Бессмертный избранный

Он еще очень молод, но совсем сед, и волосы у него длинные, и глаза синие, как ночное небо, и голос тихий, как шепот. Он прижимает мою руку к своему лицу и повторяет беспрестанно одно слово, смысл которого я понимаю и в то же время понять не могу.

— Серпетис.

Я знаю, что это его имя, но зачем он снова и снова называет его мне?

— Серпетис.

Торопливо, горячо, словно боясь, что этот раз будет для него последним.

— Серпетис.

— Я здесь, — я тоже говорю вещи, которые ему известны, но что мне остается? — Я здесь, я всегда здесь.

— Серпетис.

Я чувствую на своей руке что-то мокрое и понимаю, что он плачет.

Мы нашли его у ручья, в том месте, где берег особенно полог, и течение не такое сильное. Я не знаю, как он сюда добрался, и Мастер не знает, а ночь, может, и знает, но не скажет ни слова. Он лежал вдали от воды, на песке, и вокруг него крабы-пискуны уже танцевали свой танец голода. Я охотилась за ними, я услышала их, я была первой, кто увидел у воды чужака.

Мастер помог мне притащить его в свой дом. Мы вместе промыли ужасные раны на груди и спине юноши — его здорово порезали мечом, под лопаткой темнела глубокая рана, оставленная стрелой — не знаю, как он сумел выжить? Серпетис провел в беспамятстве два долгих дня. На третий день он очнулся, ухватил меня за руку так, что едва не сломал пальцы, попытался вскочить с узкой кровати.

— Ты у друзей, — чувствуя, как трещат кости, пискнула я. — Мы спасли тебя, чужак!

Он отпустил мою руку и упал на постель, закрыв глаза и закусив губу — так сильно, что из нее яркой струйкой брызнула кровь. Я прижала запястье к груди, с трудом сдерживая слезы боли.

— Кто ты? — спросил он голосом еще не мужчины, но уже не мальчика. — Где ты нашла меня? Отвечай же!

Его синие глаза уставились на меня почти гневно, но он не мог ничего требовать и не мог приказывать той, которая подчинялась только ветру и лесу, и я ничего не сказала в ответ.

— Меня будут искать, — сказал он, глядя в потолок. — Мне нужно уйти отсюда. Принеси мне одежду, принеси мой меч, мне нужно идти.

— Ты не можешь ходить, и у тебя не было меча, — сказала я. — Ты тяжело ранен.

Но он не послушался моих слов и снова попытался подняться. Повязки, с таким трудом наложенные Мастером, сразу же пропитались кровью. Чужак закрыл глаза и сдался, и откинулся на постель, снова кусая губу.

— Нет меча, — прошептал он. — Я проклят. Я лишился своего меча…

Вечером Серпетиса начала жечь лихорадка, и я всю ночь провела у его кровати, прикладывая ко лбу намоченную холодной водой тряпку, вытирая пот с его лица, держа его за руку.

— Серпетис, — повторяет он снова и снова, глядя на меня затуманенными жаром глазами.

— Я здесь, Серпетис, — говорю я, — я всегда здесь.

Пока он спит, я готовлю для него целебную мазь. Только травы и только крабий жир, чтобы смягчить рану. Наложить заклятие было бы проще и быстрее, но Серпетис он живет не в вековечном лесу, и я не могу использовать магию с людьми Шинироса, ведь она для них под запретом.

Мастер говорит, что магия всесильна, и я помню времена, когда магам доверяли жизни. Но с недавних пор все изменилось. Раньше Мастера ходили в города, выбирали себе учеников из числа лучших — тех, в ком магия тлела, как уголек, готовый превратиться в костер. Шесть Цветений назад наместник запретил им приближаться к городу. По приказу правителя он сжег на кострах тех, кто отказался отречься от магии, а остальных согнал под кроны вековечного леса. Теперь Мастера учат таких, как я — сирот, изгоев, уродов. Тех, кому кроме магии в жизни ничего больше и не дается. Что хорошего может получиться?

Кому-то магия дается легко, кто-то — как я — овладевает ею с большим трудом. Я могу приготовить яд из воды и вылечить зараженную кровь. Но ветра мне не подчиняются, а огонь и трава смеются над моими попытками повелевать. Я — слабый маг, самый слабый из учеников своего Мастера, о чем он мне беспрестанно напоминает. Но я могу и умею лечить раны. И Серпетису повезло, что на его пути попалась именно я.

Я намазываю рану, закрываю повязкой и слышу, как его дыхание из резкого и прерывистого становится мерным и тихим. Я кладу руку ему на лоб — он прохладный. Жар спал. Скоро раны Серпетиса заживут, и он сможет покинуть дом Мастера.

— Отец, — говорит он. — Они убили моего отца.

Синие глаза смотрят прямо на меня, и я поспешно убираю руку с его лба. Серпетис не бредит, он просто говорит.

— Кто твой отец? — спрашиваю я.

— Фиур Дабин. Нашу деревню ограбили разбойники. Отец остался защищать дом, а я должен был привести помощь. Отряд погнался за мной. Они настигли меня у границы леса. Как я сюда добрался?

— Ты проделал долгий путь в беспамятстве, чужак, — говорю я. — Владения твоего отца лежат в дне пути от нас.

— Мне нужно увидеть наместника, — говорит Серпетис. — Пока разбойники не начали грабить ваши деревни. Пока не убили невинных, не покалечили женщин, не увели с собой детей.

Я качаю головой. Разбойники, граница, владения. Все это так далеко от жизни, которой живу я. Это словно другой мир. Мир, в котором железо жжет огнем, кровь льется рекой, а ложь отравляет сердце.

— Я не могу сделать больше, чем уже сделала, — говорю я, подавая ему чашу с водой. Он жадно отпивает. — Я не знаю, жалуют ли в ваших краях магию, чужак…

Его лицо темнеет.

— Мой отец искоренил эту заразу в своих землях, — говорит Серпетис. — На полях был мор, и никто из этих пугал с магическим даром не смог его остановить. Река Танана растеклась восемь Цветений назад так, что затопила и овраг, и деревню и оставила нас без птицы и зерна. Магия под запретом в Шиниросе, и мой отец чтит этот запрет. Фиур Дабин размахивает на поле боя мечом, а не связками бесполезных трав.

 Я молчу так долго, что это кажется ему странным. Он разглядывает мое лицо, наверняка замечая косую линию, пересекающую щеку от подбородка до левого виска, видит на моей шее зуб тсыя, острый, как самая острая в мире портняжная игла, обегает взглядом комнату.

— Это ведь не сельский дом, и я не в деревне, — говорит Серпетис.

— Ты в доме Мастера, и я — его ученик, — говорю я.

Он стискивает зубы от моей правды, отводит взгляд и долго смотрит в какую-то одному ему видную точку на стене.

— Ты не умеешь лгать, — говорит он, не глядя на меня. — И значит, ты скажешь мне правду. Ты вылечила меня магией, ученик Мастера?

Я качаю головой.

— Нет. В моих травах и повязках Мастера не больше магии, чем в твоих глазах. И ты еще не вылечился, чужак. Тебе лучше пока остаться здесь.

— Ты намазала мне рану какой-то мазью, — говорит он.

— Это не магия, — отвечаю я, и он верит мне. Успокаивается, просит еще воды и, когда я ее приношу, отворачивается к стене и погружается в раздумья.

Я не мешаю ему.

Когда наступает вечер, и Мастер уходит к воде, чтобы собрать в кувшин лунный свет для какого-то своего ритуала, я и Серпетис остаемся одни. Он все еще слишком слаб и едва способен поднести ко рту чашку с бульоном, но силы к нему вернутся, я знаю точно. Слабый румянец выступает на щеках Серпетиса, когда я приношу ему вина и заставляю отпить глоток.

— Это не зелье? — спрашивает он. — Это не заговоренное вино?

Я качаю головой, поправляя выбившийся из-под косынки локон испачканными соком ягод пальцами. Мне нравятся глаза Серпетиса, и я не могу ему лгать.

— Ты справляешься сам, — говорю я. — Ты сильный, твоя кровь горяча, твои раны зарастут без волшебства.

