые собрала летом, и залила их горячей водой. Травы были моим единственным спасением. Если бы тётка заметила, что у меня есть хоть что-то своё, она наверняка отобрала бы это.

— Не дай Бог она это увидит, — пробормотала я себе под нос, тихо помешивая отвар.

Горячий пар поднялся к лицу, согревая замёрзшие щёки. Я сделала несколько глотков и почувствовала, как тепло разливается по всему телу. Хоть на мгновение я ощутила облегчение.

В отражении мутного кухонного стекла я заметила свои волосы — рыжую копну, которую я пыталась приручить всю жизнь. Сегодня они особенно торчали во все стороны, как будто сами по себе жили. Я провела пальцами по спутанным прядям, стараясь хоть немного их уложить.

— Ну вот, опять, — тихо вздохнула я, бросая попытки сделать что-то с этим хаосом.

У меня не было времени. Я поспешила на улицу, стараясь не шуметь.

Деревня уже начинала просыпаться. Из труб поднимались первые струйки дыма, а кое-где слышались крики петухов. Воздух был холодным, свежим, с запахом снега, хотя снегопад закончился ещё ночью. Я закуталась в свой старый полушубок и пошла к центральной площади.

Я слышала от соседок, что сегодня сюда прибудет караван с севера. Они говорили об этом громко и оживлённо, обсуждая привезённые товары, но мне были интересны не сами товары. Я надеялась услышать новости о северной крепости.

Северная крепость… Я слышала о ней с детства. Она находилась у самой границы, почти на стыке наших земель и территорий оборотней. Там круглый год было холодно, а весна и лето длились не больше трёх месяцев. Работы там, как говорили, хватало всем: от уборщиков до ткачей и поваров. Условия были сложные, но людей кормили, одевали и, самое главное, платили. Пусть немного, но это были деньги — настоящие монеты, которые звенят в кармане.

Меня это не пугало. Ни холод, ни тяжёлая работа. Я знала, что могу выдержать всё, лишь бы вырваться из этого дома.

Площадь уже заполнялась людьми, когда я пришла. Женщины болтали между собой, мужчины сновали туда-сюда, обмениваясь табаком или шерстью. У старого колодца сидел мальчишка, держа в руках самодельную дудку, из которой вырывались скрипучие звуки.

Я остановилась у края площади, наблюдая. Наконец, вдали показалась вереница повозок, запряжённых мощными лошадьми. Караван приближался. Люди оживились, зашептались.

— Смотри, это северяне, — прошептала одна из женщин, стоявших неподалёку. — Суровый народ, но товары у них хорошие.

— А я слышала, что они набирают рабочих, — добавила другая, — в крепость. Только выдержит ли кто-нибудь из наших? Там ведь холод, ветер, да и оборотни рядом.

Сердце забилось быстрее. Это был мой шанс. Я подошла ближе, не слушая больше разговоров. В голове звучала только одна мысль: «Мне нужно туда. Это мой путь к свободе.»

Среди караванщиков я заметила высокого мужчину в тёплом меховом плаще. Его лицо было суровым, обветренным, но глаза светились спокойной уверенностью. Он что-то выкрикивал, раздавая распоряжения, а потом повернулся к толпе.

— Кто хочет работать в крепости? — его голос был громким, как гром. — Люди нужны разные. Работа тяжёлая, платить будем. Кормим. Но предупреждаю: жить легко там не будет.

Я шагнула вперёд, чувствуя, как мои ноги дрожат не только от холода, но и от волнения. Я знала, что это решение изменит мою жизнь навсегда.

На моё удивление, желающих было немного. Лишь двое мужчин, которых я едва знала — видела мельком на ярмарке, да и то не припомню, чтобы они чем-то выделялись. Женщин не оказалось вовсе. Толпа на площади переглядывалась, будто работать в крепости было чем-то из ряда вон выходящим.

Мужчины подошли ближе к главе каравана, высокий человек в меховом плаще внимательно слушал их, изредка кивая и задавая вопросы. Я стояла в сторонке, дожидаясь своей очереди. В этот момент я заметила, как он скользнул по мне взглядом, приподняв бровь, а затем вдруг улыбнулся.

Эта улыбка мне не понравилась. Что-то в ней было странное, будто он что-то обо мне уже решил. Но я старалась не обращать на это внимания.

После разговора с мужчинами он наконец повернулся ко мне и окликнул:

— Эй, девица, ты тоже в крепость хочешь?

Я сделала шаг вперёд, стараясь выглядеть увереннее, чем чувствовала себя на самом деле.

— Да, господин. Очень хочу, — ответила я, кивнув.

Он прищурился, внимательно меня разглядывая.

— Работать умеешь? Опыт есть? — его голос прозвучал чуть громче, чем нужно, привлекая к нам взгляды.

— Умею, — твёрдо сказала я. — Работы не боюсь.

— Тощая ты слегка, но симпатичная, — он приподнял одну бровь, и уголки его губ снова дрогнули в странной полуулыбке. — Ну что ж, раз хочешь, будем сотрудничать. Через три дня отправка.

Я ощутила, как внутри разливается странное облегчение. Это был шанс, единственный путь к новой жизни, и он только что открылся.

— Спасибо вам! — ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. — Я успею подготовиться и буду здесь ровно через три дня.

— Вот и хорошо. Смотри, не опаздывай, — сказал он, махнув рукой, словно отпуская меня. — Через три недели Новый год, нам нужно успеть продать товары на рынках. Не задерживайся, иначе уйдём без тебя.

— Не опоздаю, господин. Спасибо ещё раз!

Я поклонилась, развернулась и пошла прочь, стараясь не смотреть на толпу, которая, казалось, внимательно следила за каждым моим шагом. В груди стучало что-то похожее на волнение.

