Бесприданница, или Невеста на замену

— Леонид, почему работницы ЗАГСа все еще нет? — прошептала я, чуть сжимая его ладонь.

Его пальцы ответили легким и успокаивающим пожатием.

— Вера, не волнуйся. Твоя мама говорила, что регистратор едет, задерживается из-за пробок. Обещала минут через пять быть.

В воздухе свадебного зала витали ароматы роз и фрезий.

Солнечные лучи, пробиваясь сквозь высокие стрельчатые окна, играли бликами на паркете и позолоте рам, но мои руки в кружевных перчатках предательски дрожали. Я была взвинчена до предела, и в этой сладкой пытке предвкушения сплелись в один клубок тревога, надежда и безудержное счастье. Я уже мысленно слышала, как с губ моих сорвется заветное «да», и чувствовала воображаемую тяжесть обручального кольца на пальце.

Я перевела взгляд на своих родных. Бабушка утирала слёзы, хотя ещё было рано, мама поглаживала папу по руке, а старшая сестра подбрасывала на коленях моего племянника.

— Может, я подниму фату? Душно же, — заботливо спросил Лёня.

Я отрицательно покачала головой. Ведь сама настояла на этой старомодной, но такой романтичной детали: чтобы он, как рыцарь, поднял её перед первым поцелуем, чтобы камеры запечатлели это мгновение: изумление, восторг, любовь. Для меня в этот день всё было впервые: первая настоящая любовь, первая свадьба, первая брачная ночь и целый месяц медового счастья впереди.

— Не нужно, любимый, — тихо прошептала я, чуть склоняя голову к его плечу. — Скоро...

Вдруг заиграла нежная и тихая мелодия.

— Приехала, — пронёсся шёпот по рядам.

Но в зал неожиданно вошли два маленьких нарядных ангелочка: девочка и мальчик лет четырёх-пяти. Девочка в розовом нарядном платье тихонько тянула за собой мальчика в чёрном костюме-тройке. В его руках была маленькая плетеная корзинка, усыпанная лепестками.

Пальцы Леонида на мгновение сжали с силой мои. Неужели он так сильно волнуется? Кто-то из родных решил сделать нам сюрприз? Сейчас детки подойдут, достанут лепестки из корзинки и кинут их в нас. А, нет, они несут кольца! Точно, обручальные кольца!

— Идём, не бойся, там же... — что именно прошептала девочка мальчику, я не разобрала.

Два белокурых чуда приблизились к нам. Мальчик, застенчиво потупившись, протянул корзинку Леониду. Я с умилением посмотрела на жениха, и улыбка замерла на моих губах. Сквозь дымку фаты я увидела, что его лицо покрыла испарина, а на висках и лбу выступили крупные капли пота. Непорядок.

— Мама, — тихо позвала я, поворачиваясь к родным, — платочек...

— Папочка, а как же мы?

«Мы?.. Мы?.. Папочка?» — эхом пронеслось в моей голове.

— Ой, извините, такие пробки. Сейчас начнём, — всеобщее внимание от детских слов отвлекла немолодая женщина в красном деловом костюме и белой рубашке, быстрым шагом направляющейся к столу.

— Леонид? Что это за дети? Чьи? — нервно выдохнула я, чувствуя, как его пальцы пытаются выскользнуть из моей хватки.

— Не знаю, — глухо ответил он.

Тут подошла моя мама с платком.

— Деточки, вы отдайте корзинку невесте и пойдёмте. Я вас устрою в первом ряду. Вы с кем пришли? — моя родная мамочка, открыв клатч, достала белоснежный платок.

Я подняла руку и попыталась вытереть пот со лба Леонида. Он как-то странно дёрнулся, отстранившись.

— Нет, не пойдём! Отпустите! Тут наш папа! — вдруг закричала девочка и с силой вцепилась в дорогую ткань его брюк, вторым на Лёне повис мальчик и заплакал.

— Господа, если вы готовы начать торжественную церемонию, то успокойте детей и займите свои места! — регистратор нетерпеливо взмахнула рукой в сторону музыкантов.

— Подождите! — мама властно подняла руку, обращаясь к залу. — Друзья! Чьи это очаровательные дети?! Заберите их, пожалуйста, мы начинаем!

— А это мои дети, — в распахнутых дверях стояла высокая черноволосая женщина в белоснежном брючном костюме. — И не только мои, но и вот этого господина, — её длинный и тонкий указательный палец обвиняющее ткнул в Леонида. — Что, дорогой, сменил имя, уехал в другой город и решил всё, нет у тебя жены и детей?

Не понимая, что происходит, я переводила взгляд то на Лёню, то на незнакомку, то на плачущих и цепляющихся за моего жениха детей.

— Это розыгрыш? — я нервно дёрнула фату вверх. — Мама, папа, кто? Леонид, объяснись? — я и так последние дни на нервах, а перед сегодняшним днём всего три часа поспала, всё казалось нереальным, такого в жизни не бывает.

— Это не мы, — тут же открестилась мамочка, да и из гостей вряд ли кто был на такое способен.

— Нет, не розыгрыш, милочка, а горькая правда, — женщина подошла на расстояние вытянутой руки, дети тут же прижались к её ногам.

Открыв сумочку, она вытащила документы и протянула ошеломлённой сотруднице ЗАГСа.

— За пять лет связями обзавёлся? Богатой невестой, Юрочка? Уехал в столицу денег заработать и пропал! Если бы не твои переводы раз в квартал, я бы в полицию заявление подала. Что же ты так плохо следы подтер? Соцсети не ведёшь, да вот только лучшего друга не предупредил? Чего побелел, а? Да, именно по его лайкам я тебя и выследила. Смотрю, он фото отметил, а на нём счастливая девушка колечком хвастается, а в отражении зеркала — твое родное лицо. Что ж ты, гад, при живой-то жене двоеженцем решил стать?

— Лёня, что всё это значит? — мой голос был едва слышен, я в отчаянии ловила его холодные и скользкие ладони.

— В связи с поступившим заявлением государственная регистрация заключения брака приостанавливается, — сухим и казенным тоном объявила регистратор, собирая бумаги. — Вам придётся явиться в отдел ЗАГСа для выяснения всех обстоятельств.

И она, не глядя ни на кого, быстрым шагом покинула зал. За ней побежала сестра мамы — моя тётя.

— Леонид, это твои дети? — мой голос предательски задрожал, а к глазам подступили слёзы.

— Нет, я впервые вижу эту женщину, — заторможенно произнёс Лёня.

— Не поздно ли защищаться начал, Юра? — губы незнакомки тоже задрожали. — Или тебе мало свидетельства о браке, печати в паспорте и свидетельства о рождении детей? — ее голос окончательно сломался, она всхлипнула и прижала к себе детей. — Юра, я столько лет тебя ждала. Вернись в семью, любимый.

— Вера, я её не знаю, — Леонид с испуганным выражением лица попытался обнять меня, но между нами встал мой отец. — Поверьте мне, я столько лет проработал в вашей фирме, меня проверяла служба безопасности. Это самозванка. Я её впервые вижу.

— Он присвоил имя своего погибшего брата-близнеца, — взяв себя в руки, глухо произнесла расстроившая мою свадьбу женщина. — Это его покойного брата звали Леонид, а моего мужа зовут Юра, Юрий. А что, удобно, в один день родились...

— Нет, замолчи! Замолчи! — вдруг закричал Лёня, и в его глазах вспыхнула ярость. — Не марай своими губами имя моего брата! Ты не достойна ни его, ни меня! Думаешь, я не знал о твоих измен... — Лёна осёкся и затравленно посмотрел на меня, а потом перевёл взгляд на детей.

— Так это правда?! Ты женат?! — прокричала я, срывая с головы фату.

— Верочка, прости, милая, прости меня. Я запутался. Запутался в своей жизни. Я хотел начать всё с чистого листа. Я всё объясню!

— Что ты мне объяснишь?! Что у тебя жена и дети?! Это ты мне будешь объяснять?! А когда ты хотел рассказать?! В первую брачную ночь или в медовой месяц?! А может, когда у нас родились бы дети?! — звонкая пощёчина опалила его щёку, затем моя ладонь заныла.

Развернувшись, я бросилась бежать. Как я была рада в этот момент, что выбрала лёгкое, облегающее платье, не мешавшее движениям.

Выбранный семьей загородный ресторан был огромным лабиринтом из коридоров и залов. Забежав в первый же попавшийся приоткрытый кабинет, я с силой захлопнула дверь, щелкнув замком, и в изнеможении сползла на пол.