Он пристально смотрит на меня и долго молчит.

— Если ты лжешь мне, отшельница, я убью тебя, — говорит он потом.

Я могу заставить его кровь свернуться в жилах прямо сейчас. Но только отвожу глаза и говорю, что и не думала лгать.

И я на самом деле не лгу.

Только тот, кто открыт и чист сердцем, может овладевать магическим знанием. Став учеником Мастера, я отказалась от лжи, чтобы обрести свободу. Самой крепкой клятвой связан маг со своей стихией. Нарушить ее нельзя. Солгав — хоть полусловом, даже единожды, маг лишается своих сил навсегда. Природа не подчиняется тому, чьи помыслы не чисты, а сердце способно скрывать чувства.

Потому и не в почете в наши времена магия. Умение лгать ценится выше умения заговаривать боль и предсказывать погоду. Маг не может солгать, не потеряв магию, но потеряв ее, лишается самого смысла жизни. Как птица, которой подрезали крылья. Как зрячий, который вдруг ослеп.

Мастер приносит домой хорошие вести. Один из воинов Дабина добрался до дома наместника и рассказал ему о том, что соседские земли разграблены. Наместник уже собирает войско. Кровопролитная война неизбежна, но отпор непременно будет дан. Вороны кружатся над лесом, выкрикивая проклятья. Наместник выиграет сражение.

Серпетис мечется по постели, пытаясь сесть, ругаясь сквозь зубы. Мастер и я с трудом удерживаем его на месте. Он не может идти и сражаться, не может пролить кровь врага во имя мести за своего погибшего отца. Он вынужден лежать, прикованный к постели, принимать из моих рук горькие лекарства и шипеть сквозь зубы от боли, когда Мастер меняет повязки.

Но даже боль и бессилие не ломают его духа. Мастер предлагает ему заговоренную воду, но Серпетис рычит и отводит его руку так резко, что вода проливается.

— Я встану без помощи магии или умру! — говорит он.

— Ты не умрешь, но магия поможет тебе быстрее обрести силы.

Но он не слушает.

День за днем Мастер приносит известия. Деревня фиура Дабина выжжена дотла. Поля, луга, строения — сожжено все, что может гореть. Огонь обычный, не магический, но погода благоволит врагу, и там, где жил когда-то род Серпетиса, теперь остались лишь пепел да уголья. Его дом сожжен. Он — единственный из семьи, кто остался в живых. Мастер доносит эту весть до наместника, и уже совсем скоро из города за Серпетисом прибывает вооруженный отряд.

Они с опаской входят в наш с Мастером дом. Косятся на миски, расставленные в кухне на длинном деревянном столе, крепче сжимают мечи, которые должны спасти их от магии, если мы вдруг решим колдовать. Но ни я, ни Мастер не хотим попасть в клетку. Я открываю окна, чтобы выгнать из дома запах сожженных цветов олудара, предлагаю воинам воды и переминаюсь вместе с ними с ноги на ногу у порога комнаты, в которой лежит Серпетис. Он еще слаб, но уже может пройти десяток шагов до повозки, которую прислал за ним наместник. Я и Мастер выходим проводить его. Он не позволяет мне касаться себя, не позволяет женщине поддерживать его — воина и мужчину, благородного фиоарну — сына фиура.

Серпетис отказывается садиться в повозку. Бледнея лицом, он вспрыгивает на коня, приникает к гриве, пытаясь удержаться — и без чувств сползает на землю. Я бегу за водой в дом, но воины не подпускают меня близко. Они хлопают Серпетиса по щекам, и тот постепенно приходит в себя. Поднимается на ноги, прижимая рукой повязку, под которой наверняка открылась рана.

— Садись в повозку, фиоарна, — говорят ему воины, говорит Мастер, говорю я.

— Нет. — Голос Серпетиса звенит от боли, из прокушенной в который раз губы течет кровь. — Нет, перед лицом наместника я должен появиться верхом.

До города несколько мересов езды, он наверняка истечет кровью. Я ловлю на себе взгляд Мастера и замолкаю, осознав, что шепчу песню успокоения. Он берет меня за руку, крепко ее сжимает и удерживает меня рядом, пока Серпетис предпринимает еще одну мучительную попытку взобраться на коня. На этот раз он правильно распределяет свои силы и вес. Пот льет градом с его лица, синие глаза затуманиваются болью, но он выпрямляется в седле и смотрит на нас взглядом, полным торжества.

— Спасибо за приют, Мастер. Отшельница.

Он отводит от нас взгляд и кивает воинам.

— Я готов.

Они отправляются в путь, почти тут же исчезая под кронами деревьев, и даже стук копыт затихает совсем скоро. Я чувствую, как что-то тянет меня за сердце, как сжимается оно в груди, словно в невидимых тисках. Мастер зовет меня в дом — нужно сменить простыни на постели, где спал Серпетис, и начать готовиться к вечерней заре. Я переступаю порог комнаты, все еще хранящей запах его крови и дыхания, и неожиданно чувствую, что готова расплакаться.

Стол выскоблен и чисто вымыт, и мы садимся вечерничать в полной тишине. За те несколько дней, что с нами провел Серпетис, тишина стала мне непривычна. Так и тянет завести разговор, расспросить Мастера о том, что он видел в темной воде реки на вечерней заре, но я знаю, что он мне не скажет, только посмотрит спокойно из-под нахмуренных бровей и велит молчать.

Мастер ест мало. Пара ложек похлебки, половинка лепешки, испеченной на углях, глоток травяного муксиса, чтобы крепче спалось ночью — вот и вся его трапеза. Мастеру скоро исполнится сто третье Цветение, его тело иссохло и стало легким, как у ребенка. Мне кажется, я могу носить его на руках целый день — и не устану. Он не ходит, а почти летает над землей, заткнув за пояс свою длинную седую косу. Лицо, испещренное морщинами, уже не мужское и не женское — это просто лицо старого человека, лицо халумни — мудреца, точно знающего время своей смерти.

Это знание есть у всех стариков. Магия, которой наделены вопреки желанию даже те, кто ее яростно ненавидит. Даже Мланкин, нисфиур Асморанты, наш правитель и владетель земель от моря до неба и до гор, запретивший магам выходить из вековечного леса под страхом смерти, в день своего сотого Цветения увидит странный и страшный сон. В этом сне откроется ему день и время его смерти. Если проклятия и войны не сгубят его раньше, он тоже станет халумни, и тоже, как и Мастер, познает всю прелесть и весь ужас ожидания конца.

Небытие не страшит Мастера. Звезда его мудрости горела долго, его не забудут. Он не верит в россказни алманэфретцев о богине смерти, которая заберет их сердца с собой, кататься вокруг мира живых на колеснице мертвых. Не слушает тмирунцев, говорящих о сосудах нового начала, в которых звезды умерших будут томиться до тех пор, пока для них не появится место в новорожденном теле. Он знает, что смерть — это конец, и он готов проститься с этим миром навсегда.

Я рождена на севере Асморанты, на краю земель Шембучень. В моей деревне тела не оставляют в лесу на растерзание зверям, не отдают морским чудовищам, плавающим в темных глубинах Первозданного океана. Мы предаем наших мертвых огню, сжигая их на большом костре в центре деревни.

Шембученцы не боятся диких зверей и оружия. Они боятся маленьких червяков-шмису, приползающих в дом на запах смерти.

Эти черви водятся только у нас, в Шембученских болотах, там, где отравленный миазмами воздух колеблется дымкой в оврагах и сводит с ума неосторожных путников. Шмису чувствуют мертвые тела за десятки мересов. Вылезают из своего болота и под землей ползут на запах, пока, наконец, не добираются до цели. Тело, в которое попали шмису, начинает светиться в темноте и ужасно вонять. Оно надувается, пока не становится похожим на огромный пузырь, и потом лопается, выпуская наружу целую кучу маленьких червей.

Если в тело заползет хоть один шмису — жди беды. Шмису приносили с собой мор, мор приносил голод, а голод влек новые смерти, за которыми снова приходили шмису. Червей нельзя убить магией — они слишком малы и многочисленны, чтобы подчиняться. Их можно только призвать — всех разом, все их огромное болотное семейство, тьму и тьму и две тьмы с нею, но я не слышала о безумцах, которые решились бы это сделать. Если шмису выберутся из болот Шембучени, не поздоровится всей Асморанте. Даже Мастер говорит о них с уважением, хоть никогда и не видел. «Маленькие владетели» называет он их. «Маленький народец».