Когда я вышла за пределы площади, я остановилась на мгновение, чтобы перевести дух. В голове всё ещё звучали его слова: «Тощая ты слегка, но симпатичная…» Эти слова царапнули меня, но я не придала им значения. Теперь это не важно. Я была на шаг ближе к тому, чтобы начать новую жизнь.

Морозный ветер сорвал с моей головы шаль, но я даже не заметила. Слишком сильно я была поглощена своими мыслями.

«Три дня…» — повторила я про себя. Три дня, чтобы оставить позади весь кошмар своей жизни.

Я вернулась домой уже ближе к полудню. Ворота скрипнули, когда я вошла во двор, и с первых шагов почувствовала: настроение тётки явно не будет радужным. В кухне пахло дымом и подгоревшим тестом, а голос её раздавался так громко, что, казалось, стены дрожат.

— И где тебя носило?! — она вылетела из комнаты, махая полотенцем, будто собиралась ударить меня им. — Я что, должна всё одна делать, пока ты шляешься по селу?!

— Я только на минутку… — начала я, но её крик перебил меня.

— На минутку?! — она зло рассмеялась, глядя на меня так, будто готова была разорвать. — Полы грязные, коров не доили, воду не носили! Всё на мне, да? Ну, конечно, леди Роуз у нас теперь гуляет!

— Я всё сделаю… — попыталась вставить хоть слово, но тётка уже разошлась.

— Конечно, сделаешь! После того как я тебе уши натяну! — она подскочила ко мне, схватила за руку и больно дёрнула.

— Тётя, хватит, мне больно! — попыталась вырваться я, но она лишь стиснула хватку сильнее.

— Больно ей! А мне не больно, когда я тут надрываюсь одна?! — она бросила полотенце мне в лицо. — Сколько раз я тебе говорила: твоя работа — в доме! Не в селе, не на ярмарке, а в доме!

Я попыталась сохранить спокойствие, но внутри всё кипело.

— Я только на площадь сходила. Узнать, что за караван приехал. Это недолго было, правда.

— Караван?! — её лицо побагровело. — Ты ещё скажи, что собираешься с ними отправиться! Ах, ну конечно, им же нужны такие, как ты!

— Тётя, я просто хотела узнать, есть ли там работа… — моя попытка объясниться лишь раззадорила её ещё больше.

— Работа! Да они тебя на порог не пустят! Думаешь, ты кому-то нужна?! — её голос сорвался на истерический визг. — Смешно даже! Тебя хоть раз за что-то ценили? Ну хоть кто-нибудь?!

Эти слова больно ударили. Я знала, что спорить бесполезно, но на этот раз не смогла сдержаться.

— Лучше уж попробовать там, чем всю жизнь слушать, какая я никчёмная, — вырвалось у меня.

Её глаза вспыхнули, как угли. Она схватила тряпку и замахнулась на меня, но я успела увернуться.

— Ах ты дерзкая! — заорала она. — Ну ты у меня попляшешь!

Я отступила на шаг, стараясь не убежать. Внутри всё дрожало, но я знала: покажу страх — и она навалится с новой силой.

— Я всё сделаю, тётя. Полы вымою, дров принесу. Только хватит уже кричать, — тихо, но твёрдо сказала я, глядя ей прямо в глаза.

На секунду она замерла, будто удивлённая моим тоном, но потом снова махнула рукой.

— Убирайся с глаз моих! — процедила сквозь зубы. — И чтоб всё было сделано, как я вернусь!

Она развернулась и ушла, громко хлопнув дверью.

Я осталась одна посреди кухни. Сердце колотилось, а в глазах стояли слёзы, но я не позволила им пролиться. Не теперь. У меня было три дня. Три дня, чтобы покончить с этим навсегда.

Я взяла тряпку, бросила её на пол и начала мыть. Каждый взмах руки наполнял меня новым решением: «Скоро это закончится. Совсем скоро.»

Дом погрузился в тишину только глубокой ночью. Я лежала на своей старой кровати в углу кухни, прислушиваясь к скрипу половиц на втором этаже, где засыпала тёткина семья. Слышно было, как дядя уже храпит, а дети еле слышно переговариваются перед сном. Я дождалась, пока всё утихнет, пока дом окончательно не погрузится в сон, и только тогда тихонько поднялась.

Мои босые ноги касались холодного пола, и я старалась двигаться как можно тише. У меня не было лампы — только слабый лунный свет пробивался через маленькое окно. Он освещал комнату, показывая все мои «богатства» — я могла унести с собой только самое необходимое.

Я подошла к старому сундуку у стены и медленно открыла его. Скрип петель прозвучал слишком громко, но никто наверху не пошевелился. Внутри было немного вещей — мои личные, если это вообще можно было так назвать.

Я достала свой единственный тёплый платок — потёртый, но ещё крепкий. Затем пару шерстяных носков, связанных мной прошлой зимой, и простую льняную рубаху. Это было всё, что у меня оставалось. Больше ничего.

— И это моя жизнь, — прошептала я, держа вещи в руках.

Я огляделась, надеясь найти ещё что-то полезное. В углу стоял мой старый мешок, когда-то использовавшийся для зерна. Я сложила внутрь одежду и затянула узел.

Немного покопавшись, я нашла глиняный горшочек с сушёными травами, собранными летом. Они могли пригодиться в пути — если я заболею или замёрзну. Я аккуратно завернула их в тряпицу и положила в мешок.

Мой взгляд упал на деревянный крестик, лежащий рядом на кровати. Я взяла его в руки, крепко сжала и прошептала:

— Это всё, что у меня осталось от дома. От семьи.

В груди кольнуло. Моей жизни как будто никогда и не было — лишь тень чужой воли, чужого дома, чужих правил. Даже этот мешок — мой единственный багаж — казался жалким.