— Это какой-то бред! Я столько лет ждала настоящей любви и дождалась! — рыдания подступали к горлу. — Встретила его, моего единственного, самого красивого на свете Леонида, — куда-то в пустоту исповедовалась я, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. — За несколько лет он поднялся до начальника отдела. Всегда внимательный, весёлый, исполнительный. Он покорил меня почти с самой первой встречи. В фирме многие незамужние девушки обратили на него внимание. А он выбрал меня двадцатипятилетнюю, хотя мог посмотреть и на более молодых сотрудниц. Я открыла душу и сердце! — громко крикнула, ударяя кулаком по полу. — И что получила?! Двоеженца! Лжеца! У него есть дети! Жена! — истерика накрыла с головой. Я корила себя, Лёню, звёзды, мироздание. — Никогда! Слышите! Никогда я больше не выйду замуж! В этой жизни уж точно! — прокричала куда-то вверх.

От бессилия слёзы капали на шёлковое платье.

— Вера! Вера открывай! Что ты как маленькая?! Я же пошутила! — незнакомый девичий голос требовал открыть дверь. Громкие удары по дереву заставили отодвинуться. — Матушка, нужно ломать замок, Вера уже три часа как там закрылась.

— Ломай! — приказал чей-то властный женский голос.

— Не надо! — с трудом прошептала я.

Горло болело, все тело ломило. Еле поднявшись с колен, я на ощупь стала искать выключатель. Не нашла. Похоже, я просидела здесь до самого вечера, и меня только сейчас хватились?

Тяжёлое платье сильно сжимало талию, из-за чего дышать было трудно. Мне не с первого раза удалось отодвинуть небольшой засов.

Распахнув дверь, я замерла в изумлении. В сумраке коридора стояли люди, одетые в странные, старинные костюмы. Одна из женщин, в пышном платье и чепце, держала в руках массивный серебряный подсвечник, и трепещущий огонек свечи отбрасывал на стены причудливые тени.

— Что, электричество отключили? — успела я выдохнуть, прежде чем пол ушел из-под ног, а темнота поглотила меня без остатка.

— Врача! Арина, доктора зови!.. Игнат, поднимай барышню!..

Сознание возвращалось ко мне урывками, словно сквозь толщу мутной, горячей воды. Обрывки фраз долетали до меня, как доносившийся из другого помещения разговор.

— Если переживёт эту ночь, то… — чей-то встревоженный, усталый голос.

— Ох, бедняжка, да за что же это ей всё… — вздох, полный сострадания.

— Верка, дура… что ж ты не сдохла…

Стоны, шёпот и проклятия время от времени врывались в моё сознание, раскалывая его на части. Я металась между явью и забытьем, не в силах отличить одно от другого. Всё тело ломило, будто его переехал дорожный каток для укладки асфальта; я слышала, как во сне скриплю зубами от боли. Хотелось закричать, потребовать вызвать скорую помощь, но веки были свинцовыми, а губы не слушались. Время от времени на моём пылающем лбу нагревалась влажная тряпка, и чьи-то заботливые, незнакомые руки сменяли её на прохладную.

Наконец, я провалилась в бездну. Или это была не бездна, а дверь в другое время?

Мне словно кто-то включил киноплёнку, и я стала зрителем собственного прошлого.

Вот я, Вера Остроумова, затаившись в тени колонны, стою в блестящем, переполненном гостями бальном зале. За спиной чувствуется прохлада полированного мрамора и бархатная тяжесть портьер цвета спелой вишни. Воздух густ от смешения ароматов: цветочные духи, пудра, воск свечей и едва уловимый запах померанцевой воды, которой опрыскали зал перед приёмом.

Я ощущаю, как дорогой шёлк моего платья, цвета утренней дымки, холодной, струящейся волной ниспадает от высокой талии к полу. Я так долго выбирала этот фасон в стиле ампир, робко крутясь перед зеркалом и гадая, что же в этом простом наряде может приглянуться ему.

Украдкой, почти не дыша, я провожу пальцем в лайковой перчатке по короткому рукаву-фонарику, касаясь прихотливой серебряной вышивки. Тончайшие нити, выложенные в узор из веточек плюща, были так изящны, что рассмотреть их можно было, лишь подойдя вплотную. Та же вышивка бежала по краю декольте-лодочки, мягко обрамляя ключицы. Шелковая лента-пояс под грудью нежно подчёркивала линию изгиба.

Высокий узел волос на затылке был перехвачен лентой в тон платья. Прямой пробор, жемчужная нить, вплетённая в каштановые пряди, и крошечная камея с профилем знатной гречанки. Каждый раз, поворачивая голову в тщетной надежде увидеть его, я чувствовала, как камея холодком касается кожи — словно крошечный, загадочный предостерегающий знак. Локоны у висков, нарочито небрежные, были моей единственной уловкой — попыткой казаться непринуждённой, когда внутри всё замерло в ожидании одного-единственного взгляда.

— Маркиз Бестин, он приехал, — стайка стоящих невдалеке девушек оживилась. Они перешёптывались и смотрели на вошедшего в зал молодого человека. А посмотреть было на что. Невероятно красивый, статный, высокий, черноволосый и черноокий Олег Павлович Бестин. Моё сердечко забилось в такт его шагам. Он подошёл к моей тётушке поздороваться. Светлана Казимировна Остроумова была хозяйкой бала, именно в её особняке всё это происходило. А потом… потом он перевёл взгляд, скользнул по знакомым лицам и остановился на мне. Наши глаза встретились, а моё бедное девичье сердечко остановилось.

Тут и к доктору не нужно было идти, диагноз ясен – это любовь. Первая, юношеская, трепетная, желанная.

Он сделал шаг в мою сторону. Ещё один. Сердце пустилось в безумную пляску.

«Неужели маркиз пригласит меня на танец? Наконец-то мои мечты сбудутся. Я дотронусь до него, почувствую тонкий аромат одеколона. Наши лица будут так близко… так непозволительно близко».

Но фантазия оборвалась, не успев разгореться. Те самые девушки, недавно восхищавшиеся им, стайкой облепили маркиза, защебетав, заигрывая веерами. Мне оставалось лишь бессильно наблюдать, как Олег Павлович, улыбаясь, предлагает руку нежной и ослепительной Софи и ведёт её в центр зала, где уже закружились в вальсе первые пары. Ах, почему во мне нет её дерзкой самоуверенности? Соблюдая этикет, я жду, когда меня пригласят. Но ясно же — на этом аукционе невест я далеко не главный лот.

— Милая, милая Вера! — одна из подруг Софи, Эмилия, стрелой подлетела ко мне и схватила за руки. — Что же ты не танцуешь? Не приглашают?

Я попыталась высвободиться, но в ту же секунду почувствовала, как в мою ладонь вжимается крошечный комочек бумаги.

— Что это? — прошептала я недоумевая.

— Глупышка, а сама как думаешь? — Эмилия наклонилась так близко, что её дыхание коснулось моего уха. — Любовная записка. Мне её маркиз Бестин передал. Прочти. Только в укромном месте.

И, лукаво подмигнув, она растворилась в толпе.

Я перевела горящий взгляд на маркиза. Сердце бешено колотилось, смешивая страх и сладкое предвкушение. Чуть приподняв подол, я почти побежала в сторону дамской гостиной.

Пальцы предательски дрожали, разворачивая изящно сложенный листок.

«Милая, драгоценная Верочка, позвольте мне так Вас называть. Я много раз ловил себя на мысли: «Какая же Вы красивая». Вера, Вы поселились в моём сердце, в моих мыслях. Я просыпаюсь с Вашим именем на устах и засыпаю с ним же. Умоляю, дайте мне возможность увидеть Вас, поговорить наедине. Приходите, скорее приходите в сад, в третью беседку. Спрячьтесь, чтобы Вас никто не увидел, а я приду и позову Вас.

Всеми мыслями только о Вас, Ваш маркиз Бестин.

P.S. Записку, умоляю, уничтожьте».

Разорвав записку на мельчайшие клочки, я, забыв обо всём на свете, накинула чужую, лежавшую на стуле, бархатную накидку и выскользнула в сад. Холодный весенний воздух обжёг лёгкие. Я бежала по промёрзлым гравийным дорожкам, почти не чувствуя земли под тонкими подошвами туфелек.

Найдя указанную беседку, я робко спряталась за её резной колонной. Очень скоро ледяной холод пополз вверх по ногам. Снег в саду был тщательно убран, но земля ещё не очнулась от зимнего сна и дышала ледяным паром.

Когда пронизывающий ветер пробрался под шелк платья и принялся ледяными пальцами сжимать всё тело, меня охватило первое сомнение. Маркиза все не было.