Я надеюсь, меня сожгут раньше, чем шмису начнут есть мое тело. Я — шембученка, я хочу умереть на своей земле. Мастер ворчит, когда я говорю об этом. Он считает, что у меня другая судьба, ведь не зря же на моей шее висит острый зуб тсыя — знак магической клятвы. Меня не пустят обратно в мою деревню с этим знаком. Владетель Мланкин запретил нам выходить из леса до конца его жизни. А жить он собирается долго.

Я чувствую легкое прикосновение к своей руке и понимаю, что задумалась и пропустила слова Мастера мимо ушей.

— Мне нужны растения с дальней поляны, — повторяет он. — Скоро двоелуние. Тебе пора учиться магии зарождения, девочка. Я помню, чему я обещал тебя научить, но и ты обещала быть прилежной.

— Я наберу, Мастер, — говорю я, склонив голову.

Я должна была сделать это еще десять дней назад, но не сделала из-за Серпетиса. В тот день, когда я нашла его, я собиралась пойти на дальнюю поляну за ночными растениями. Но провела весь день у его постели. И все следующие дни тоже, хоть и знала, что до двоелуния уже остается совсем немного. Если я пропущу эти две луны, то смогу научиться зарождению только через четыре Цветения. Будет ли жив к тому моменту Мастер? Он торопил меня, и я подозревала, что нет.

Я собираю со стола посуду и быстро споласкиваю ее в ручье неподалеку от дома. Пение птиц и шелест листвы кажутся такими спокойными. Трудно поверить, что за каких-то два или три мереса отсюда у края леса, на тропе стоят вооруженные воины Асклакина, готовые убить без предупреждения любого человека с зубом тсыя на шее.

Фиуры всех земель Цветущей равнины подчиняются приказу владетеля Асморанты. Среди воинов есть те, кто потерял после запрета своих близких: жен, сестер, братьев, отцов. Закон не пощадил и Мастеров. Каждый обязан был принести клятву верности правителю Асморанты, каждый произносил слова отречения от магического знания, подтверждая слово делом.

Маги не могут лгать, и многие умирали прямо на месте, отказываясь лишать себя единственного, что имело в их жизни значение. Мне повезло, я к тому времени уже была отшельницей и ученицей Отшельника, Мастера, живущего в лесу. В моей семье магией не занимался никто, и я знала, что матери и отцу ничего не угрожает.

Я жила в вековечном лесу уже шесть Цветений, постепенно познавая магию и мудрость Мастера, решившего взять девчонку с разрезанным напополам лицом под свою опеку.

Я наклоняюсь над ручьем и смотрю на свое отражение. Шрама почти не видно, когда я спокойна, и только тогда, когда мной овладевает магический огонь, он вспыхивает яркой красной молнией на моем лице, пересекая его от левого виска и наискосок, до подбородка.

Я не знаю, откуда взялась у меня эта метка. Я пыталась расспросить мать и отца, но они только качали головами.

Однажды еще совсем маленькой я пришла домой с окровавленным лицом. Порез был такой глубокий, что насмерть перепуганная мать взялась зашивать его костяной иглой, но бросила уже после первого стежка, когда я завопила как ошпаренная и стала дергаться так, что игла порвала кожу. Замотав мою голову в тряпки, мать потащила меня к деревенскому магу, рыдая от страха, что я могу умереть уже по дороге. Когда маг снял с меня тряпки, кровь уже перестала течь, и края раны сошлись. Наложив повязку с травами, он отправил нас с матерью домой, сказав, чтобы в следующий раз не отвлекали его по пустякам.

Тот маг умер на костре после пыток, отказавшись присягнуть правителю и лишиться своего дара. Он не разговаривал с любопытными девчонками, и я не успела спросить его, было ли в моей ране что-то магическое, или я просто налетела с разбегу на какой-нибудь камень.

— Девочка! — зовет Мастер.

Я собираю посуду и возвращаюсь в дом. Мастеру нужно расчесать волосы перед сном. Еще светло, и дневные птицы поют свои веселые песни, но для него пришло время отдыха. Я слышу, как он мурлычет себе под нос какую-то песню, и чувствую вокруг себя легкое колебание воздуха.

— Тебе нужно успокоиться, девочка, — говорит Мастер, не глядя на меня.

Он уже расплел свою седую косу и уселся на стул у окна, чтобы мне было лучше видно. Я подхожу ближе и беру из его тонкой руки костяной гребень, и он становится в моей ладони холодным, хотя мое тепло должно было его согреть.

Этот гребень сделан из кости Мастера моего Мастера. Его древняя магия настолько чужда моей, что холод передается из гребня в мои пальцы, и к концу ритуала руки у меня всегда немеют.

— Дай мне свою кровь, — говорит Мастер, вытягивая в сторону морщинистую руку.

Я ненавижу этот момент, но он неизбежен. Острым зубом тсыя я колю себе палец и жду, пока на коже не выступит алая капелька. Я вытягиваю руку ладонью кверху так, чтобы Мастер увидел кровь, и закрываю глаза, представляя себе луг и солнце, и птиц, танцующих в потоках воздуха. Я могу закрыть глаза, но перестать чувствовать не могу. Мастер касается моей кожи губами — и по телу пробегает легкая дрожь.

— Убирай руку.

Я сжимаю ладонь в кулак не раньше, чем она оказывается у меня за спиной. Я — маг крови и воды, а Мастер — маг воды и воздуха. Я могу отравить его, когда готовлю лекарства и яды — одной каплей, крошечной алой капелькой. Чтобы этого не случилось, он каждый день должен принимать эту крошечную капельку смертельного для него яда внутрь. Позволять нашей магии смешиваться. Позволять моей магии чувствовать родство — как ощущаю его я каждый день, когда дышу воздухом, которым он дышит, и стираю одежду, пропитанную его потом.

Без этого он не смог бы ничему меня научить. Без родства в обучении не было бы смысла, не было бы толка.

— Я же сказал тебе успокоиться, девочка, — говорит Мастер, и я понимаю, что снова часто дышу. — Я чувствую твою воду вокруг. Ты слишком много думаешь сегодня.

— Я думаю о том, что случилось с семьей этого мальчика, — говорю я правду прежде, чем он спросит. — Если бы в деревне был маг, он мог бы их предупредить. Может быть, все остались бы живы тогда.

Я провожу гребнем по его жидким седым волосам. Снова. Снова. И снова — бесчисленное число раз в полном молчании, которое говорит мне о том, что Мастер обдумывает ответ на мой не заданный вопрос.

— Они могли прийти из Земель за горой или с побережья, — говорит он наконец. — Вся Цветущая равнина лишилась магии, но за ее пределами никаких запретов нет. Эти люди рискнули напасть на хорошо защищенную приграничную деревню. Они получили отпор, но только после того, как фиур послал туда свои войска. В деревнях еще не отвыкли от магии, они еще чувствуют себя под защитой.

— Ты думаешь, будут другие?

— Другие будут, — говорит он. — Мланкин шесть Цветений сдерживал врагов памятью о былых победах. Владетель забыл, что победы достались ему не только оружием, но и знанием магов. Мы сражались бок о бок с ним и его воинами. Без нас они бы не победили. Асклакин громче всех призывал сжечь непокорных. Он первым и узнает, каково это — сражаться без подмоги.

Я перекладываю гребень из одной руки в другую, сжимаю и разжимаю пальцы, чтобы разогнать застывшую кровь.

Граница, река Шиниру — это ведь совсем недалеко, всего два дня пути на хорошей лошади по тропе вдоль вековечного леса. Фиур Дабин владел клочком земли, но у Шинироса ее много, и много деревень, которые можно разграбить и сжечь. Скоро кончится Цветение и начнутся Холода. Что будут есть лишившиеся крова? Куда пойдут те, кто не успеет построить дом?