— Никому я не нужна, — снова прошептала я, сдерживая ком в горле. — Но это неважно. Я справлюсь.

Я спрятала мешок за кровать, в тёмный угол, где его никто не найдёт. Села и уткнулась лицом в ладони. Слёзы подступали, но я не дала им воли.

В голове звучали слова тётки: «Ты никому не нужна.» Они били точно, без промаха.

Но потом я подняла голову. Вздохнула. Нет, это не время для слабости. Завтра будет новый день, и я должна быть готова к нему. У меня есть два дня. И я должна использовать их, чтобы, наконец, стать свободной.

Я легла обратно на свою соломенную постель, сжимая в руке крестик. Лунный свет блестел на окне, и я смотрела на него, пока сон не забрал меня в свои холодные, но наконец спокойные объятия.

А вот и наша Золушка!

Оставшиеся два дня стали настоящим испытанием. В голове всё ещё звенела надежда на то, что через пару дней я смогу уйти из этого дома навсегда, но новый день заставлял это ожидание казаться вечностью. Тётка, словно почувствовав, что я была на грани перемен, словно угадав что-то по моему настроению, усилила свои упрёки.

Её раздражение стало ещё сильнее. Она придиралась ко всему: к тому, как я убираю, как готовлю, как складываю дрова у печи. Стоило мне на секунду замедлиться или хоть как-то проявить усталость, как она налетала на меня с новыми обвинениями.

— Ты думаешь, тебе тут курорт устроили?! — кричала она на всё село, так что наверняка слышали соседи. — Работы боишься? Да ты живёшь только потому, что я добрая, кормлю тебя! Хоть бы спасибо сказала!

Каждое её слово жгло изнутри. Я уже давно не пыталась спорить или оправдываться — это лишь злило её ещё больше. Я просто молча продолжала работать, стиснув зубы.

Двоюродная сестра, Лина, тоже не отставала. Ей было шестнадцать, и она, кажется, находила особое удовольствие в том, чтобы издеваться надо мной. Она всегда искала способ унизить или посмеяться, особенно если видела, что тётка чем-то недовольна.

В первый день, когда я мыла полы в кухне, она специально пролила кружку молока прямо на вычищенные доски.

— Ой, Роуз, ты же не обидишься, правда? — она поджала губы в насмешливой улыбке. — Ну, тебе ведь всё равно нечем заняться. Полы твои — вот и мой их дальше!

Я подняла взгляд, надеясь увидеть хоть тень раскаяния, но её лицо светилось только злорадством.

— Убирай быстрее, — сказала она, махнув рукой. — А то мама опять будет орать.

Когда тётя вошла в кухню и увидела пролитое молоко, то, конечно же, обвинила меня.

— Руки-крюки у тебя! Как можно быть такой бесполезной?! — ворчала она, хватая меня за плечо и слегка встряхивая.

Я молчала. Уже давно не пыталась доказывать свою невиновность.

На второй день Лина решила взяться за мою внешность. Она стояла у зеркала в комнате, расчёсывая свои длинные тёмные волосы, и громко рассуждала:

— Ты знаешь, Роуз, ты могла бы быть симпатичной, если бы хоть немного за собой ухаживала. А то ходишь, как пугало. Кто на тебя вообще посмотрит?

Я попыталась не реагировать, но она продолжала:

— А может, ты просто решила остаться старой девой? Ну, в принципе, это логично. Кто же возьмёт тебя замуж? — её смех был звонким, но ледяным. — Хотя нет, у тебя всё-таки есть один шанс. Старый трактирщик. Он, говорят, ищет новую кухарку.

— Лина, хватит, — тихо сказала я, продолжая складывать дрова у печи.

— Хватит? Почему? Я просто хочу помочь! — она приподняла брови, делая вид, будто её слова были искренними. — Правда, тебя жалко. Такая сиротка, никому не нужная…

Я резко выпрямилась, чувствуя, как внутри меня закипает злость. Но в этот момент в комнату вошла тётка.

— Что ты тут стоишь, как истукан?! — она ткнула в меня пальцем. — Полы грязные, бельё не постирано, а ты тут развлекаешься!

Лина захихикала за её спиной, довольная, что на этот раз гнев обрушился на меня.

— Тётя, я только что закончила складывать дрова. Сейчас возьмусь за бельё, — спокойно ответила я, пытаясь сохранить хоть каплю достоинства.

Но это, кажется, лишь разозлило её ещё больше.

— Оправдываться не надо! Делай, что я говорю, и помалкивай!

На второй вечер я уже почти не чувствовала своих рук. Кожа была в царапинах, пальцы ломило от холода, но работы всё не заканчивались. Я развешивала бельё во дворе, когда услышала, как тётка громко переговаривается с соседкой через забор.

— Знаете, у меня с этой девчонкой одно наказание! — громко говорила она. — Ничего толком делать не умеет, вечно лентяйничает. Но я добрая, держу её, хотя и должна была выгнать давным-давно.

Я сжала верёвку для белья, чувствуя, как горячий стыд разливается по телу. Эти слова были сказаны так, чтобы я их услышала.

Весь вечер я молча таскала воду из колодца, мыла посуду, поднимала тяжёлые вёдра, стараясь ни на кого не смотреть.

Ночью, лёжа на своей соломенной постели, я смотрела в потолок, чувствуя, как слёзы текут по щекам. Я даже не пыталась их остановить. Всё, что я пережила за эти два дня, было слишком тяжёлым.

Я сжала своё одеяло и закусила губу. Никто не слышал моего плача. Никому не было дела до моих страданий. Но внутри меня что-то росло. Это была не злость и не обида. Это было чувство решимости.

Я знала: какой бы тяжёлой ни была эта ночь, завтра я соберу последние силы, и это станет концом моего кошмара.