Пора возвращаться. Но в этот миг послышались шаги — твёрдые, мужские. Жаркая волна стыда и восторга опалила меня с головы до ног. Он пришёл!

Однако их было двое. Тихий смех и шёпот заставили меня вжаться в тень. На освещённую фонарями дорожку вышли двое: Олег Павлович в чёрном пальто и… Софи, моя двоюродная сестра, кутающаяся в белоснежную горностаевую шубку.

— Олег Павлович… Ах, Олег… — её голос звучал томно и сладко.

— Софи, вы что-то хотели мне сказать о вашей сестре, о Вере? Я весь внимание, — произнёс маркиз.

Моя душа, сжавшаяся в ледяной ком, оттаяла на мгновение. Значит, он пришёл поговорить обо мне! Я понапрасну нафантазировала…

— Олег Павлович, что вы все о Вере? — капризно надула губки Софи. — Неужели я некрасива? И платья у меня от лучших портных, и состояние у отца — одно из самых солидных в губернии. Я слышала, вы собирались просить её руки…

Мои глаза расширились от изумления. Моей руки? Я стану женой маркиза? Счастье захлестнуло с головой.

— Но разве не отец Веры был главой рода Остроумовых? — голос Бестина прозвучал деловито. — По моим данным, именно Вера наследует основную часть капиталов.

— Ах, Олег Павлович, да кто же вам наговорил такой ерунды? — фальшиво рассмеялась Софи. — Всё состояние давно перешло к моему отцу, поэтому Веру, сиротку, и взяли к нам из милости. Я, и только я, — наследница. А ваша «драгоценная Верочка» — бесприданница. Так что, кого вы выберете? Только шепните, и я сама всё улажу с матушкой. Вы не пожалеете, породнившись с нашим родом, пусть я и баронесса.

Наступила пауза, показавшаяся мне вечностью.

— Софи… Неужели вы в меня так влюблены? — голос маркиза вдруг стал бархатным, интимным, каким он звучал в моих самых смелых мечтах.

— С первого взгляда, — прошептала Софи, и в тишине отчётливо прозвучал звук поцелуя.

— Нет! — вскрикнула я, не в силах сдержаться.

Не помня себя, я бросилась бежать. В спину мне нёсся удивлённый возглас и тихий, злой смех, но мне было уже всё равно. Забежав в дом, я толкнула первую открытую дверь, с грохотом закрыла её и, упав на пол, зарыдала.

Проклятый холод сковывал мышцы и кости, а в душе бушевал пожар. Мне хотелось уснуть и никогда не просыпаться, чтобы больше не помнить этого сладкого, отравленного чужого поцелуя и первой, такой жестокой и поруганной моей любви.

Я очнулась на третий день, разбитая и опустошённая, словно болезнь выпила из меня все жизненные соки досуха. Тело было тяжёлым и ватным, и единственным проявлением чувств, на которое хватало сил, были беззвучные, горькие слёзы, катившиеся из уголков глаз и впитывавшиеся в тонкую ткань наволочки. Хотелось приподняться, но сил не хватало.

— Деточка, солнышко моё, Верочка, очнулась! — рядом суетилась полная, низенькая женщина в летах, с лицом, испещрённым морщинами забот. Её теплая, шершавая ладонь нежно прикоснулась к моему лбу. — Где болит-то? Поделись с нянюшкой. Я пошепчу, боль отведу. Что ж ты так с собой обошлась, глупышка? Всё это подлая Софья, она тебя на бездумный шаг толкнула! Где это видано, ранней весною, в одном платье, на ночном холоде стоять? Светлана Казимировна свою доченьку наказала, — в её голосе сквозило нескрываемое недовольство. — Представь, на неделю сладкого лишила и на субботний бал к господам Астарьевым не пустила. Вот так-то!

Она бережно поднесла к моим потрескавшимся губам большую кружку с прохладной водой. Сделав несколько жадных, но слабых глотков, я с облегчением откинулась назад. Стало чуть легче.

— Ты, Верочка, отдыхай, я рядышком посижу, твоя нянюшка никуда не уйдёт, — женщина поправила сбившееся одеяло, и под моими веками вновь сгустилась благословенная тьма.

В следующий раз я пришла в себя глубокой ночью. Едва я пошевелилась, няня тут же поднялась со старенького кресла у изголовья.

— Отварчика целебного выпей, деточка. Что ж ты так медленно на поправку идёшь, бедняжечка моя, — она не переставала сюсюкать, и в этом было что-то бесконечно успокаивающее. — Доктор вечером заходил, слушал, смотрел. Сказал, хрипы в груди скоро совсем пройдут, новые снадобья выписал. Светлана Казимировна мимоходом заглядывала, о здоровье спрашивала. Вера, нет, ты только представь, — женщина с лёгким стуком поставила кружку на прикроватный столик, — Софья-то всё же выревела у матушки позволение на тот бал поехать.

— Кто вы? Где я? — после глотка горьковатого отвара мне, наконец, удалось разомкнуть непослушные губы и выдохнуть самый главный вопрос.

— Вера, ты чего, родная? Не узнаёшь меня? — в голосе няни прозвучала неподдельная тревога. — Это же я, твоя кормилица, нянюшка любимая — Арина. С пелёнок при тебе… Неужто жар память отшиб? Охо-хо… С утра к Светлане Казимировне побегу, пускай доктора ещё раз зовут.

Мои веки вновь сомкнулись, унося меня от странной реальности.

Утром я ощутила прикосновение какого-то предмета к груди. Открыв глаза, я увидела седые волосы и пенсне — пожилой мужчина в старомодном сюртуке, склонившись надо мной, через тонкую ткань ночной сорочки пытался послушать то ли сердце, то ли дыхание.

— Лучше, уже значительно лучше. О, вы проснулись, барышня! — седовласый старичок поправил пенсне, зачем-то дотронулся до аккуратных белых усов и положил тёплые пальцы на моё запястье, отсчитывая пульс. — Ваша няня дурную весть принесла, сказывала, будто вы ничего не помните. Так ли это?

Я перевела тяжёлый взгляд на женщин, столпившихся в дверях. Помимо няни Арины, в комнате были Светлана Казимировна с холодным, отстранённым выражением лица и её дочь Софья, которая смотрела на меня с плохо скрываемым любопытством.

— Не помню, — прошептала я, и в моём голосе прозвучала искренняя растерянность. — Где я? Кто вы? Почему я здесь лежу?

Можно было и не задавать этих вопросов — вчерашний сон многое прояснил, но я до последнего надеялась, что это был лишь бред, жуткая галлюцинация, а не прыжок в чужой мир и чужое тело.

Тёплые пальцы доктора осторожно коснулись моих век, он заглянул в зрачки, потом ощупал голову, постучал маленьким деревянным молоточком по рукам и ногам, проверяя рефлексы. Наконец, он выпрямился и изрёк вердикт:

— Барышня не лукавит, она и впрямь память утратила. Такое при сильной горячке случается. Иные в младенческое состояние впадают, а вашей племяннице повезло — отдала лишь память. Шансы, что барышня себя вспомнит, минимальны. Но хорошо, что жива осталась, я уж и не чаял. Чудо, одно слово. Чудо!

«Как он понял, что я не вру? — тупо удивилась я. — У него что, в голове встроенный КТ или МРТ?»

Он даже не задал наводящих вопросов, не попытался проверить мою искренность. Но для стоявших в комнате женщин его слово было законом. Они безоговорочно поверили учёному человеку.

— Арина, ответь племяннице на все вопросы, расскажи, кто она и где живёт, — сухо приказала служанке Светлана Казимировна. — Доктор, прошу вас отзавтракать с нами. Вы в третий раз откладываете свои дела и мчитесь к нам.

— С превеликим удовольствием, сударыня! Не успел, знаете ли, дома позавтракать, как ваш слуга прибежал. Так я саквояж в руки, и бегом к Верочке.

Меня не интересовали больше никакие вопросы. Выпив ещё две противные, пахнущие травой и чем-то химическим микстуры, я снова закрыла глаза.

Последней мыслью было: «Пусть это всё будет жутким, слишком реалистичным сном. Хочу обратно, в своё тело, к родным!»

Мне стало до омерзения плевать на порушенную свадьбу, на подлого Леонида. Оказавшись в чудовищной ситуации, мои приоритеты мгновенно выстроились в правильном порядке. Главное — родители, бабушка, сестра. А Леонид пусть катится к чёрту. Только бы вернуться домой.

— Верочка, доченька, просыпайся, лекарство пора принимать, — добрый, певучий голос няни Арины разбудил меня под вечер.

Я со стоном попыталась приподняться на локтях.