Вековечный лес на западе подступает к горам, знаменующим конец Цветущей равнины. На севере он касается краем владения Шембучень, на востоке граничит с Асморой, на юге замирает на обрыве над рекой Шиниру. Любой может найти приют под кронами, но вошедшему однажды трудно вернуться назад. Никому еще не удавалось пройти лес от края до края.

Дом Мастера стоит на неизвестно кем протоптанной древней тропе — иначе до нас никому было бы не добраться. Воины фиура вели лошадей строго по тропинке, зная, что оплошность может стоить им жизни. Сошедший с лесной тропы в вековечном лесу сгинет навсегда, если не знает магии. Шаг в светлый подлесок — и тропинка исчезает без следа. Деревья меняются местами, солнце, стоявшее в зените, через пару шагов может уже касаться краем невидимого горизонта.

Без магического знания в вековечном лесу всех путника ждет погибель.

Рискнут ли потерявшие дом ступить под призрачные кроны? Решатся ли искать защиты у тех, которых сами же выгнали шесть Цветений назад?

— Тебе все-таки нужно успокоиться перед путешествием, девочка, — говорит Мастер. — Завтра не бери с собой еды и по пути до дальней поляны ничего не ешь. Пусть голод очистит твой разум.

Я сдерживаю вздох и благодарю его за совет.

Наместник принимает меня сразу же по приезду. Разогнав домочадцев, он заводит меня в сонную, наливает вина из кувшина, предлагает сесть.

Я опускаюсь на каменный куж, накрытый простым полотном, и, не отрывая от наместника взгляда, жду. Асклакин расхаживает передо мной туда-сюда. Его суровое лицо напоминает мне отцовское. Оно расплывается передо мной, колеблется, как воздух над зажженным факелом.

Сделав глоток, я возвращаю кружку. Ткань рубуши на животе кажется холодной и мокрой, значит, рана снова открылась. Вино только разгонит кровь, сейчас мне оно ни к чему. Я наблюдаю за наместником, не говоря ни слова. Он допивает мое вино, наливает себе еще, довольно крякает, вытирая усы рукой.

— Тело твоего отца предали лесу рядом с деревней, где он умер, — говорит он. — В такую жару мои воины не повезли мертвеца вдоль вековечного леса. Зверье выходит на дороги. После битвы вокруг и так слишком сильно пахло кровью.

Я внимаю. Наместник рассказывает о том, что я уже узнал от той девушки со шрамом на лице… от ее учителя, старика с длинной седой косой и мутными от магии глазами. Воины фиура Асклакина догнали отряд у самой реки. Разбойники, смуглокожие всадники с зазубренными мечами, увели скот, увезли на повозках женщин, способных рожать, и детей. Забрали оружие и урожай. Мужчин убили, как и старых женщин, от которых не было толка. Повозки двигались медленно. Воины наместника настигли разбойников уже на переправе.

Это были не дикари с той стороны реки. У них было много оружия. С ними шли маги, которые нюхали воздух и слушали землю, чтобы не пропустить погоню. Если бы с разбойниками не было женщин и детей, они бы успели уйти за Шиниру. Но наши женщины сопротивлялись и громко кричали. Две или три пытались бежать. Они знали, что умрут, но пытались хотя бы как-то задержать отряд, надеясь на подмогу.

На подмогу, которую должен был привести — и не привел — сын погибшего фиура Дабина, Серпетис.

Я сжимаю руки в кулаки, пока он пересказывает события того дня. Схватка была жестокой, несмотря на явный перевес со стороны сил наместника. Кровь стояла в воздухе как туман. Маги подожгли повозки со связанными женщинами. Огонь был магический. Ожоги — настоящими. Наши женщины терпели до последнего, умоляя воинов сражаться за свободу, и жизнь детей, не бросаясь к ним на помощь.

Разбойников убили всех, их разрубленные тела скормили рыбам. Несколько женщин сгорело, дети были напуганы, скотина сбесилась и с криками бегала вокруг. От моей деревни остался лишь пепел да развалины глиняных домов. Воины довели напуганных людей до ближайшего рыбацкого поселка, где им предложили кров, еду и лекарства. На пару дней, чтобы измученные и напуганные люди могли прийти в себя.

Мне хочется спросить его, что с моей матерью, но я молчу. Наместник отпивает еще вина, его лицо становится красным. Он говорит о том, что из Асмы к нам уже скачет мигрис, волеизъявитель Мланкина, владетеля Цветущей равнины и семи ее земель от моря до неба и до гор. Возможно, мне стоит приготовиться к отъезду. Мланкин может пожелать увидеть меня. Эта деревня была пожалована нашей семье еще его прадедом. Мой отец по молодости был частым гостем в доме правителя, моя мать состояла в дальнем родстве с его покойной женой, син-фирой Лилеин.

Мысли о ее смерти заставляют меня вспомнить о том старике и той девочке с зубом тсыя на шее.

Если бы не они, наместник не узнал бы о случившемся еще долго. Моя деревня стоит вдали от Обводного тракта. Она притулилась в овраге, защищающем нас от ветров зимой и от зноя летом. Мы жили мирно, пахали землю, пасли скот. В последний раз разбойники нарушали границы очень давно, еще во времена молодости моего отца. Но наши маги всегда чувствовали движение ветра и дрожь земли под копытами лошадей. Наши женщины уходили к лесу, мужчины брали оружие с отравленными клинками. Мы были готовы отразить нападение — тогда.

Мы оказались совершенно беспомощными сейчас.

Я не знаю, кто первым увидел разбойников. Я был в кузнице вместе с Демерелис, помогал ей разложить заготовки для подков. Услышав крики, мы выбежали наружу. Я схватил меч, оставленный у входа в кузницу, и через миг Демерелис упала мне на руки, хрипя и выплевывая кровь. Стрела вонзилась ей в грудь.

Я смотрел на нее, не понимая, что вижу перед собой. Оперение было черным с красными точками, и на моих глазах эти точки стали увеличиваться, словно напитываясь кровью из раны в груди Демерелис.

Я увидел отца, он бежал ко мне, что-то выкрикивая на ходу. Повернувшись туда, куда указывала его сильная рука с мечом, я увидел спускающийся в овраг отряд. Человек сорок верховых неслись нам навстречу. Еще десяток стоял на холме и целился из луков.

— Серпетис! — отец подбежал ко мне, вращая глазами. — Серпетис, отпусти ее, она умерла!

Я заглянул в мертвые глаза Демерелис, только сейчас осознавая, что все еще держу ее. Наклонившись, я опустил ее в пыль, повернулся к отцу.

Крики ужаса вокруг нас сменились криками боли в одно мгновение. Разбойники врезались в выбежавшую навстречу вооруженную толпу. Закричали лошади, заголосили женщины, зашлись в визге дети. Я крепче сжал меч, готовый сорваться с места, но отец удержал меня.

— Езжай в Шин! — рявкнул он, хватая меня за плечо. — Скачи за подмогой, они тут просто нас всех у-нич-то-жат!

— Я хочу остаться здесь и сражаться! — крикнул я, едва успев увернуться от стрелы, пролетевшей у самого уха. — Отправь кого-то из женщин, отец, я буду сражаться!

— Это приказ! — отрезал он, глядя на несущихся к нам всадников. — Серпетис, я приказываю тебе волей отца и фиура! Приведи подмогу! Езжай, езжай в Шин!

Он ударом меча вышиб из седла первого врага, повернулся ко второму и, увернувшись от просвистевшего рядом с головой кнута, повторил маневр. Я убил двоих, далеко не так ловко, как он, и едва не лишившись глаза, когда один из разбойников попытался ткнуть в меня боевой отравленной иглой. Вывернув руку, я всадил иглу разбойнику в щеку и, оставив его вопящим от боли, побежал прочь.

Я то и дело оборачивался, надеясь, что отец передумает. Но я уже видел то, что он увидел сразу. Мы были беспомощны против боевой магии и отравленного оружия. Уже шесть Цветений в наши клинки не вливалась магическая сила. Шесть Цветений мы не знали зелий и целебных трав. Мы с рождения были под защитой. Мы не умели сражаться без нее, и теперь погибали.

