Бесприданница, или Невеста на замену - 3

— Ах, ваше сиятельство, у Романа Александровича великолепный вкус! — щебетала Лукерья Потаповна, порхая вокруг меня с булавками и гребнями. — Он выбрал для вас истинное произведение искусства! Такие платья только в столичных каталогах появились. В одном из последних, что я получала... было подобное.

На одно лишь мгновение по её лицу пробежала тень, воспоминание о прежней жизни, о тех самых каталогах, что выписывала, будучи женой управляющего, о всех тех нарядах, что теперь пылились под замком в опечатанных сундуках. Но тень исчезла так же быстро, как и появилась, и Лукерья вновь заулыбалась, поправляя кружево на моём рукаве.

— Апрельский вечер обманчив, ваше сиятельство, — продолжала она, ловко орудуя гребнем. — Ветер с реки, сырость... Обязательно нужна ротонда на меху. Эта, что граф выбрал, песцовая, она и лёгкая, и тёплая, и к платью подходит изумительно. А шляпка! — Она всплеснула руками, любуясь моим отражением в зеркале. — Шляпка с этой причёской — совершенство! Этот бант, эти страусовые перья... Вы будете затмевать всех дам в Корбанте, осмелюсь доложить!

Я смотрела на себя в большое трюмо и с трудом узнавала ту женщину, что глядела на меня из глубины зеркальной глади.

Платье из тяжелого аквамаринового шелка струилось от высокой талии мягкими волнами, открывая изящные туфельки на невысоком каблуке. Глубокое декольте обрамляли кружева, расшитые мелким жемчугом — тем самым, что Роман подарил мне вчера вместе с комплектом: ожерелье, серьги и браслет. Жемчуг был речным, но подобран с таким вкусом, что казался благороднее иных бриллиантов. Губы мои были чуть тронуты помадой, не яркой, а нежной, розовой, словно лепесток шиповника. Глаза блестели, и в этом блеске читалось не просто волнение перед первым большим выездом, а что-то большее, сокровенное.

Несколько дней назад...

Мы с Романом и Ариной выбрались в город. Собирались всего лишь прикупить ему готовый костюм — фрак, камзол, всё необходимое. Но Роман, едва мы ступили на порог первой же модной лавки, словно потерял голову. Он заставил меня перемерить, кажется, все наряды, что были в трёх лучших магазинах Корбанта. Я смущалась, отнекивалась, говорила, что это лишнее, но он был непреклонен. И вот результат: три роскошных платья, две шляпки (одна с перьями, другая — скромнее, для прогулок), кружевной зонтик, сумочка-ридикюль, расшитая стеклярусом, новые ботинки для утренних выходов и эти изящные туфельки. А напоследок, когда я уже думала, что это конец, Роман завёл меня в ювелирную лавку и преподнёс тот самый жемчужный гарнитур. Я пыталась отказаться, но он лишь улыбнулся той особенной, тёплой улыбкой и сказал: «Ты этого достойна, Вера. Позволь мне хоть так проявить свою благодарность».

Для Арины мы выбрали платье тёмно-вишнёвого бархата — строгое, закрытое, но с кружевным воротником и такими же манжетами, что придавало ему почти парадный вид. К нему — кружевной чепец и пуховую шаль нежного кремового цвета. Она сначала отказывалась, ахала: «Куда мне, старухе, в таком-то виде!», но я видела, как заблестели её глаза, как она провела ладонью по мягкому бархату, и настояла.

Сам Роман Александрович в этот вечер будет блистать не меньше моего. На нём — тёмно-синий фрак с высоким воротником, из тончайшего сукна, какие носят в столице. Камзол — серебристого шёлка, с искусной вышивкой по краям. Белоснежный галстук завязан сложным, но элегантным узлом. Кюлоты из светлой лосиной кожи, белые шёлковые чулки и туфли с серебряными пряжками. В руке тонкая трость чёрного дерева. И конечно, бинокль — мы и себе прикупили по такому же, театральные, перламутровые с позолотой. «Раз уж становимся театралами, — сказал Роман, — то нужны личные». Арина свой взяла с таким трепетом, будто это была не вещица, а великая драгоценность.