— Что, я всё ещё здесь!? — осмотревшись, с тоской поняла, что комната та же: причудливая лепнина на потолке, высокие окна в резных наличниках, яркие ковры на тёмном полу. И всё та же добрая незнакомка хлопочет вокруг.

— А где же тебе ещё быть, Верочка? Ой, или ты опять всё позабыла? Помнишь вчерашний разговор? А как доктор приходил? — засуетилась няня, испуганно глядя на меня, будто боялась, что моя память, как у рыбки, обнуляется после каждого сна.

— Помню, — хрипло ответила я. — Помню и доктора, и вчерашний день.

Встать с постели мне разрешили лишь спустя несколько дней. В общей сложности я провалялась почти неделю. Я горько плакала, осознавая, что возврата домой нет. Няня молча утирала мои слёзы, думая, что мне плохо от физической боли. А болела душа. Она ныла и разрывалась от тоски и бессилия. Неужели по чьей-то космической прихоти меня поменяли местами с Верой из этого мира? Я отчаянно цеплялась за надежду, что девушка не умерла и у нас будет шанс всё вернуть.

Но как? Однажды, представив эту бедную Веру в моём теле на современной Земле, я сначала ужаснулась, а потом горько рассмеялась. Как она поведёт себя? Как объяснит, что она барышня из прошлого? Только бы родители списали все на тяжелейший стресс и отправили «меня» к хорошему психологу, а не в психиатрическую клинику. А иначе, когда я вернусь, мне придётся доказывать, что я не верблюд.

Убедив себя, что возвращение возможно, я немного успокоилась. Но где-то в самых потаённых уголках разума зудела червоточина: «А если это перемещение навсегда? Если я больше никогда не увижу родных?» Я яростно гнала от себя эту крамольную мысль, словно она могла материализоваться и стать реальностью.

Пока я лежала, Арина, словно старый добрый летописец, постепенно открывала мне картину нового мира.

Мир назывался Аркания, континент — Вестросия, а жили мы в Королевстве Альборон. Столица страны носила имя Люменбург, а город, в котором я оказалась, был Эшфорд.

Язык и письмо я понимала прекрасно — они не отличались от моего родного русского. Имена, отчества и фамилии тоже были знакомы и привычны. Но почему тогда страна и города носили такие чуждые, европейские названия?

Ответ нашёлся и на этот вопрос. Сейчас шёл 1320-й год от Завоевания Новых Земель. Да, вот так незамысловато — от отсчёта завоевания. Наш народ, то есть местный, покорив эти территории, не стал переименовывать города, смешался с коренными жителями и зажил мирно. Последние триста лет войн не было, и, казалось, никто не помнил, как это — сражаться. Королевство процветало, вело активную торговлю с соседями.

На вопрос о родителях Веры, то есть теперь моих, няня помялась и, опустив глаза, ответила, что они погибли, когда мне не было и года. Каким-то нелепым и страшным образом на горной дороге понесли лошади, карета перевернулась… В общем, случилась трагедия, чудом выжить в которой удалось только мне.

После гибели старшего Остроумова и его жены маленькую Веру взял на воспитание его младший брат. Он, по словам Арины, очень любил племянницу, баловал её наравне с родной дочерью Софьей. Мы с кузиной были почти ровесницами.

Арина ненадолго замолчала, бросив взгляд на закрытую дверь, и понизила голос.

Вера росла смышлёной, но очень застенчивой, и почему-то Софья с малых лет начала дико ревновать отца к кузине. Стоило дяде привезти Верочке какую-нибудь безделушку, как Софья с криками и слезами отбирала её. Ладно бы играла — так нет, на следующий день куклы оказывались сломанными, платья — порванными, а довольная Софи уже тащила родителей по магазинам, возвращаясь с ещё более дорогими игрушками. Если куклы, то сразу две, если коляска, то позолоченная.

Вера не спорила, а просто отступала. Дядя, видя такое, пытался вразумить дочь, говоря, что любит обеих одинаково, но Софи в ответ закатывала оглушительные истерики, а Светлана Казимировна хмурилась и одёргивала мужа: родную кровь нужно любить больше.

Вера слышала эти разговоры, но молчала. Няня, как могла, любила девочку за двоих, тайком передавая ей подарки от дяди, которые до поры лежали в потаённом месте, пока Софья не устраивала обыск.

Няня так и не поняла за все эти годы, почему Софья так болезненно реагировала на малейшую ласку, обращённую к сиротке. Светлана Казимировна относилась к племяннице прохладно, можно сказать, не замечала. Да, учителя у девочек были хорошие: манеры, этикет, танцы, языки — всё было как у всех барышень нашего круга. Вера, как и Софья, никогда не работала и не готовилась к труду.

По мнению няни Арины, Верочке несказанно повезло: жила в достатке, была умна, красива, стройна. Немного хуже стало после скоропостижной смерти дядюшки, но и тогда Светлана Казимировна, хоть и без тепла, но исполняла свой долг. Даже Софья поумерила пыл, перестав открыто задирать сестру, но исподтишка пакости не прекратила.

— А что случилось в тот вечер? Почему я так сильно простудилась? — прервала я неторопливый рассказ няни.

— Всё из-за маркиза Олега Павловича Бестина, — тяжело вздохнула Арина. — Ты его ещё год назад на балу приметила, а он с недавних пор стал часто на тебя поглядывать. Сколько же ты бессонных ночей провела, мечтая, сколько мне о нем наговорила! Я в этих господах не разбираюсь, но беда началась после того, как он при всех пригласил тебя на танец. Софья словно бешеная стала. Всеми силами пыталась его внимание переманить. А он: нет, все взгляды только тебе. Будь неладен тот последний бал! — в сердцах воскликнула няня. — Ты впервые так настояла на своём, упросила тётушку вызвать модистку и сшить тебе дорогое, по последней столичной моде, платье. Ах, как же ты в нём хороша была! Не нужно было, не нужно было так привлекать внимание… Софья не успокоилась, пока ей не сшили платье из ткани ещё дороже, с вышивкой не серебряной, а золотой. Да что толку-то… Вера, зачем ты ту злополучную записку взяла? А с Софьи, которая подстроила всю эту гадость как с гуся вода! «Я пошутила!» — вот и весь ее сказ. Так пошутить над сестрой, выманить на ночной холод…

— И что теперь этот маркиз? Уверена, что теперь просит руки Софьи? — не спрашивая, а скорее утверждая, посмотрела я на няню.

— Ты угадала, — кивнула женщина. — Он каждый день шлёт письма Светлане Казимировне, та в полном недоумении. То с тебя взгляд не сводил, то к Софи вдруг воспылал страстью. Только не даст баронесса своего согласия. Давно уж про маркиза Бестина слухи ходят нехорошие — беден он, только пыль в глаза пускает, напоказ щеголяя в дорогих нарядах. Все в свете знают, что он их в салоне на один вечер берёт.

— А чего же тётушка тогда позволила ему виться вокруг меня, если он беден? — удивилась я.

— Вера, милая, да ведь приданого-то у тебя нет, а тут целый маркиз, хоть и без гроша. А для Софьи Светлана Казимировна партию побогаче присматривает. Очень уж ей хочется состояние, доставшееся от мужа, умножить да приумножить.

— Да уж, — прошептала я, чувствуя, как впервые за эти долгие дни у меня проснулся аппетит. — Та ещё семейка змей подколодных.
***
Уважаемые читатели!

К зеркалу в спальне я подходила, как на эшафот, на трясущихся, ватных ногах. Сердце бешено колотилось, сжимаясь в ледяной комок страха. Самым ужасным в этой невероятной ситуации было увидеть в отражении абсолютно чужое, незнакомое лицо. Сделав последний шаг, я зажмурилась, а потом медленно, преодолевая внутреннее сопротивление, подняла ресницы.

И обомлела.

Из старинного зеркала в позолоченной раме на меня смотрели… мои собственные глаза. Тот же разрез, тот же глубокий, сине-зелёный, как морская волна, цвет. Я машинально дотронулась до губ — мои, родные, пухлые, с лёгкой асимметрией в улыбке. Длинные, тёмные ресницы, густые, соболиные брови… Это была я. Осунувшаяся, бледная, с синяками под глазами, измождённая болезнью, но — я. Не выдержав, я разрыдалась, прислонившись лбом к холодной поверхности стекла. В этом хаосе чужого мира моё собственное отражение стало первым якорем, крошечным островком знакомого в океане неведомого.

Хорошо, что няня Арина в этот момент хлопотала в гардеробной и не видела моего потрясения, а то бы снова принялась утешать, списывая всё на остаточную слабость.