Я увидел, как отцу всадили в плечо меч, и едва не нарушил его приказ. Я уже был готов вернуться, когда увидел за собой погоню. Не нужно было быть халумни, чтобы понять, куда я бегу. Мне всего-то надо было скрыться за деревьями вековечного леса, и они меня не найдут, даже если пойдут по той же самой тропе. Я припустил со всех ног, надеясь обогнать их, надеясь выбраться из оврага быстрее, чем это сделают лошади.

Я забыл о том, что на стороне врага есть магическая сила.

Один из бросившихся за мной в погоню был магом. Земля ушла у меня из-под ног, когда я почти достиг края оврага, корни, в которые я упирался, скрылись в глубине. Я кое-как сумел выбраться наверх, загребая землю руками и цепляясь за камни, которые так и норовили рассыпаться под пальцами. Перекатившись, я вскочил на ноги, и они уже были рядом.

Длинный зазубренный меч со свистом рассек воздух, разрезая ткань рубуши. Вспоров кожу, кончик меча вонзился в мою плоть, но я не почувствовал боли. Только отпрыгнув в сторону, чтоб увернуться от удара, который должен был снести мне голову, я ощутил ее — и запах крови, мгновенно пропитавшей одежду.

Я взмахнул мечом снизу вверх так резко, что выбил одного из нападавших из седла. Он упал на землю, обливаясь кровью из распоротого живота, и закричал.

 Я застыл на месте всего на мгновение, но этого оказалось достаточно. Удар — и рука налилась свинцом. Я выронил меч и отступил, понимая, что теряю его, но зная, что наклонюсь — и не смогу выпрямиться. Разбойники двинулись на меня, не спеша, улыбаясь зачерненными зубами, сжимая в руках мечи. Тонкие лезвия уже не блестели на солнце. Они были покрыты кровью.

Я слышал, как внизу кричат. Дети. Женщины. Животные. Внизу происходило страшное, и если я не приведу помощь, нас никто не спасет.

Я мог бы умереть, глядя в глаза врагу. Но моя смерть была бы бесполезной. Отец учил меня не отступать перед лицом опасности, но думать, решать самому, когда стоит пожертвовать даром жизни, а когда стоит ее сохранить.

Я принял правильное решение. Я развернулся и побежал. Прижимая руку к животу, спотыкаясь и едва не падая, я рванул к вековечному лесу. Я ступил ногой на лесную тропу, когда под лопатку мне вонзилась отравленная стрела.

— Что с моей матерью? — спрашиваю я наместника, и он пожимает плечами.

— Тебе стоит отправиться в тот поселок. Узнаешь судьбу своих родных там. Но сначала ты должен дождаться мигриса. Я дам тебе место в доме. Ты сможешь сменить одежду. Кто-то из девушек заштопает тебе рану.

Он смотрит на меня, и я знаю, что за вопрос вертится у наместника на языке.

— Я не принес с собой ничего из леса, — говорю я, и Асклакин изображает удивление, которого не чувствует. Я должен это сказать, иначе он прикажет своим людям обыскать меня. — На мне только повязка. Я сожгу ее, когда сменю одежду.

Асклакин подходит ближе и наклоняется, глядя мне в глаза. Я чувствую его смрадное дыхание, но не морщусь и не подаю виду. Наместник обнюхивает меня так, как кошка обнюхивает кусок мяса, прежде чем вонзить в него зубы. Отстраняется, сжимая губы в тонкую линию.

— Я не чувствую от тебя запаха магии, — говорит он, и я едва сдерживаю изумление. Этот пьяница так же далек от магии, как Шин от Асмы. Он подходит к двери и кого-то зовет. — Что ж, Серпетис, тебя проводят. Отдыхай. Набирайся сил.

— Я бы хотел узнать о судьбе своей матери, — говорю я, твердо глядя на него.

Асклакин дергает головой.

— Ты узнаешь. Я пошлю кого-нибудь. Я не знал твоего отца, но слышал о нем.

— Он отзывался о тебе, как о строгом и сильном фиуре, — говорю я правду. — Спасибо за эту услугу, фиур Асклакин. Я отплачу тебе за нее, когда восстановлю свою деревню.

В сонной появляется молоденькая девушка, почти девочка. Она краснеет, поймав взгляд наместника, и я почти рад, что не вижу того, что видит в этом взгляде она.

— Проводи фиоарну в комнату моего брата, Нуталея, — говорит наместник.

Я снова удивлен — на этот раз именем девушки. Нуталея — имя, больше подходящее уроженке степей Алманэфрета, а вовсе не жительнице приречных земель. Что алманэфретка делает в доме наместника Шинироса? Что одна из тех, которым запрещают даже из дома выходить до брачного обряда, делает в сонной мужчины, с которым не связана обетами?

— Пойдем за мной, фиоарна, — говорит Нуталея, и я явственно слышу в ее голосе акцент.

И страх.

Я благодарю фиура, на этот раз за гостеприимство, и отправляюсь вслед за девушкой по коридору. Дом наместника не очень большой, и все комнаты находятся рядом друг с другом. Мы заворачиваем за угол — и вот уже дверь. Я открываю ее и оказываюсь в другой сонной. Похоже, меня здесь ждали. На столе разложены швейные принадлежности, горит очаг, на кровати приготовлена рубуша.

— Наместник сказал, тебе нужно помыться, — говорит позади меня Нуталея.

Я переступаю порог, чувствуя, как тепло комнаты обволакивает мое тело. У очага стоит большой чан с водой, а рядом — корыто, в котором можно искупаться. На столе ждет чаша с каким-то отваром. От нее поднимается пар. Приблизившись, я ощущаю чуть сладковатый запах незнакомых трав.

— Выпей, это поможет тебе обрести силы, — говорит Нуталея, и я оборачиваюсь. Она входит в комнату вместе со мной, закрывает дверь. Ее глаза не отрываются от моего лица. — Что-то еще, фиоарна?

Солнечные лучи скользят по ее смуглому лицу, и я вижу, как оно заливается румянцем, когда она замечает, что и я тоже разглядываю ее.

— Ты хочешь остаться здесь? — спрашиваю я ее прямо.

Она молчит, и я скидываю сначала корс, а потом и рубушу. Девушка не ахает, увидев, что на животе ткань стала алого цвета, не ахает она и когда видит мою рану. Я кладу одежду на камень у стены и осматриваю рану. Отшельница хорошо над ней поработала, и она открылась не полностью. Я разглядываю след от удара по плечу, он выглядит намного лучше. Шрам красный, но скоро потемнеет и скроется за загаром. Я сжимаю зубы при мысли о том, что без магии такие раны так хорошо не заживают, но потом вспоминаю слова отшельницы.

Она говорила, что лечит меня только травами. Она не могла мне солгать, иначе бы сразу лишилась своей магии. Вряд ли она стала бы рисковать своим даром из-за меня.

— Ужасные раны, — говорит Нуталея совсем рядом. — Выпей отвар и садись, я промою их, а потом наложу повязку. Здесь ничего не нужно зашивать. Все исцелится само.

Она касается рукой моего плеча, заставляя меня опуститься на камень. Подает чашу, и я пью. Напиток вовсе не сладкий. Он горький, как смола юмы, которую в детстве мы жевали, чтобы отбелить зубы. Может, в нем она и есть.

Нуталея забирает у меня пустую чашу, берет со стола кусок ткани, набирает в ковш воды из чана. Намочив тряпку, бережно проводит по окровавленной коже, стирая кровь.

— Как зовут тебя, фиоарна? — спрашивает, не глядя на меня.

Ее руки теплые и мягкие, а прикосновения легкие и быстрые. Кто же она такая и кем приходится наместнику Шинироса?

— Серпетис, — говорю я.

— Твои раны очень хорошо заживают, Серпетис. Та, что на спине, уже затянулась. — Нуталея смывает остатки крови с моего живота и быстро и ловко накладывает чистую повязку сначала на эту рану, а потом и на рану на плече. Поднимает голову и смотрит прямо мне в глаза. — Раздевайся. Я помогу тебе помыться.

И я снимаю одежду, и она моет меня, а потом я ложусь в постель и засыпаю, сквозь сон смутно почувствовав, что она ложится рядом.