Дом был тёмным и тихим, когда я открыла глаза. Ещё даже не рассвело, но я знала, что больше не усну. Это был день, которого я ждала два мучительных дня. День, когда всё закончится.

Я села на кровати, прислушиваясь к звукам. В доме царила гробовая тишина. Все ещё спали. Тётка всегда любила понежиться в постели до самого позднего утра, а её дети — тем более. Это был мой единственный шанс уйти незамеченной.

Вскоре я встала с кровати, стараясь двигаться бесшумно. Пол под ногами был ледяным, и я невольно вздрогнула. Наклонившись, я вытащила из угла свой мешок. Он был лёгким, слишком лёгким, но это были все мои пожитки. Я крепче сжала его, словно боясь, что даже эту малость у меня могут отнять.

— Вперёд, Роуз, — прошептала я самой себе.

Я надела полушубок, накинула платок и на цыпочках направилась к двери. Сердце билось так громко, что казалось, его могут услышать даже те, кто крепко спал наверху.

Я медленно открыла дверь. Петли скрипнули, и я замерла, сдерживая дыхание. Но наверху было тихо. Только тогда я осмелилась выйти наружу.

На улице было ещё темно, но воздух был свежим, морозным. Небо окрашивалось первыми бледными оттенками рассвета, и я знала, что мне нужно торопиться. Караван должен был отправляться с самого утра, и я не могла рисковать, чтобы он ушёл без меня.

Я крепче прижала мешок к груди и направилась к воротам. Казалось, что каждый мой шаг эхом отдаётся в морозной тишине.

Но когда я дошла до крыльца, моё сердце замерло.

У ворот, скрестив руки на груди, стояла тётка. Рядом с ней был её сын, мой двоюродный брат, Винс. Ему было девятнадцать, и он был высоким, крепким парнем с суровым выражением лица, унаследованным от своей матери.

— Ну надо же, куда это ты собралась, Роуз? — произнесла тётка, её голос разрезал утреннюю тишину, как нож.

Я застыла на месте, чувствуя, как мешок выскальзывает из моих рук. Это был кошмар, который стал реальностью.

— Тётя, я… — начала я, но она перебила меня.

— Не надо врать, я уже всё знаю! — она сделала шаг ко мне, её глаза сверкали злостью. — Соседи вчера мне всё рассказали. Караван, крепость… Ты что, думала, мы не узнаем?

Я сжала мешок так, что пальцы побелели. Винс стоял рядом, ухмыляясь.

— А я ведь говорил тебе, что она сбежит, — произнёс он лениво. — Только ты не слушала.

— А ну, иди обратно в дом! — резко приказала тётка, указывая на дверь. — Никто тебя никуда не отпустит!

Я сделала шаг назад, но Винс двинулся вперёд, перекрывая мне путь к воротам.

— Вы не можете меня удержать! — выкрикнула я, чувствуя, как в горле застрял ком.

— Не можем? — тётка прищурилась. — Ты живёшь под моей крышей, ешь мой хлеб! Думаешь, ты можешь просто уйти? Да ты обязана мне всем!

— Я вам ничего не обязана! — сказала я, чувствуя, как гнев наполняет каждую клетку моего тела.

Тётка схватила меня за руку, её пальцы впились в кожу, как когти.

— Ты не уйдёшь, слышишь? — прошипела она.

Но в этот момент я почувствовала, как внутри меня взрывается что-то первобытное. Адреналин захлестнул меня, и я дёрнулась изо всех сил. Её хватка ослабла, и я вырвалась.

— Стоять! — закричал Винс, бросаясь за мной, но я уже бежала.

Мешок стучал о мою спину, морозный воздух резал лицо, а ноги несли меня вперёд. Я слышала, как они кричали что-то сзади, но я не оборачивалась. Если бы я остановилась хоть на мгновение, они бы меня догнали.

Мой бег был неровным, ноги скользили по обледенелой дороге, но я не останавливалась. Я знала, что должна добежать до площади, должна успеть к каравану.

Центр деревни уже был виден. Караванщики готовили повозки к отправке, и я закричала, чтобы они меня услышали:

— Подождите! Я здесь!

Один из мужчин обернулся, его лицо исказилось от удивления, но он махнул рукой, призывая меня подойти.

Я добежала до них, сердце колотилось так сильно, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. За моей спиной всё ещё раздавались крики тётки, но я знала: теперь они не смогут меня остановить.

Я достигла каравана и, обернувшись в последний раз, увидела, как тётка и Винс стоят на дороге, глядя на меня с яростью и бессилием. Я развернулась и больше не смотрела назад.

Теперь моя жизнь начинается, — подумала я, цепляясь за эти слова, как за спасательный круг.

Тётка

"Милые детки"

Я добралась до каравана, задыхаясь и едва держась на ногах. Холодный воздух резал лёгкие, сердце стучало так громко, что я слышала его даже в ушах. Крик тётки и Винса за моей спиной затих, их голоса слились с утренней суетой деревни. Но я знала, что мне ещё не конец.

Глава каравана ждал меня у первой повозки. Его фигура выделялась среди остальных: высокий, крепкий мужчина в меховом плаще и тёплой шапке. Его лицо было резким, суровым, а взгляд — холодным, как утренний мороз.

Когда я подбежала, он уже смотрел на меня с выражением, в котором смешались раздражение и насмешка.

— Ну и вид, — хмыкнул он, прищурив глаза. — Это ты та девица, что была так уверена, что успеет вовремя?

— Простите… — выдохнула я, обхватив мешок руками. — Я… немного задержалась.

— Немного? — он усмехнулся, но в его улыбке не было тепла. — Девица, караван не ждёт тех, кто опаздывает. Особенно таких, как ты.

Его слова больно задели, но я сдержалась. Я знала, что не могу позволить себе лишнего.

— Простите меня, господин. Я больше не буду опаздывать.