Ещё через день, собрав волю в кулак, я начала выходить к общему столу. Завтрак, обед и ужин в этом доме были не просто трапезой, а строгим ритуалом. Столовая поражала воображение: длинный, полированный до зеркального блеска дубовый стол, способный усадить два десятка гостей, массивный буфет с хрусталём, тяжёлые портьеры цвета спелого бордо. Чай, впрочем, было дозволено пить где угодно — в своей комнате, в малой гостиной с её нежно-голубыми шелковыми обоями, или даже я подозреваю, на кухне, но туда меня, барышню, конечно, не тянуло.

Двоюродная сестра Софья первое время вела себя на удивление сдержанно. Не игнорировала меня — учтиво кивала за завтраком, отвечала на вопросы, но ни единой колкости, ни одного ядовитого замечания. Может, тётка её вразумила? Или её все же терзали угрызения совести?.. Но нет, едва я подумала об этом, в памяти всплыл тот леденящий душу шёпот, услышанный в бреду: «Чего же ты не сдохла?» Нет, не раскаивалась она. Ревность — страшная сила, она способна изуродовать душу, навесив на человека маску самого отвратительного чудовища. И чего ей не живётся спокойно? Она же наследница, у неё всё есть…

Седовласый доктор навестил меня ещё дважды, тщательно прослушал, померил пульс и наконец-то объявил, что кризис миновал и я полностью здорова. Слабость, по его словам, пройдёт, а вес восстановится при хорошем питании.

— Но холод отныне — ваш злейший враг, барышня, — строго сказал он, упаковывая свои инструменты. — В идеале — морской воздух, южное солнце. Это укрепило бы вас окончательно.

Тётушка, Светлана Казимировна, почтительно кивала и даже, обращаясь больше к доктору, чем ко мне, пообещала, что к лету мы непременно соберёмся на юг.

Увы, этому обещанию не суждено было сбыться. Меня выдали замуж. Стремительно и неожиданно.

Всё началось в один из тихих послеобеденных часов. Я задержалась в библиотеке — просторной комнате с тёмными дубовыми панелями, уставленной шкафами до самого потолка. Пахло старыми книгами, воском и лёгкой пылью. Я искала что-нибудь по истории королевства, чтобы понять мир, в котором оказалась. Найдя солидный том в кожаном переплёте, я устроилась в глубоком кресле у камина. Напротив, на шелковой кушетке, пристроилась Софья, с виду вся погруженная в вышивку. В комнате царили мир и покой, нарушаемый лишь потрескиванием поленьев.

И вдруг этот покой был взорван.

С грохотом распахнулись белоснежные двустворчатые двери с отполированными до золотого блеска латунными ручками.

— Что это такое?! Скажите на милость, что это?! — В библиотеку, словно ураган, ворвалась баронесса Светлана Казимировна. Её обычно бесстрастное, алебастровое лицо пылало гневным румянцем. В дрожащей руке она сжимала разорванный конверт и лист плотной, дорогой бумаги.

Я отложила книгу, и мой взгляд сразу же выхватил детали: незнакомый герб с сургучной печатью и размашистую, энергичную подпись внизу листа.

— Матушка, что случилось? — Софья, сбросив с колен вышивку, поднялась с кушетки, лицо её выражало испуг и недоумение.

— Это, доченька моя… Это! — Светлана Казимировна была в ярости, такой я её ещё не видела. Её голос звенел, как натянутая струна. — Это ошибка твоего покойного отца, за которую расплачиваться придётся тебе!

— Я не понимаю… — Лицо Софьи побелело, губы задрожали. — Матушка, ты меня пугаешь!

Не в силах сдержать любопытство, сестра выхватила у матери злополучное письмо.

— Зачем? Зачем Володя полез спасать эту… эту графиню Бархатову?! — Баронесса в отчаянии заломила руки, подойдя к камину. — Долг чести, долг крови, долг жизни! Что же нам теперь делать?! — Трагизм, звучавший в её голосе, был почти осязаем.

— Мама, объясни толком! — Софья водила глазами по строчкам, но смысл, казалось, не доходил до её сознания.

— Мы с отцом не рассказывали тебе… Не верили, что граф Бархатов с его-то положением, всерьёз заговорит о родстве с баронами. Надеялись, что всё забудется…

Сидя в кресле, я затаила дыхание, слушая историю, корни которой уходили в прошлое этого мира.

…Много лет назад, в охотничьих угодьях под самой столицей, Люменбургом, король устраивал свою знаменитую ежегодную охоту. Это было грандиозное событие. На опушке древнего леса раскинулся целый палаточный город, пестревший гербами и штандартами самых знатных семейств Альборона. Воздух был густ от запахов дыма, жареного мяса и лошадиного пота. Звенели аристократические голоса, смех, ржали нетерпеливые кони, сверкали на солнце упряжь и оружие. Охотничьи псы тянули вперёд, чуя зверя. Королевская охота длилась несколько дней, и по ее итогам монарх лично награждал самых удачливых, но главное — за это время заключались десятки выгодных сделок и союзов. Получить заветное приглашение на королевскую охоту считалось огромной честью.

Семья Остроумовых была в их числе.

Но кто мог предположить, что барон Владимир Остроумов станет героем? Дамы, конечно, тоже участвовали в увеселениях — кто с луком, а кто просто совершал конные прогулки в сопровождении слуг. И вот в одну из таких прогулок некто или нечто — может, змея, может, внезапно выпорхнувшая птица — так напугало смирную лошадь молодой графини Бархатовой, что та понесла, сломя голову унося всадницу от остальной кавалькады вглубь леса.

Пока слуги опомнились и бросились в погоню, графиня скрылась за деревьями.

Владимир в тот момент преследовал стройную косулю, когда его уши пронзил отчаянный женский крик, сразу перекрытый испуганным ржанием и тихим всплеском.

Обогнув холм, он увидел картину: в холодной воде лесной реки, цепляясь за гриву отчаянно бьющегося коня, барахталась женщина в размокшем амазонском платье.

Барон, не раздумывая ни секунды, скинув камзол и тяжёлые сапоги, прыгнул с обрыва.

Светлана Казимировна, рассказывая, язвительно усомнилась в высоте обрыва, назвав его «небольшим холмиком»: «И чего ему было геройствовать? Подождал бы слуг!».

Но он бросился в воду, доплыл до тонущей женщины, сумел удержать ее и вытащить на илистый берег. Тут как раз подоспели слуги, подхватили полубессознательную графиню и понесли в шатёр. Вызвали королевского лекаря. И вот тут-то медик и осчастливил графа Бархатова и его супругу, объявив, что та, помимо стресса и лёгкого переохлаждения, пребывает в самом счастливом своём положении. Граф, уже отчаявшийся иметь наследника, был на седьмом небе. Он нашёл своего спасителя и при всех, перед лицом короля и всей знати, упал на колени, благодаря барона, и поклялся, что кем бы ни родился ребенок — мальчиком или девочкой — он породнит их семьи, выдав своё чадо за отпрыска дома Остроумовых, конечно, если у жены барона родится ребёнок противоположного пола.

— Мы с мужем были в шоке, — с горечью произнесла Светлана Казимировна. — Бархатовы! Один из самых богатых и древних родов в королевстве! Мы думали, это просто порыв благодарности, что всё забудется. Но у них родился мальчик, а у нас девочка…

— Мама, и что же ты? — в голосе Софьи зазвенела надежда. — Разве ты не хочешь, чтобы твоя дочь вышла замуж за графа? Я буду жить в столице, блистать при дворе!

— Нет! Нет и нет! — Светлана Казимировна с силой ударила ладонью по лакированному столику, отчего фарфоровые чашки с изящным рисунком и тарелочка с печеньем с грохотом полетели на паркет, разбиваясь вдребезги. — Ты не понимаешь! Он…

— Он мот, повеса и транжира! Идиот, одним словом! — Светлана Казимировна с таким презрением швырнула письмо на лаковый столик, будто оно было испачкано в чем-то неприличном. Бумага, шелестя, соскользнула на пушистый ковер. — И уверена, это все происки его дядьки, графа Кирилла. Старый лис почуял, куда ветер дует, и решил сплавить нам своего обанкротившегося племянника.

Платье Софьи, тяжелое от кружев, зашуршало, когда она сделала шаг вперед, ее глаза горели амбициозным огоньком.
— Матушка, ну что значит «мот» и «повеса»? Он молод! А если я стану графиней Бархатовой, то смогу закрыть глаза на некоторые… мужские слабости. — Мои собственные глаза расширились от изумления. Та самая Софья, что еще недавно вздыхала по маркизу Бестину, с ледяной легкостью рассуждала о браке с совершенно незнакомым человеком. Ее чувства оказались дешевле рыночных побрякушек.