— Почему твои волосы поседели так рано? — спрашивает Нуталея утром.

Я открываю глаза и вижу, что она сидит на краешке кровати и разглядывает меня. Зачем она осталась со мной? Я не просил ее об этом. Мне точно не нужны неприятности от наместника, чью подругу, похоже, не смущает чужая постель и чужая нагота.

— Ты кажешься молодым, Серпетис. Сколько ты уже живешь?

Я ощупываю повязку, прежде чем ей ответить. Она сухая, как и повязка на руке. Я сажусь на постели, заставив Нуталею подвинуться, разминаю затекшую за ночь шею. Тому, кто всю жизнь спит на соломе, никогда не привыкнуть к мягким пуховым подушкам.

— Мне восемнадцать Цветений.

— Уже мужчина, — смеется она, качая головой, и протягивает руку, чтобы коснуться моего бедра. Взглядом я останавливаю ее движение, и рука повисает в воздухе. В глазах Нуталеи я вижу обиду. — Тебе было неприятно рядом со мной, Серпетис?

Я вижу, что моей одежды нет. Видимо, наместник отдал приказ постирать ее. Для меня приготовлена другая, и мне это не нравится. Как будто Асклакин нарочно заставляет меня принимать свои милости, чтобы сделать должником.

— Где моя одежда?

— Она еще не высохла, — отвечает она. — Я принесу ее позже. Я почистила твой корс, постирала в ручье рубушу. Фиур дал тебе рубушу и корс своего сына. Он одного возраста с тобой.

— Хорошо, — говорю я, чувствуя, что болтовня Нуталеи меня уже утомляет. — Иди. Передай фиуру, что я к нему зайду, когда оденусь.

В глазах ее плещется гнев, но она не позволяет себе резких слов. Только кивает и выходит, забрав с собой старую повязку, которую обещает сжечь в огне кухонного очага. Я почти не обращаю на ее слова внимания. Уже утро, а значит, скоро приедет мигрис. Мне лучше быть готовым.

Я сажусь на постель и одеваюсь. Свободные штаны-сокрис с широким кушаком, серая рубуша с длинными рукавами — из добротного материала, ладно скроенная, сшитая для сына наместника, а вовсе не для незваного гостя, принесшего дурные вести. Все мне почти впору. Я умываюсь водой из чана и провожу мокрой рукой по волосам. Наместник наверняка уже проснулся, и мне стоит навестить его.

Я распахиваю окно, впуская в комнату воздух. Ветер доносит до меня разговоры болтающихся поблизости людей. Они произносят слова так же, как произносят их дома. На какое-то мгновение мне кажется, что в своей деревне. Всего лишь мгновение — а потом дверь позади открывается, и голос фиура возвращает меня в настоящее.

— Мигрис прибудет вечером, фиоарна. Я хочу, чтобы ты поел со мной в моем доме.

Я оборачиваюсь. Асклакин стоит в дверях и говорит со мной, но взгляд его мечется по сонной, как будто пытается что-то отыскать. Вот он задерживается на смятой постели. Становится острее.

— Девушка... оставалась здесь на ночь? — спрашивает фиур, переводя взгляд на меня. Его голос чуть заметно дрожит, но я бы не заметил этой дрожи, если бы не прислушивался. — Ответь, она была с тобой?

Я с трудом подавляю гнев, но из голоса изгнать его все равно не удается.

— Я ценю твое гостеприимство, фиур, но допрашивать меня даже ты не имеешь права.

Асклакин делает вид, что смущен, хотя глаза говорят о том, что мои слова его злят.

— Эта девушка мне, как дочь, — говорит он. — Я беспокоюсь о ее судьбе.

— Это благородно, — говорю я так, словно верю ему.

Теперь у меня не остается сомнений насчет отношения наместника к Нуталее. Они делят постель — его преувеличенно бодрый голос, его бегающий взгляд говорят мне об этом. Я жалею о том, что позволил этой девке остаться здесь, но вчера я слишком устал и вымотался. Я провалился в сон, едва коснулся головой этой неудобной подушки.

— Мне понятно твое беспокойство, фиур, — продолжаю я, чувствуя легкое раздражение оттого, что оказался впутанным в постельные дела этого старика. — Девушка оставалась здесь, но по собственной воле. Можешь спросить ее.

Глаза его наливаются кровью, но я еще не закончил.

— Я клянусь памятью отца, что не тронул ее и пальцем.

Наместник хочет спросить что-то еще, но я уже сыт этой игрой. Я отхожу от окна, беру с постели корс и поворачиваюсь к Асклакину.

— Я готов идти.

— Как тебе платье моего сына? — спрашивает он.

Я понимаю намек — я должен был сразу поблагодарить его, но от раздражения забыл это сделать.

— Оно отлично сшито, — говорю я. — Я снова у тебя в долгу, фиур.

Асклакин довольно прищуривается, разворачивается и выходит из сонной. Я следую за ним, хоть он меня и не позвал. Я не знаю, когда приедет мигрис. Он наверняка останется на ночь после дороги, и мне предстоит вернуться в эту комнату и в эту постель.

Мы проходим по коридору мимо сонной наместника, где он встретил меня накануне, и идем дальше. Сегодня я уже обращаю внимание на то, что вчера из-за боли и усталости пропустил. Мне не приходится, разглядывая, замедлять шаг — наместник не торопится, идет медленно и степенно. Даже слишком медленно, как будто надеется наткнуться на кого-то по пути.

Но в доме тихо. Лишь на улице слышны голоса, и среди них колокольчиком заливается голос Нуталеи. Я отмечаю это — и тут же выбрасываю образ девушки из головы. Я уже потерял к ней всякий интерес.

Дом наместника построен из камня, но полы в нем деревянные, и половицы тихонько скрипят под нашими ногами. Сонные расположены только по одну сторону коридора, их окна открываются на конюшню и курятник. В городах северного Шинироса такие постройки не редкость, но на юге, ближе к реке, города либо бедны, либо вообще зачахли, превратившись в большие деревни, и каменные дома там встречаются нечасто.

Новые дома сейчас строятся из глины, которой по берегам Шиниру в избытке. Древесины достать в тех краях не составит труда, вот только вряд ли кто-то рискнет срубить в вековечном лесу даже ветку. После того, как туда согнали всех магов, он был объявлен запретным, а его древесину стали называть проклятой. Говорили, что маги наложили на нее особые чары, и теперь могут подчинять себе тех, в чьих домах есть хоть чахлая веточка, хоть бревнышко из вековечного леса. Многие не верили этим россказням, но были те, кто отказывался входить в дом, если видел там хоть одну деревяшку.

Видеть дерево в доме фиура Шинироса было странно, но я не думал, что Асклакин играет с судьбой. Скорее всего, заказал древесину где-то на севере. Вековечный лес был самым большим, но не единственным лесом в Шиниросе. Правда, кое-кто говорил, что магам подчиняется все деревянное. Но отец считал эти слухи глупыми. Так недолго дойти и до воздуха, властью над которым маги тоже обладают. Назвать его проклятым не составит труда, только вот что же делать с теми, кто им дышит?

Асклакин останавливается перед запертой дверью в самом конце коридора и открывает мне дверь. Это кухня. Жарко горит очаг, кипит вода в подвешенном над ним котелке. На чисто выскобленном столе — еще котелок, поменьше. В нем аппетитно дымится каша, как видно, только что снятая с огня. Приставленная к кухне работница возится на столе у окна с тестом, что-то заворачивает в вырезанные из него маленькие квадраты. Она не оборачивается, и Асклакин не делает ей замечания. Он вообще ведет себя так, словно мы тут одни. Я не знаю, хорошо это или плохо. Своих работников отец приучал к порядку, иногда поднимал на них руку, часто покрикивал. Я вырос с осознанием того, что работник должен уважать своего хозяина, хотя бы за то, что тот дает ему кров и еду за его труд. Отец сам выбирал работников, сам ездил в Шин во время большой ярмарки перед наступлением Холодов. Мне говорил, что еще рано, что не набита рука и не навострен глаз.

В эти Холода мы должны были ехать в Шин вместе.

— Садись, фиоарна, — говорит Асклакин, первым усаживаясь на длинную деревянную лавку.