Он внимательно оглядел меня с головы до ног: моё изношенное пальто, платок, сбившиеся волосы и мешок, который выглядел так жалко, что казалось — у меня нет ничего за душой.

— Ты что, от кого-то сбегала? — его взгляд переместился на дорогу позади меня, где ещё виднелись тётка и Винс.

— Это… неважно, — тихо сказала я, стараясь избежать его глаз.

Он снова хмыкнул, но теперь его лицо стало серьёзным.

— Слушай сюда, девица. Я не люблю, когда в мои дела вмешиваются чужие проблемы. Если ты решила идти с нами, ты не должна быть обузой. Поняла?

— Поняла, господин, — кивнула я, крепче прижимая мешок к себе.

— Хорошо, — он махнул рукой в сторону повозок. — Садись вон туда. И постарайся больше не создавать проблем.

Я прошла мимо него к повозке, чувствуя, как его взгляд впивается мне в спину. Остальные караванщики тоже посматривали на меня с любопытством, но я старалась не обращать на это внимания.

Когда я забралась в повозку, внутри оказалось прохладно, но не так холодно, как на улице. Несколько мешков с товарами лежали у одной из стен, а рядом сидел мужчина средних лет с добродушным лицом. Он посмотрел на меня, слегка подняв бровь.

— Новенькая, значит? — спросил он, глядя на мой мешок.

— Да, — тихо ответила я, устраиваясь в углу.

— Я Ролан, — представился он, протягивая руку. — Помощник главы каравана. А ты?

— Роза, — ответила я, пожав его тёплую, мозолистую ладонь.

— Ну, держись, Роуз. У нас путь не близкий, а ты, я смотрю, не привыкла к таким делам, — он усмехнулся, но в его голосе не было злости.

— Я справлюсь, — сказала я, стараясь звучать увереннее, чем чувствовала.

Ролан посмотрел на меня ещё раз, словно оценивая, насколько серьёзны мои слова. Затем он кивнул и отвернулся к окну.

Когда караван начал двигаться, я наконец позволила себе расслабиться. Сердце постепенно успокаивалось, а напряжение отпускало. Я не смотрела назад, не оборачивалась. Мои родственники остались позади, и я знала, что больше никогда не вернусь в тот дом.

С каждым шагом лошадей, с каждым скрипом повозки я чувствовала, как невидимые цепи, которые связывали меня всю жизнь, начинают ослабевать.

Но впереди был новый путь. И я знала, что он будет не легче того, что я оставила.

Караван медленно двигался по заснеженной дороге. Скрип колёс, храп лошадей и редкие окрики караванщиков стали привычным звуковым фоном. Я сидела в повозке, завернувшись в свой потрёпанный полушубок, и старалась не думать о том, что позади осталась вся моя жизнь.

Ролан сидел напротив, облокотившись на груду мешков. Он время от времени бросал на меня короткие взгляды, но ничего не говорил. Я видела, что он хотел что-то спросить, но, похоже, ждал подходящего момента.

Несколько часов мы ехали в полной тишине, пока, наконец, глава каравана не дал сигнал остановиться. Караванщики начали разворачивать небольшой лагерь прямо у дороги, защищённый стеной из заснеженных деревьев.

— Привал! — крикнул кто-то.

Я выбралась из повозки и огляделась. Мороз стал сильнее, и воздух был таким холодным, что казалось — он обжигает лёгкие. Караванщики развели костёр, и вскоре над ним начал подниматься ароматный пар от котелка с кашей.

— Эй, девчонка! — крикнул мне один из мужчин. — Подойди, поешь.

Я осторожно подошла. Один из караванщиков протянул мне деревянную миску с горячей кашей и жестяную кружку с чаем.

— Спасибо, — пробормотала я, удивлённая их добротой.

— Не спасибо, а ешь быстрее. Долго тут не будем, — буркнул мужчина, вернувшись к своим делам.

Я присела рядом с костром, грея руки о кружку с горячим чаем. Ролан подошёл и сел рядом, тоже держа миску с кашей. Он молча смотрел на огонь, пока я медленно ела, стараясь согреться.

— Ну, как тебе путешествие? — наконец спросил он, не глядя на меня.

— Хорошо, — ответила я, хотя в голосе прозвучала неуверенность.

Ролан усмехнулся и, наконец, перевёл взгляд на меня.

— Ты не похожа на тех, кто обычно решается ехать с караваном, а тем более работать в крепости.

— А кто обычно решается? — спросила я, пытаясь понять, о чём он говорит.

Он пожал плечами.

— Те, кто уже всё потерял, или те, у кого никогда ничего и не было.

Эти слова заставили меня задуматься. Может, я действительно принадлежала ко второй категории.

— У тебя есть семья? — осторожно спросил Ролан, делая вид, что вопрос был случайным.

Я медленно покачала головой.

— Нет. Моих родителей убили, когда я была маленькой. Я жила у тёти.

— У тёти, значит, — он кивнул, но его взгляд остался напряжённым. — Хорошая была жизнь?

Я замерла на секунду, раздумывая, стоит ли рассказывать ему правду. Но что мне было терять? В этом караване я никому не была обязана.

— Нет, — наконец ответила я. — Жизнь у тёти была адом.

Он поднял брови, явно удивившись моей откровенности.

— И что же? Сильно ругалась?

Я горько усмехнулась.

— Это мягко сказано. Она постоянно кричала, оскорбляла, заставляла работать с утра до ночи. А если что-то было не так — била. Её дети, мой двоюродный брат и сестра, только издевались надо мной. Я для них была кем-то вроде прислуги.

Ролан внимательно слушал, не перебивая. Его лицо оставалось спокойным, но я заметила, как он нахмурился, когда я упомянула побои.

— И ты решила, что крепость будет лучше? — наконец спросил он.