— Софи, твоя наивность вызывает у меня мигрень, — баронесса с силой нажала указательными пальцами на виски, будто пытаясь вдавить обратно назревающую боль. Софья обиженно надула губки, отчего ее лицо приобрело капризно-детское выражение. — Ты не хочешь видеть дальше собственного носа.

— В чем же моя наивность, матушка? — возразила она, с вызовом подбоченясь. — Мы переедем в столицу! Я буду блистать на королевских балах, рожу наследника, мы объединим наши капиталы… И тебе, матушка, найдем достойного, богатого мужа!

— Объединим?! — голос Светланы Казимировны превратился в ядовитый шепот, от которого по коже побежали мурашки. — Что там объединять, моя глупенькая девочка? По подтвержденным слухам, молодой граф Бархатов обклеен закладными и долговыми расписками, как новогодняя елка игрушками! Его дядя, граф Кирилл Адамантович Бархатов, устал прикрывать его финансовые провалы. И не делал бы это совсем, если бы этот оболтус не был последним отпрыском и единственным наследником двух великих родов! Похоже, все приличные дома в Люменбурге им уже отказали, вот старый хитрец о нас, провинциальных баронессах, и вспомнил. Ты хочешь, чтобы твой будущий муж спустил и твое приданое на скачках, в игорных домах и легкомысленных танцовщицах? Нет, доченька, я такой участи тебе не желаю. Ты станешь посмешищем для всей столицы! В тебя будут тыкать пальцами и шептаться за спиной: «Смотрите, это та самая богатая дурочка, что променяла состояние на графский титул в долговой яме!» И что потом? Поедешь вслед за супругом-банкротом в его заброшенную деревню? Месить нежными, ухоженными ножками грязь и доить коров?

— Не хочу в деревню! — прошептала Софья, и с ее лица окончательно сбежали последние краски. Она, наконец, осознала всю глубину пропасти, в которую ее пытались столкнуть. — Матушка, но что же делать? Придумай что-нибудь! Ты же у меня самая умная!

Светлана Казимировна строго посмотрела на дочь, и в ее взгляде мелькнул холодный, расчетливый блеск.
— Мне нужно немедленно перечитать брачный договор. Я иду в кабинет. А ты… — она подняла палец, — я хочу, чтобы ты навсегда выкинула из головы этого нищего Бестина.

— Матушка, что ты! — Софья с легкой паникой в голосе и украдкой бросила взгляд в мою сторону. — Тот случай был просто… милой шуткой.

— Гм, — фыркнула баронесса, не удостоив это оправдание ответом. — К счастью, у меня есть на примете другая партия. Семья богатейшая, вхожая ко двору. Сын… не столь статен и красив, как тот Бестин, но состояние его семьи исчисляется миллионами. И его матушка на последнем приеме весьма прозрачно намекнула, что ты ему очень нравишься. Если нам удастся расторгнуть этот кабальный контракт с Бархатовыми, ты сможешь стать не просто богатой невестой, а маркизой.

— Кто это, матушка? — щеки Софьи вновь залил румянец надежды, и она вся подобралась, как кошка, учуявшая запах сливок.

— Маркиз Лукинский.

Наступила секунда ошеломленной тишины.
— К-кто? — голос Софьи сорвался. — Матушка, ты не шутишь? Маркиз Аристарх Лукинский?!

Она с тихим стоном рухнула на шелковую кушетку, как подкошенная.
— Он же… он же непозволительно толст! — захныкала она, с отвращением зажмурившись. — Он просто жирный! Рядом с ним стоять противно! У него два, нет, три подбородка, которые трясутся, когда он смеется! А его глаза… они прячутся в складках кожи, как две заплывшие бусинки! Матушка, помилуй!

— Софья! — голос баронессы прозвучал резко, заставляя девушку вздрогнуть. — Неприлично так громко стенать и высказываться о будущем супруге! Ты должна радоваться, что такой человек обратил на тебя внимание. Зато он скромен, не замешан ни в каких скандалах и, в отличие от Бархатова, не бегает за юбками.

— Оттого и не бегает, что даже его несметные богатства не перекрывают его… его внешности! — выдохнула Софья, рискуя вызвать новый гнев.

— Еще одно слово, Софи, и ты останешься не только без ужина, но и без нового бального платья! — резко парировала баронесса, понизив голос до угрожающего шепота. — И помни, даже у стен есть уши. Ты хочешь, чтобы твои легкомысленные слова дошли до ушей Лукинских? Ты совсем не думаешь о своей выгоде? Представь: муж, который будет души в тебе не чаять! Он будет осыпать тебя золотом, шелками, возить на воды и южные курорты. Ты станешь одной из самых влиятельных и богатых дам в городе! У Лукинских есть великолепный особняк в самом престижном районе Люменбурга.

— И что? У нас тоже есть дом в столице, — всхлипнула Софья, смахивая слезы кончиком пальца.

— Но они вхожи в королевский дворец! Твоя заветная мечта о придворных балах осуществится! Вдруг тебя сама королева или ее дочери заметят? Ты сможешь стать фрейлиной!

— Матушка…

— Цыц! — Баронесса властно подняла руку. — А что до его полноты… так все в твоих руках. Разве ты не шея, что повернет голову в нужную сторону? Введешь ему диету, будешь подавать легкие, нежирные блюда, наймешь хорошего лекаря. Способов помочь мужчине обрести форму — множество! Да и легкая, солидная полнота идет состоявшимся господам, придает им вес в обществе. Не волнуйся, мама будет рядом и во всем тебе поможет.

— Правда, поможешь? — в голосе Софьи зазвучала робкая надежда, она утерла слезы и посмотрела на мать как на свое единственное спасение.

— Конечно, кровиночка моя. Я всегда буду рядом.

Светлана Казимировна величественно поднялась с кресла, ее темно-синее бархатное платье бесшумно скользнуло по ковру. Направляясь к выходу, она на мгновение задержала на мне взгляд — не просто взгляд, а тяжелый, оценивающий, полный какого-то холодного и безжалостного расчета. В этом взгляде не было ни капли тепла или родственной заботы, лишь ледяная формула, в которой я была лишь одной из переменных. И в ту же секунду в воздухе, пахнущем старыми книгами и разбитыми амбициями, для меня все прояснилось. Внезапно, с леденящей душу ясностью, я поняла, что тётка Веры пытается мысленно вплести меня в свои интриги.
***
Дорогие читатели, предлагаю вам ознакомиться с книгами моба "Бесприданница"
Первая из них

16+

Солнечный свет, пробивавшийся сквозь кружевные шторы моей спальни, ложился на мягкий ковёр золотистыми пятнами. Воздух был наполнен тонким ароматом лаванды, исходившим от саше в комоде. Я закрыла за собой тяжёлую дубовую дверь, ощутив, как за спиной остался холодный, отравленный мир светских интриг. Здесь, в моих покоях, царили уют и тишина.

— Нянюшка, у меня есть несколько вопросов, — мягко обняла я женщину, чья фигура в простом, но опрятном ситцевом платье и белоснежном чепце была воплощением домашнего тепла. Её лицо светилось безграничной добротой. Она, видя мою редкую ласку, смутилась и нежно погладила меня по плечу, её шершавая, трудолюбивая ладонь была удивительно успокаивающей.

— Спрашивай, Верочка, голубушка. Отвечу, если знаю, — её голос был тихим и мелодичным.

— Нянюшка, если мой отец был главой рода, а мы, судя по всему, не бедствуем… — я обвела рукой наше богатство: резную кровать под балдахином, дорогой ковёр, фарфоровые безделушки на каминной полке. — То почему Софья так уверенно назвала меня бесприданницей? Неужели мои родители не оставили мне ничего? Или завещание было составлено не в мою пользу?

Арина тяжело вздохнула, её грузная фигура опустилась в мягкое кресло у камина, обитое потёртым бархатом.
— Охо-хо, деточка… Слуг мало посвящают в такие дела, но что-то ты мне рассказывала, что-то я сама слышала. В тот год, когда погибли твои родители, господин Алексей Юрьевич и его жена Елизавета Антоновна была снаряжена экспедиция к далёким берегам, ваш батюшка был уверен, что удвоит свои капиталы, поэтому занял денег у родного брата Владимира Юрьевича, но произошло несчастье, корабли попали в ужасный шторм и не вернулись в гавань. Весь купленный товар утонул. Но знаешь, Верочка, Алексей Юрьевич духом не падал. Была в нём та самая купеческая жилка, хватка. Он был уверен, что поднимется с колен, вот только судьба не дала ему отсрочку… Не успел.