Мы утренничаем. Каша наваристая, в ней много мяса и масла, она даже слишком жирная для меня. Наместник заводит разговор ни о чем, говорит о Шиниру, которая только недавно вошла в русло после половодья, о своем сыне, который должен скоро откуда-то вернуться, о том, как беспокоит его угроза на границе.

Женщина забирает у нас пустые блюда и черпаки. Ее смуглое лицо ничего не выражает, испачканные мукой руки двигаются почти лениво. Наместник не замечает ее, но она и сама, кажется, витает мыслями где-то в другом месте. Поставив перед нами чаши и наполнив их вином, она возвращается к тесту и начинает закидывать наполненные начинкой квадратики в кипящую воду.

— Вино шиниросское, из Веркшин, — говорит наместник, причмокивая. — Все-таки у нас оно самое лучшее.

Я не пробовал вина из других мест, потому только киваю и осушаю чашку.

— Я намерен проехать по городу сегодня, заглянуть на рынок за гиржей, — говорит наместник, имея в виду часть дохода, которую в больших городах наместник собирает с рынков и ремесленных домов для собственных нужд.

В нашей деревне гиржу не собирали. Ремесленники были наперечет: кузнец, скорняк, гончар, травник, шорник. Отец просто брал то, что ему было нужно. Демерелис как раз собиралась сделать подковы для одной из отцовских кобыл, когда на нас напали.

Я снова думаю о нападении. Разбойники заставили наших лошадей сбеситься — но этого бы не случилось, если бы шорнику и кузнецу помогали маги.

Чары в узде и подкове были обычным делом еще шесть Цветений назад. Кровь хозяина. Волос лошади. Маг смешивал все в ступке, потом что-то шептал — и одну половину смеси выливал в расплавленное железо, из которого кузнец делал подкову, а остатками хорошенько мазал узду. Лошадь слушалась хозяина, как ребенок — свою мать. Кони не бросились бы врассыпную, не стали бы топтать своих хозяев, если бы с нами была магия.

Я не хочу об этом думать, но мысли сами лезут в голову. Резко поставив чашу на стол, я поднимаюсь. Асклакин удивленно смотрит на меня, а кухонная даже не вздрагивает — так и стоит спиной к нам, помешивая черпаком с длинной ручкой варево в котелке.

— Если ты не против, фиур, я хотел бы пройтись по городу, — говорю я.

Он только пожимает плечами. Сбор гиржи — дело почти личное, да и не было прямого приглашения, так что это не отказ.

— Как угодно, фиоарна. Только не заблудись. — Фиур усмехается, но по-доброму. — Город у нас большой.

— Твой дом все знают, — говорю я. — Если потеряюсь — доведут.

Я выхожу из кухни, оставив наместника допивать свое вино. Начинать трапезу нужно с хозяином дома, но заканчивает ее каждый сам — так заведено еще с древних времен, и этот обычай в Шиниросе еще соблюдается.

Отец в меру сил пытался научить меня этим тонкостям. В Асморе, говорил он, традиции уже почти не чтут. Едят после заката, пьют вино с гостями допьяна и не хранят верность обетам. Но Шинирос слишком стар, чтобы меняться и изменять себе. Слишком близок к нам вековечный лес, и маги, которые жили и умирали всегда по своим традициям, и потому мы чтим и помним обычаи предков, живших за сотни Цветений до нас.

Мне нечего с собой брать. Я бы зачерпнул из колодца воды, но фляжка моя осталась дома, в деревне, которой больше нет, и я не хочу просить Асклакина еще об одной милости.

— Куда-то собрался, фиоарна? — окликает меня на выходе голос Нуталеи.

Я делаю вид, что не заметил, и, распахнув плетеную дверь, выхожу на улицу.

Я не знаю, сколько пришло времени, не знаю, как долго лежу здесь, на пропитанных кровью и потом простынях из тончайшего оштанского полотна. Волосы спутаны и мокры, на губах — язвы, а в сердце — бездна, наполненная до краев невыносимой болью.

Я плачу без стонов и крика. Глотаю слезы, чтобы не увидели сонные девушки, то и дело взбивающие подушки и прикладывающие мокрую тряпку к моему лбу. Лихорадка жжет меня огнем, спекая внутренности в один кровавый комок. Глупые тряпки и глупые девки. Они не помогут, потому что ничто во всей Цветущей равнине не может погасить огонь магии, горящий внутри меня.

Сегодня все стало намного хуже. Мне кажется, я уже слышу вдали звон колокольчиков — верный признак того, что смерть на пороге. Колокольчики укажут путь моей звезде жизни, когда я умру. Она покинет меня и отправится во тьму, туда, где гаснут другие звезды. Но я не хочу отдавать свое молодое тело земляным тварям. Не хочу закрывать глаза и уходить в вечную тьму, которую только в самом конце времени озарит вспышка нового рождения.

Я хочу ласкать своего мужа, хочу ощущать рядом с собой его сильное тело, хочу растить сына, хочу родить еще детей.

Я пытаюсь убедить себя в том, что я сильная. Инетис, дочь тмирунского наместника, жена правителя Асморанты, мать его младшего сына, не привыкла отступать перед трудностями. Отец говорил, что я похожа на него. Такая же добрая и светлая, острая как зуб тсыя, искренняя, как полная луна Чевь. Я не могу умереть, не дожив до конца двадцать шестого Цветения.

Я должна бороться.

Закрыв глаза, я чувствую, как тело покрывается липким потом. Губы у меня потрескались от жара, и я больше не могу говорить — только шептать — и не могу плакать — только хныкать и стонать от боли, разъедающей плоть.

Мне больно. Мне страшно.

В комнате пахнет моим телом, немытым, грязным, горячим. Мланкин не заходит сюда со вчерашнего дня. Он суеверен, он боится лихорадки. Травники наверняка сказали ему, что я умру. Лихорадка сожжет меня дотла. Меня понесут к лесу, чтобы похоронить, и мое тело рассыплется в пепел уже по дороге.

Я, Инетис, стану горсткой золы, и все потому что не сдержала слова, данного давным-давно своему Мастеру. Я обещала хранить магическое знание, даже когда стану женой правителя Цветущей долины. Обещала не отрекаться от магии и передать свои знания ребенку, которого рожу от Мланкина.

Я не смогла.

Мланкин ненавидит магов. Его отец умер от лихорадки, и маги не смогли исцелить его. Первая жена и мать наследника, прекрасная Лилеин, отравилась магическим питьем, которое должно было вернуть ей здоровье после женского недомогания. Она упала на пол прямо в кухне, сделав один-единственный глоток, и долго корчилась в судорогах, изрыгая из себя кровь и черную флегму, пока Мастер, приготовивший питье, бестолково бегал вокруг и что-то бормотал. Слюна изо рта прекрасной Лилеин капала на пол и застывала блестящими черными лужицами. Я видела эти лужицы. Они до сих пор там, хотя прошло уже шесть Цветений.

Блестят. Пугают. Напоминают.

Шесть Цветений назад своим указом Мланкин объявил преступной магию по всей Асморанте. Мастерам запретили появляться в городах, запретили открытое колдовство под страхом немедленной смерти. Любой горожанин мог донести на своего соседа, если заподозрит его в применении магии. Лгать маги не могли. Они признавались во всех своих темных делах, хоть и знали, что обрекают себя на смерть.

И умирали.

Мланкин казнил самых сильных и дерзких. Он заставил меня ходить с ним, смотреть на эти казни. Я видела знакомые лица, слышала знакомые голоса. Маг, который заговорил мой молочный зуб, умирал дольше остальных. Его сварили живьем в маслах, которыми натирают больные суставы. Некоторых магов заставляли выпить приготовленный ими же яд. Кого-то просто обезглавливали и сжигали голову на огне, чтобы никакой другой маг потом не смог вернуть убитого к жизни.

Я упала в обморок на первой казни. Спустя четыре Цветения, когда непокорных магов в землях Асморы уже осталось немного, и казни перестали быть каждодневными, я научилась сдерживать себя. Я ходила смотреть их даже беременной, хоть Мланкин и не заставлял меня тогда. Потому что боялась увидеть — и одновременно пропустить — смерть своей матери.