Я кивнула, глядя в свою пустую миску.

— Там хотя бы платят. И кормят. А здесь… здесь у меня ничего нет.

Ролан на мгновение задумался, затем тихо сказал:

— Ты понимаешь, что жизнь там тоже не будет лёгкой?

— Я знаю, — ответила я, подняв на него взгляд. — Я не боюсь трудностей. Я готова к любым испытаниям, только бы начать жить своей жизнью.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, потом кивнул.

— Что ж, тогда желаю тебе удачи, Роуз. Она тебе понадобится.

Он поднялся, унося свою миску, и оставил меня у костра. Я долго смотрела на пламя, размышляя над его словами. Что он имел в виду? Почему он говорил с таким напряжением?

Но эти мысли я отбросила. Я знала, что сейчас мне нужно сосредоточиться на главном: продолжать путь и выстоять, несмотря ни на что.

После короткого привала караван вновь двинулся в путь. Лошади медленно тянули тяжёлые повозки по заснеженной дороге, и я, снова устроившись на мешках в своей повозке, чувствовала, как холод постепенно пробирается сквозь одежду.

Ролан сел рядом, но на этот раз был молчалив. Его лицо выглядело сосредоточенным, а взгляд устремлялся куда-то вдаль, будто он всё ещё обдумывал наш разговор у костра.

Время тянулось бесконечно. Дорога становилась всё уже, покрытой наледью. Мороз усиливался, и даже лошади, казалось, начали идти медленнее.

К вечеру мы достигли небольшого поселения, затерянного среди снежных равнин. Это был крошечный посёлок с несколькими деревянными домами, центральной площадью с колодцем и трактиром — единственным зданием, из которого доносился свет и шум.

— Остановимся здесь на ночь, — скомандовал глава каравана, перекрывая завывание ветра. — Лошади устали, и людям нужен отдых.

Караванщики начали распрягать лошадей и готовить повозки к стоянке. Я выбралась наружу, замерзая сильнее с каждым шагом. Снег хрустел под ногами, и морозный воздух кусал лицо.

— А ты что, тоже сюда? — спросил один из караванщиков, заметив, что я направляюсь к трактиру вместе с остальными. Его голос был полон насмешки. — Девица, там не для таких, как ты. Комнаты денег стоят, — добавил он с намёком.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось. Я и сама знала, что у меня не было ни копейки, чтобы заплатить за ночлег. На секунду я подумала, что придётся остаться снаружи, ночевать на повозке или возле костра.

Но прежде чем я успела ответить, рядом появился Ролан.

— Оставь её, — коротко бросил он караванщику, а затем повернулся ко мне. — Иди за мной.

Я кивнула, не зная, что ещё сказать, и последовала за ним.

Внутри трактира было тепло и шумно. Воздух наполнили запахи жареного мяса, хлеба и дыма. Караванщики занимали столы, громко разговаривая и смеясь. Хозяин, пожилой мужчина с густыми усами, разливал по кружкам пиво, а его жена носила тарелки с едой.

Ролан подошёл к стойке и перекинул пару слов с хозяином. Затем он повернулся ко мне.

— Поднимайся наверх. Вторая комната справа.

— Но у меня нет… — начала я, но он поднял руку, прерывая меня.

— Не переживай. Я уже всё уладил.

Моё сердце дрогнуло от неожиданной доброты. Я знала, что караванщики не обязаны были помогать мне, тем более платить за мой ночлег.

— Спасибо, — тихо сказала я, глядя на него.

— Завтра продолжим путь, — только и ответил он, отводя взгляд.

Я поднялась наверх по скрипучей деревянной лестнице и нашла комнату. Это было маленькое помещение с кроватью, покрытой старым шерстяным одеялом, и узким окном, через которое виднелся заснеженный двор.

Скинув полушубок, я села на кровать, чувствуя, как усталость накатывает волнами. Комната была тёплой, но не только из-за огня в камине. Тепло пришло оттого, что кто-то впервые за долгое время поступил по-доброму, не ожидая ничего взамен.

Я легла на кровать, завернувшись в одеяло, и, смотря на танцующие отблески пламени на стене, подумала: «Может, этот путь действительно изменит мою жизнь».

Я лежала, укутанная в старое шерстяное одеяло, и смотрела на отблески огня, которые танцевали на стенах. Комната была крошечной, с обшарпанными деревянными стенами, но мне казалось, что я попала в царские палаты. Здесь было тепло, тихо, никто не кричал, не ругал, не угрожал.

Но мои мысли никак не давали мне покоя.

Ролан сказал, что жизнь в крепости будет нелёгкой. Его слова всё время звучали в голове, как отдалённое эхо. Что он имел в виду? Почему он так странно смотрел на меня, когда говорил это?

Я знала, что работа будет сложной. Крепость, расположенная у самой границы, наверняка требовала выносливости и трудолюбия. Я была готова к тяжёлому труду. Да, я была хрупкой на вид, но за годы жизни у тётки я привыкла к боли, усталости и холодным словам. Работа в крепости не пугала меня.

И всё же… почему-то слова Ролана оставили неприятный осадок.

«Те, кто уже всё потерял, или те, у кого ничего и не было…» — эти слова застряли в моей голове. Я не знала, что именно он имел в виду, но чувствовала, что в них был скрытый смысл.

Я представила себе крепость. Большая, суровая, холодная. Там, наверное, будет много работы: чистить, стирать, готовить. Вокруг — снега, сильные ветра и солдаты, постоянно занятые охраной границы.

Но вдруг в моём воображении возник другой образ: тёмные коридоры, грубые голоса, холодный взгляд начальника, который смотрит на тебя, как на что-то ненужное. Я невольно сжалась, отгоняя эту мысль.

«Что, если всё будет хуже, чем я себе представляю?» — мелькнуло у меня в голове.