Я поправила последний локон, вдохнула поглубже, стараясь унять волнение, и направилась к двери. Лукерья осталась в комнате, собирая оставшиеся шпильки и баночки.

Едва я взялась за ручку, как поняла: за дверью кто-то есть. Я открыла.

Роман стоял прямо напротив, прислонившись плечом к стене. Он ждал меня. Ждал здесь, у моей двери.

На одно долгое, бесконечное мгновение мы замерли, глядя друг другу в глаза. В его сапфировом взгляде, скользнувшем по мне с головы до ног, я прочла то, от чего кровь прилила к щекам жаркой волной. Не просто одобрение и восхищение. Что-то большее, глубокое, от чего у меня перехватило дыхание.

Я не выдержала первой, опустила глаза, чувствуя, как краска заливает лицо, шею, даже кружева на груди, кажется, порозовели. В ушах зашумело.

— Вера... — выдохнул он, и в этом единственном слове, произнесённом так тихо и так проникновенно, слышалось многое.

Он шагнул ко мне, взял мою руку и поднёс к губам. Поцелуй его был долгим, тёплым, и от каждого прикосновения его губ по коже бежали мурашки.

— Ты прекрасна, — сказал он, глядя мне прямо в глаза. — Я знал, что платье будет тебе к лицу, но чтобы настолько... — Он покачал головой, будто не находя слов. — Ты затмишь всех, весь Корбант будет говорить только о тебе.

Я улыбнулась, всё ещё смущаясь, но уже начиная верить в его слова.

— А вы, граф, — тихо ответила я, оглядывая его с не меньшим восхищением, — затмите всех мужчин. Этот фрак... вам невероятно идёт.

Он усмехнулся, чуть склонив голову, и предложил мне руку.

— Позволите?

Я оперлась на его локоть, и мы вместе стали спускаться по лестнице.

Внизу уже ждали. Арина, облачённая в своё новое вишнёвое платье и кружевной чепец, при виде нас всплеснула руками и всплакнула — от счастья, как она потом объяснила. Во дворе, у крыльца, стояла карета, запряжённая четверкой сытых лошадей. А вокруг неё — все стражники, что были в имении, шестеро. При параде, в чистой форме, при полном вооружении.

В имении оставались лишь сторож у ворот да домашние: Лукерья с детьми, Акулина с мужем и ребятишками, кузнец с семьей, да Максим.

Игнат, приосанившись, восседал на козлах. Он тронул вожжи, лошади мотнули головами, и карета, мягко покачиваясь на рессорах, тронулась с места. Мы выехали за ворота, и отряд всадников, сверкая на закатном солнце, выстроился по бокам.

Я откинулась на спинку сиденья, чувствуя, как рука Романа, лежащая рядом, слегка сжимает мои пальцы. За окном проплывали поля, уже тронутые первой зеленью, темнел вдали лес, где-то пели птицы, провожая уходящий день. Карета уносила нас в Корбант, в театр.

Корбант встречал нас огнями. Вечерний город жил своей особенной жизнью — где-то звенели бубенцы проезжающих экипажей, слышались смех и голоса гуляющих, а впереди, в конце широкой, мощеной булыжником улицы, сиял огнями театр.

Огромное здание в классическом стиле — с колоннами, высокими окнами, фронтоном, на котором красовалась муза трагедии с факелом в руке, — возвышалось над площадью, точно дворец. Перед главным входом уже выстроилась вереница карет. Лакеи в ливреях суетились, открывая дверцы, помогали выходить дамам в роскошных нарядах, господа в черных фраках и цилиндрах неторопливо поднимались по широкой лестнице, застеленной красной дорожкой.