— Грустная история, — прошептала я.

— Отчего же ты грустишь, милая? — встрепенулась няня. — Боишься, что денег на приданое нет? Не бойся! Я своими ушами слышала, как покойный хозяин, Владимир Юрьевич, и тебя в завещании своём указал. Денег, может, и не горы, но на приличного жениха хватит. Уж без подушек и посуды не останешься, в новый дом войдёшь с гордо поднятой головой!

Ближе к вечеру, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багряные тона, ко мне подошла служанка в белом фартуке и чепце.
— Барышня, хозяйка просит вас к себе в кабинет.

Мысленно вздохнув, я отправилась на этот зов, предчувствуя недоброе. Кабинет Светланы Казимировны был её цитаделью, местом, где рождались самые холодные и расчётливые планы.

— Добрый вечер, тётушка. Вы звали? — тихо постучав, я вошла в комнату, заставленную тёмными дубовыми шкафами с книгами.

— Проходи, Вера, присаживайся, — её голос прозвучал неестественно ровно.

Светлана Казимировна восседала за массивным письменным столом, заваленным кипами бумаг. На её лице красовались маленькие очки без дужек, которые пружинками впивались в переносицу. На руках были надеты практичные чёрные нарукавники, защищавшие дорогой шёлк платья от чернильных пятен. Передо мной была не светская дама, а деловой стратег, привыкший единолично вести все дела рода.

— Вера, ты девочка умная, поэтому я буду говорить с тобой прямо, — тётка сложила руки перед собой. — Я внимательно изучила брачный договор с Бархатовыми и проконсультировалась с законником. Мы пришли к одному мнению. Графиней Бархатовой должна стать ты, а не Софья.

Воздух застыл в моих лёгких.
— С чего бы это? — вырвалось у меня, и я уставилась на тётку в полном недоумении. Я имела в виду: с чего это мне по чужому договору заменять сестру? Пусть сама выходит замуж за своего мота и повесу!

Но Светлана Казимировна истолковала мой вопрос иначе.
— А с того, что в договоре не указано конкретное имя, лишь наша фамилия. И… — она сделала театральную паузу, — я сегодня подала документы на твоё официальное удочерение. Законник обещает всё оформить в ближайшие дни. Я же воспитываю тебя с младенчества, Верочка. Ты для меня вторая дочь. — Уменьшительно-ласкательный вариант моего имени с трудом сорвался с её накрашенных губ.

«Ну-ну, послушаем, какая же я тебе «дочь»», — пронеслось у меня в голове. Я сжала пальцы, спрятанные в складках платья, решив не выдавать бушующий внутри ураган.

Видя моё молчание, тётушка оживилась, приняв его за согласие.
— Я знала, что ты не будешь против, дорогая моя!

— Против, — тихо, но чётко прозвучало моё слово. Оно повисло в воздухе, холодное и острое, как лезвие. — Я совершенно против того, чтобы становиться вашей дочерью. У меня были свои родители. И замуж за Бархатова я не пойду. Вы старались для своей кровиночки, вот пусть она и выходит за этого разорившегося графа.
— Верочка, — чуть ли не выплюнула желчь тётка. — Ты, наверное, не до конца понимаешь серьёзность своего положения? Кто ты? Дочь разорившихся родителей. Да, твой отец был главой рода, но долги моему покойному мужу он так и не вернул. — Она с щелчком откинула крышку чернильницы и с силой ткнула пером в сторону лежавших на столе расписок. — Думаешь, раз ты моя племянница, то они волшебным образом рассосутся? Нет, деточка. Все эти долги теперь лежат на твоих хрупких плечиках. И, скажи на милость, кто возьмёт тебя замуж, обременённую такими обязательствами? Хочешь, я завтра же устрою твою свадьбу? О, желающих породниться с маркизами много! Я подберу тебе самого «достойного» — лет пятидесяти, с россыпью бородавок на лице и телом, пропахшим дешёвым табаком!

От её слов мне стало не по себе, но странным образом, от накала её цинизма, в горле запершило. Я с трудом сдержала нервный, рвущийся наружу смех — смех отчаяния и абсурда.

— Или… есть другой вариант, — её голос стал шёпотом, полным леденящей угрозы. — Ты же только что переболела. Была на грани жизни и смерти. Все скажут, что несчастная любовь убила в твоём сердце всё мирское. И что всей душой ты возжелала удалиться от суеты в тихую монастырскую келью…

Её цепкий, хищный взгляд впился в меня, и мне мгновенно перехотелось смеяться. В её глазах я прочитала не шутку, а холодный, выверенный план. Монастырь. Забвение. Пожизненное заключение за стенами, куда не доходят ни светские сплетни, ни долги.

— Монастырь пугает тебя больше, чем брак со стариком? — она с наслаждением констатировала мой испуг. — Ну, что же? Станешь моей дочерью по-хорошему? И если без скандала выйдешь замуж за Бархатова, то отцовские долги будут списаны, превратятся в пыль.

Я долго смотрела на неё, впитывая каждый её жест, каждую морщинку на этом безжалостном лице. Молчание стало нашим поединком.

Наконец, я нарушила его, и мой голос прозвучал на удивление спокойно и твёрдо.
— Светлана Казимировна, раз уж я стану вашей дочерью, то мне, как и Софьи, положено приданое. Неужели вы свою новообретённую «доченьку» отправите к мужу без гроша за душой?

Её лицо мгновенно преобразилось. На нём расцвела сладкая, ядовитая улыбка.
— Что ты, дорогая! Конечно, нет! Денег я не пожалею для такого важного дела.

— Прекрасно, — я оторвала взгляд от злополучных расписок и встретилась с ней глазами. — В таком случае зовите вашего законника, будем подписывать договор. На слово я вам не верю. И ещё… — я сделала небольшую паузу для верности, — мне птичка на хвосте принесла, что мой любимый дядюшка, Владимир Юрьевич, всё же оставил мне наследство. Почему я до сих пор о нём ничего не знаю?

Светлана Казимировна скуксилась, словно откусила лимон без сахара. Её улыбка исчезла.
— Получишь своё наследство, никто его у тебя не отбирает! — буркнула она. — Да только стоит ли оно того? Муж твой, граф, всё равно мигом приберёт его к своим рукам.

— Это уж мы посмотрим, — тихо, но с железной уверенностью ответила я, помня, что без моего разрешения он не сможет воспользоваться приданым и наследством.

Если уж меня решили продать с молотка, как вещь без голоса и права выбора, то я буду драться за каждую кроху, каждую монетку, что по праву принадлежала Вере. И вырву я это не просьбами, а зубами, с кровью и с той самой «купеческой хваткой», что, как говорила няня, была у моего отца. И, возможно, добавив к этому чуточку сверху — в счёт морального ущерба.
***
Продолжаем знакомиться с книгами моба "Бесприданница"
Следущая новинка 

16+

Воздух в просторном кабинете Светланы Казимировны был прохладен и напоен строгим, деловым ароматом — смесью воска для мебели, старого добротного пергамента и древесного парфюма, который предпочитала сама хозяйка. Широкое окно было приоткрыто, впуская свежий ветерок, шевеливший края разложенных на столе бумаг. Но даже он не мог развеять незримое, давящее напряжение, витавшее в комнате. Здесь пахло не пылью, а решением судеб, и этот запах был тяжелее любого дневного зноя.

Я настояла на том, чтобы разговор с законником прошёл без посторонних ушей, выпроводив за дверь саму тётушку. Теперь мы сидели друг напротив друга в гробовой тишине: я — с бесстрастным, словно замёрзшим озером, лицом, и он — господин Карл Генрихович.

Законник был человеком лет пятидесяти, с влажными, блёклыми глазами и бесцветными волосами, зачёсанными на лысеющую макушку. Его костюм, хоть и дорогой, сидел на нём как-то безжизненно, словно второпях наброшенная униформа. Он постоянно потирал холеные пальцы, а его речь была размеренной и убаюкивающей, как стук дождевых капель по стеклу.

— Барышня Остроумова, — начал он, но тут же осёкся, вспомнив о предстоящем удочерении, и губы его сложились в слащавую, неискреннюю улыбку. — Виноват, Вера Алексеевна… Составить брачный контракт вы, безусловно, можете. Закон сего не запрещает. — Он откашлялся в кулак, и его тон стал назидательным, отеческим, теперь, когда не было грозных глаз Светланы Казимировны. — Но! — Он поднял палец с аккуратно подстриженным ногтем. — Закон — вещь гибкая. И зачастую он встаёт на сторону мужа. Ваше наследство, к примеру, формально остаётся вашим. Но супруг имеет полное право использовать эти активы для приумножения благосостояния семьи. Естественно, с вашего… молчаливого согласия. — Он сладко улыбнулся, и в его глазах читалось снисхождение ко мне, как к несмышлёному ребёнку, затеявшему опасную игру. — А я, признаться, не припомню случаев, где бы благоверная супруга имела возражения против обогащения собственного рода. И уж тем более выносила бы сие на суд общественности. Сие… дурной тон.