Но я тут же прогнала эти сомнения. Нет. Я не позволю себе испугаться. Как бы тяжело ни было в крепости, это всё равно будет лучше, чем жизнь с тёткой. По крайней мере, я буду работать на себя, а не на тех, кто ненавидит меня.

Я крепче завернулась в одеяло и закрыла глаза. Завтрашний день был ещё одной ступенью на пути к свободе. Я должна была справиться.

И всё же, когда сон наконец начал окутывать меня, образ крепости снова всплыл перед глазами. Она казалась ещё больше, ещё холоднее, ещё суровее.

Я проснулась ещё до рассвета. Небо за маленьким окном лишь слегка посветлело, и в комнате всё ещё стояла полутьма. Но после многих лет ранних подъёмов у тётки моё тело привыкло к такому режиму.

Повернувшись на бок, я увидела, что небольшой огонь в камине почти потух, оставив после себя только угли, тлеющие красным светом. Комната, которая накануне казалась мне такой уютной, теперь снова напоминала о своей бедности. Я крепче завернулась в старое шерстяное одеяло, чтобы удержать тепло, но мысли уже не давали покоя.

Караванщики ещё спали, и я решила, что сейчас самое время спуститься вниз. Трактир окутывала тишина ночного сна, но внизу уже слышался лёгкий скрип половиц и приглушённый гул голосов. Я быстро накинула полушубок, завязала платок и вышла из комнаты.

На кухне я нашла хозяйку трактира. Она уже суетилась у кипящего котелка, бросая в него щепотки соли. Её волосы, собранные в пучок, выбивались отдельными прядями, а руки ловко управлялись с ножом, нарезая морковь.

— О, ты уже на ногах, девочка? — удивлённо воскликнула она, заметив меня в дверях.

— Да, проснулась рано, — ответила я. Немного помолчав, добавила: — Если хотите, могу помочь.

Её глаза засветились, и на лице появилась широкая улыбка.

— Вот это да! Помощь мне никогда не помешает. Я тут одна, а работы — хоть отбавляй!

Она жестом пригласила меня пройти на кухню и тут же вытащила из ящика нож и кучу картофеля.

— Садись, чисти. А то завтракать нечем будет!

Я уселась за стол и взяла нож. Картошка была холодной, шершавой на ощупь, но мне не привыкать. Я быстро принялась за дело, а хозяйка вернулась к своим кастрюлям и сковородам.

— Эх, была бы у меня такая помощница, как ты, девочка, — начала она, помешивая что-то в котле. — А то мужу хоть кол на голове теши — ничего толком не делает. Всё ему отдых да пиво подавай!

— Да, да, я слышу тебя! — раздался голос её мужа из соседней комнаты. — С утра уже на нервы мне действуешь!

— А ты попробуй хоть раз на кухню выйти! — огрызнулась она, бросив в его сторону раздражённый взгляд. — Моя помощница вот, видишь, уже картошку чистит. А ты что?

Я не смогла сдержать улыбку, слушая их ворчливую перепалку. Хозяйка продолжала жаловаться на мужа, перечисляя его недостатки, но в её голосе чувствовалась больше привычка, чем настоящая злость.

— Ты умница, девочка, — снова сказала она мне, когда поток жалоб наконец иссяк. — Хорошо работаешь. Может, останешься у нас? Мне такая помощница нужна. Накормим, оденем, может, и плату какую найдём.

Я замерла, задумавшись. Слова хозяйки прозвучали так по-доброму, что я едва не поддалась соблазну. Остаться в этом уютном трактире, где пахнет хлебом и жареным луком, казалось куда лучше, чем ехать в холодную крепость.

Но я быстро прогнала эти мысли. Я слишком хорошо знала, как люди, на первый взгляд добрые и ласковые, могут со временем обернуться совсем другими.

— Спасибо вам, но я не могу остаться, — тихо ответила я, опуская взгляд на картошку. — У меня уже есть планы.

— Ну как знаешь, девочка, — пожала плечами хозяйка. — Но если передумаешь — возвращайся.

Она продолжила заниматься кухней, а я снова углубилась в работу. Но в глубине души я знала: пусть трактир и казался безопасным, это был бы всего лишь новый уютный капкан. А мне нужно было не укрытие, а путь вперёд.

Когда солнце поднялось, трактир наполнился шумом. Один за другим караванщики стали спускаться вниз, зевая и потирая руки от холода. Хозяйка, занятая у плиты, скомандовала:

— Садитесь, садитесь! Еда остынет, а я вам заново ничего не готовлю!

Она ловко разложила тарелки на длинный деревянный стол, ставя перед мужчинами миски с горячим супом и толстые ломти хлеба. Я продолжала помогать ей, стараясь не попадаться на глаза главе каравана — его вчерашний взгляд всё ещё стоял у меня перед глазами.

Когда все были накормлены, хозяйка, к моему удивлению, протянула мне тарелку с супом.

— На, девочка. Это за помощь. — Её голос звучал строго, но в глазах было тепло.

— Спасибо, — пробормотала я, чувствуя, как в груди поднимается волна благодарности. Хотелось плакать, но я сдержалась.

— Да ладно, заслужила, — буркнула она, возвращаясь к кастрюле.

Я села у окна и начала есть, стараясь не привлекать внимания. Суп был простой, но вкусный — картошка, морковь, немного мяса. Наверное, это был лучший завтрак за последние годы.

Тем временем караванщики собрались за столом, громко обсуждая предстоящий путь. Их голоса звучали гулко в низких потолках трактира, словно перекликались с гулом зимнего ветра за окнами.

— Если по прямой идти, мы ещё день потратим, — сказал один из мужчин, коренастый, с густой бородой, уже держа кружку в руке. — А если вечером свернём у границы, можно срезать.

— Ты предлагаешь через территорию оборотней ехать? — удивлённо переспросил молодой рыжеволосый парень, сидевший напротив.

— Да ладно тебе, — отмахнулся бородач. — Ты сам знаешь, у них сейчас что? Праздники! Они свои традиции чтут, сидят в пещерах, снежные огни жгут.

— Ха! — усмехнулся ещё один караванщик. — Представляешь, эти зверюги сидят у костров, песни воют, да ещё деревья украшают. Тоже мне, цивилизация!

Смех прокатился по комнате. Мужчины начали наперебой вспоминать байки про оборотней, явно находя в этом особое удовольствие.

— А ты слышал, что они мясо на морозе вымораживают, а потом едят его как сладость? — вставил кто-то с другого конца стола.

— А ещё кланяются Луне, хвостами своими машут! — с фальшивым пафосом добавил другой и зашёлся в хохоте.

Они говорили это легко, с насмешкой, словно рассказывали анекдоты. Но за всей этой бравадой чувствовалась какая-то скрытая тревога, словно каждый из них понимал: за шутками стоит нечто гораздо более серьёзное.

— А если всё же встретим кого? — вдруг подал голос пожилой караванщик с жёсткими чертами лица и шрамом на щеке. Он не смеялся, не ел, просто сидел, пристально глядя на главу каравана.

Глава, до этого молча сидевший в тени возле печи, неспешно поднял голову. Его взгляд был спокойным, но тяжёлым.

— Не встретим, — коротко ответил он. — Они не патрулируют перед праздниками. Сейчас у них время тишины.

— А если всё-таки будут? — настаивал пожилой.

— Тогда уйдём, — ещё короче бросил глава. — Без боя.

Ответ прозвучал окончательно, но в воздухе повисла напряжённость. Никто больше не говорил, и даже ложки какое-то время стучали по мискам тише обычного.

Я продолжала есть, словно не слушала, но всё это врезалось в меня глубже, чем я хотела бы. Моё сердце сжалось. Слово "оборотень" отзывалось в груди ледяным эхом. Ужас той ночи, когда я потеряла всё, не отпускал — он просто прятался, как зверь в темноте.

Но, несмотря на страх, я внимательно слушала. В голосах мужчин звучала не только насмешка — там было и уважение, и страх, и, может быть, зависть. К тем, кто жил иначе. Кто не терял свою веру.

И в этот момент хозяйка трактира — Мара — вдруг резко поставила на стол большую кастрюлю с таким грохотом, что все в комнате обернулись.

— Это что ещё за богохульство вы тут разводите? — сказала она, уперев руки в бока. — Про традиции насмешки строите? Вы хоть знаете, что они значат?

Караванщики переглянулись. Кто-то хмыкнул, кто-то усмехнулся.

— Да брось ты, тётушка, — протянул рыжеволосый. — Мы ж просто так, от скуки. Не всерьёз же.

— От скуки? — прищурилась Мара, вперив в него тяжёлый взгляд. — Вот сидите тут, суп мой хлебаете, греетесь, а про Богиню нашу гадости молоть не стесняетесь. Совести ни у кого.

Её муж, сидевший с кружкой у стойки, лениво поднял голову.

— Да кто тут сейчас верит в Лунэ? Эта вера уже давно — в прошлом.

— Это ты в прошлом, Ивар! — отрезала Мара и швырнула в него тряпку. — Тихо сиди и пей своё пиво!

Кто-то хихикнул, но уже сдержаннее. Мара, похоже, не собиралась оставлять разговор.

— Всё вы забыли. А ведь раньше не было вражды. Люди и оборотни жили рядом. Поклонялись одной Богине. Вместе.

— Лунэ? — спросил тот же рыжеволосый с полуусмешкой.

— Ага, — кивнула Мара. — Богиня Луны. Покровительница ночи. Защитница странников. Тех, кто ищет путь в темноте.

Я затаила дыхание. Эти слова звучали непривычно, но глубоко. Я никогда не слышала ни от кого ничего подобного. У тётки о богах и речи не шло — она только повторяла, что "если хочешь выжить, полагайся только на себя".

— А что случилось потом? — вдруг подал голос Ролан. Он всё это время молча сидел за столом, наблюдая. Его голос прозвучал спокойно, но с интересом.

Мара повернулась к нему. В её лице было что-то усталое, но твёрдое.

— Люди перестали верить. Лунэ даровала оборотням силу: два облика, магию, связь с луной. Люди не получили ничего. И что они сделали? Обвинили Богиню. Сказали, что она предала их. Что теперь она — не для нас. И отвернулись от неё.

— А вера? — спросил кто-то тихо.

— Вера ушла, — сказала Мара. — Потому что люди отвернулись первыми.

В комнате повисло молчание. Даже те, кто до этого шутил, теперь сидели с опущенными головами.

Я подняла взгляд на окно. За стеклом белела луна — почти прозрачная, как призрак. Почему я никогда не думала о вере? О Богине? Почему это всё казалось чужим, хотя, может быть, было частью мира, в котором я родилась?

— А ты что думаешь, девочка? — неожиданно обратилась ко мне Мара.

Я вздрогнула. Все взгляды вдруг обратились ко мне.

— Я… я не знаю, — тихо сказала я. — У нас дома о ней не говорили.

Мара долго смотрела на меня. В её глазах мелькнуло что-то вроде печали.

— Вот и всё. Вот до чего дошли. Молодёжь ничего не знает. Ни про Богиню, ни про свет. Только темнота.

Она вернулась к своим кастрюлям, ворча себе под нос, а я всё ещё сидела, пытаясь осмыслить её слова. Мир был намного сложнее, чем мне казалось, и вопросы веры и вражды казались сейчас гораздо глубже, чем просто ненависть между людьми и оборотнями.