Его речь, смесь подобострастия и высокомерия, вызывала у меня тошноту. Он говорил так, будто разъяснял азбучные истины, не ожидая, что я способна в них вникнуть.

— Составляйте договор, Карл Генрихович, — отрезала я, и мой голос, ровный и холодный, прозвучал неожиданно громко в тишине кабинета. Мои пальцы впились в ткань подлокотников. — Моя тётушка уже пообещала направить брачный договор на подпись Бархатовым. А мне необходимо себя обезопасить. От всех.

На его лице мелькнуло раздражение. Он явно рассчитывал, что без поддержки тётки я буду более сговорчивой.

— Голубушка, Вера Алексеевна, — он с лёгким пренебрежением махнул рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи, — но вы ведь понимаете, что приданого это не касается? Это священная корова брачных соглашений. Вы можете хоть топать ножками и кричать «нет!» до хрипоты, но ваш супруг, как законный муж, получит полное право распоряжаться и вещами, и деньгами, внесёнными в брачный список. Это — святое.

— А что по поводу подарков? — не отступала я, тщательно подбирая слова. Мой взгляд был прикован к лицу законника, выискивая в нём малейшую реакцию. — Подарков, полученных мною до брака. Тётушка Светлана Казимировна великодушно разрешила мне взять с собой всё, что было подарено мне семьёй. А это и мебель, и личные вещи, и драгоценности.

Лицо Карла Генриховича прояснилось, на нём появилось выражение делового удовлетворения, будто он наконец-то ухватил суть проблемы.

— А-а, вот это дело совершенно иное! — воскликнул он, и его пальцы с лёгким стуком коснулись стола. — Подарками… — он произнёс это слово с особым, юридически безупречным придыханием, — ваш супруг распоряжаться не сможет. Это непреложно. По закону он не имеет ни малейшего права на вещи, полученные вами до брака в дар. Они считаются вашей личной, неприкосновенной собственностью.

В его глазах читалось не удивление, а скорее профессиональное одобрение хода моей мысли. Он видел перед собой не капризную барышню, а человека, мыслящего категориями права.

— Ага… — тихо, почти про себя, выдохнула я, и уголки моих губ дрогнули в подобии улыбки — не радостной, но твёрдой и решительной. В этом «ага» был не триумф, а холодная уверенность игрока, нашедшего свою выигрышную линию. — Тогда Карл Генрихович, поступим следующим образом…

Следующие три часа стали изматывающей дуэлью, в которой Светлана Казимировна, вновь приглашённая в кабинет, металась между приступами настоящего гнева и искусно разыгранной беспомощностью. Воздух гудел от напряжения, будто перед грозой. Скрип пера законника, вписывающего пункт за пунктом, резал слух острее, чем скрежет стали. Тётушка то бледнела, словно вот-вот лишится чувств, то заливалась густым багровым румянцем, вскакивая с места, чтобы оспорить мои требования.

— Кровать под балдахином из красного дерева?! — её голос, сорвавшийся на высокую ноту, прозвучал как вопль раненой птицы. — Но это вещь огромной ценности, фамильная!

— Дорогая тётушка, — парировала я с ледяным, неумолимым спокойствием, глядя ей прямо в глаза, не позволяя своему взгляду дрогнуть, — вы сами сказали: «Бери все подарки, которые пожелаешь». Разве я могу отказаться от столь щедрого жеста? Или вы предлагаете, чтобы в брачном контракте будущей графини Бархатовой значилось, что невеста из дома Остроумовых не получила от своей новой матери ничего? Как-то это… не солидно. Вряд ли это добавит веса договору в глазах графа Бархатова и его дядюшки.

Она с силой плюхнулась обратно в кресло, и в её взгляде, полном ярости, читалось нечто новое — не просто ненависть, а уважительный страх перед моей дерзостью и безжалостной логикой. Она поняла, что я не прошу милостыню. Я требую выкуп за своё молчаливое согласие, и цена этого выкупа — материальная независимость в моём будущем, нищем браке.

Воспользовавшись её минутной слабостью, я нанесла следующий удар, произнеся слова ровно и чётко, как приговор:

— А также пару вороных рысаков и ту самую золочёную карету, что вы подарили Софи на её последние именины. Мне понадобится достойный выезд.

Светлана Казимировна побледнела так, будто из неё в один миг выпили всю кровь. Губы задрожали.

— Ка… рету? — выдохнула хозяйка дома, и это было даже не слово, а хриплый, задушенный звук. — Но это… это подарок моей дочери! Её любимая…

— Теперь это будет подарок вашей другой дочери, — не позволила я ей договорить. Мой голос не дрогнул. — Или вы хотите, чтобы в свете узнали, что одна ваша дочь разъезжает в золочёной карете, а другая, будущая графиня, вынуждена нанимать извозчика? Сомневаюсь, что это пойдёт на пользу репутации нашего дома.

Она замерла, и по её лицу пробежала тень настоящей, животной злобы. Она проиграла этот спор, и мы обе это понимали. Безмолвно, сжав до белизны костяшки пальцев, она кивнула законнику.

И тут же Светлана Казимировна наклонилась через стол так близко, что я почувствовала запах её духов, смешанный с запахом гнева. Её шёпот прозвучал зло и властно, словно удар бича:

— И чтобы я больше ни при ком не слышала этого слова — «тётушка». С сегодняшнего дня, коли уж мы играем в эту жалкую комедию, ты моя законная дочь. Поняла? Выбрось из головы, как дурной сон, что ты когда-то была моей племянницей. Зови меня мамой!

Она откинулась в кресло, смотря на меня с ненавистью, смешанной с ледяным, уважающим страхом, прежде чем коротко бросить законнику, скрипящему пером:

— Оформляйте. И лошадей, и карету.

В итоге к концу нашей битвы на стол легли три списка.

Первый, самый объёмный, был посвящён подаркам. Я выторговала всё, до чего смогла дотянуться мысленным взором: начиная от вышитых носовых платков и заканчивая напольными вазами заграничного фарфора, что красовались в холле. В него же вошла мебель из моей комнаты и несколько дорогих безделушек из гостиной. Драгоценности и наличные средства тоже заняли в нём почётное место. Тётушка, стиснув зубы, удовлетворила почти все мои «хотелки». Она понимала: ради спасения родной дочери и избавления от долгов можно пожертвовать частью интерьера.

Во втором списке значилось моё наследство от дядюшки Владимира: скромный, но крепкий домик в тихом переулке, небольшой участок земли и вполне приличная сумма на банковском счету. Это была моя тыловая крепость.

Третий список, приданое, который Светлана Казимировна заполняла, будто вырывая у себя куски мяса, содержал обещанную денежную сумму, несколько сервизов дорогого фарфора и сундук с шелковым постельным бельём. Жалкие крохи по сравнению с тем, что было у Светланы Казимировны, но для бесприданницы-племянницы — неслыханная щедрость.

Все подарки по первому списку были тут же юридически описаны и заверены Карлом Генриховичем. Документы подписали в трёх экземплярах. Один из них, ещё пахнущий свежими чернилами, я аккуратно сложила и спрятала в складках своего платья, прижав к телу, как самое дорогое сокровище.

Светлана Казимировна, раскрасневшаяся, с выбившимся из причёски локоном, откинулась в своём кресле, смотря на меня усталым, но оценивающим взглядом.

— Как только Бархатовы ответят согласием… или несогласием, — она с иронией выдохнула, — на наше щедрое предложение с договором, мы начнём готовиться к свадьбе. — Она бессильно махнула рукой, прогоняя меня. — Иди, Вера. Я устала от тебя сегодня больше, чем от годового отчёта. Не знала я, что в тебе сидит такая… хваткая торговка. Право, жаль отдавать тебя Бархатовым. С твоей хваткой ты могла бы стать мне незаменимой помощницей в делах. Но уж… как вышло.

Её слова прозвучали как высшая похвала. Я вышла из кабинета, не оборачиваясь, сжимая в руке свёрток с документами. Это была не победа. Это было перемирие, купленное высокой ценой.

***

Уважаемые читатели, продолжаем знакомится с книгами моба "Бесприданница" Следущая новинка:

Софья Шахновская
16+