Теперь я почти жалела о том, что ее не казнили.

Кто-то вносит доску с едой. Я чувствую запах свежего хлеба, жареного мяса, но рот не наполняется слюной, хотя я не ела уже два дня. Я слишком слаба. Слишком устала.

— Тебе нужно поесть, фиуро, — говорит сонная, и я узнаю голос Сминис. Она приехала со мной из Тмиру, и она — единственная, кто еще называет меня фиуро, хотя уже шестое Цветение я — жена правителя, син-фира, а не просто дочь наместника. — Давайте же. Старая Сминис старалась для тебя.

Я открываю слезящиеся глаза и гляжу на нее. Она строго смотрит в ответ, смуглое лицо кажется почти черным в полумраке комнаты. На доске в углублении лежит хлеб, в своих углублениях стоят миска с мясом в соусе из трав и кувшин с молоком. Плотные стебли зеленого лучка так и ждут, чтобы я впилась в них зубами.

Я пытаюсь сглотнуть, но не могу.

Сминис ставит доску на каменный постамент у кровати. Она глухо стучит, и этот звук заставляет меня поморщиться. В моем прежнем доме, в Зусе, все было из дерева. Мланкин не любит дерево, потому что дерево можно заговорить. Ему можно приказать рассыпаться в пыль, вспыхнуть или сгнить. Холодному асморскому камню магия не страшна. Даже самые сильные Мастера не могут властвовать над ним. Мланкин поместил меня в эту каменную клетку, чтобы спрятать от магии.

Но она нашла меня. Все равно нашла.

— Давай-ка попьем молочка, — говорит Сминис, наливая из кувшина в глиняную кружку. — Тебе нужно пить. Ты горишь, фиуро. Огонь жжет тебя. Вода поможет его погасить.

Она ставит кружку рядом с кувшином и поворачивается ко мне. Синие глаза мягко смотрят на меня. Полная смуглая рука обхватывает меня за плечи и легко приподнимает, пока другая рука укладывает подушки повыше.

— Попьем молочка, фиуро.

Я покорно киваю, хотя знаю, что затея это бесполезная. Сминис подносит кружку к моим губам, чтобы я сделала глоток. Молоко холодное, но, попадая на мои губы, оно закипает, вспенивается и чернеет. Я не могу его проглотить, это больше не молоко, это пленка свернувшегося жира. Сминис качает головой и отставляет кружку прочь. Она вытирает мне губы и пробует снова. Я снова жадно приникаю к кружке, чтобы со стоном отстраниться, когда горячая пена обжигает мне рот.

— Я.. не… — это все, что удается выдавить из себя. В горле словно засели дзуры — противная мошкара, которая в Цветение вьется в комнатах и набивается в глаза и рот. — Не… мо…

Сминис отставляет кружку и качает головой. Мы пробуем мясо — и куски чернеют и обугливаются, стоит лишь прикоснуться к ним языком. Я жую лук, и он скручивается в твердую соломку у меня во рту. Я не могу ничего проглотить, я не могу выпить даже глоток воды. Лихорадка жжет меня изнутри. Она превратит меня в пепел, и с этим ничего нельзя сделать.

Ничего.

— Уй… ди, — прошу я, когда сил больше не остается. — Все… Не мо… гу.

Сминис долго смотрит на меня, и в глазах ее я вижу слезы.

Да, милая моя, да. Твоя хозяйка скоро умрет, но ты не печалься. Хозяин найдет себе новую жену, еще красивее, еще моложе и без магии. И она станет матерью его новых детей и мачехой наследнику и моему несчастному маленькому сыну. И они будут жить, пока звезда жизни не покинет их тела.

А я умру.

Сминис забирает еду. Я знаю, что она не выбросит ее, съест сама и поделится со своей дочерью, косоглазой Рушунин. Рушунин и Сминис не бросят моего сына, когда его мама умрет. Они не позволят новой жене отца обижать его.

Я закрываю глаза. Попытка поесть совсем меня истощила. Сердце под тонкой рубушей бьется все тяжелее. Словно пытается продраться сквозь накатывающий жар, словно пытается выгнать из себя закипающую кровь.

Тук. Тук. Тук.

Тук. Тук. Тук.

Я слышу, как где-то снаружи плачет ребенок. Ржет лошадь. Смеется какой-то мужчина. Лает собака.

Эти люди останутся живы, когда я умру. Эти животные даже не запомнили меня, и им все равно, чья рука кинет кость и нальет воды рано утром.

Тук. Тук. Тук.

Я слышу чьи-то шаги по коридору, и, открыв глаза, замечаю, что наступил вечер. Я и не заметила, как уснула. В последнее время сон и явь часто мешаются в моем рассудке, и я теперь даже не знаю, кормила ли меня старая Сминис, или мне это приснилось. И только легкий привкус сгоревшего молока на губах говорит мне, что это все-таки было на самом деле.

Я гляжу в потолок и слушаю, как приближаются шаги. Они торопливые, и вот я уже различаю их. Идут двое. Одна поступь — тяжелая, мужская. Вторая пара ног семенит. Это или женщина, или ребенок, и неожиданная мысль закрадывается ко мне в голову, заставляя усталое сердце наполниться надеждой.

Может быть, мой мальчик пришел навестить меня? Мой Кмерлан, мой фиоарна, мой сынок. От меня ему достались лишь темные кудрявые волосы, глазами же, черными как ночь, и носом, вздернутым кверху, он пошел в отца. И характер у него отцовский, твердый, решительный. Он будет хорошим воином. Хорошим помощником своему отцу.

Мланкин уже начал учить сына держаться в седле и стрелять из лука. И ненавидеть магию. Кмерлан презирает колдовство так же сильно, как и его отец. И по приказу отца не заходил в мою комнату с тех самых пор, как во мне вспыхнуло магическое пламя.

Я не виню его.

Я так надеюсь, что это он.

Шаги приближаются, и вот уже в комнате с факелом в руке появляется мой муж. Мланкин, правитель Асморанты, владетель Асморы и семи земель Цветущей равнины: Тмиру, Шинироса, Хазоира, Северного и Южного Алманэфрета и области Шембучень. Он красив и статен, мой муж. Заплетенные в косы светлые волосы блестят в свете факела, и я вспоминаю наши ночи на хозяйском ложе и свои руки, перебирающие тяжелые пряди. Все это кажется таким далеким.

Все это не вернется никогда.

Муж ведет за руку мальчика в легком ночном одеянии, и я чувствую, как быстро-быстро бьется мое сердце. Мой сын. Мой сын пришел меня навестить.

Я пытаюсь изобразить улыбку, но она, должно быть, ужасна. Сын вздрагивает и отводит глаза, хоть и пытается тут же взять себя в руки. Его отец тоже еле заметно сжимает губы, глядя на меня. Мне хочется обнять их — и одновременно закрыть лицо руками, чтобы они не видели меня такой.

— Сминис сказала, тебе стало хуже, — говорит Мланкин. — Она сказала, что лихорадка уже подбирается к твоему сердцу. Я вижу черные пятна на твоем одеянии. Завтра или послезавтра ты умрешь.

Он не щадит меня, потому что знает, что в случившемся виновата я сама. Но я устала, мне страшно и больно, и я хочу пощады. Я прошу о ней своим взглядом, умоляю, молча закусив губу и не отводя от мужа глаз.

— Сын пришел попрощаться с тобой, — говорит он, кладя руку Кмерлану на макушку. — Мальчик должен увидеть свою мать живой, чтобы сказать ей последнее слово.

Мланкин чуть подталкивает мальчика вперед, и тот несмело подходит к кровати. Моя рука лежит так, что он может ее коснуться. Я шевелю пальцами — легкое, еле заметное движение — но он его не замечает. Кмерлан останавливается рядом, замирает, глядя на меня.

— Прощай.

Его глаза наполняются слезами, и он начинает моргать, часто-часто, чтобы скрыть их, чтобы спрятать то, что он — и его отец — считают слабостью, не достойной фиоарны. Я тоже готова заплакать, но не могу. Так и смотрю на него, чувствуя, как щиплет глаза жар, как катится по лицу, тут же испаряясь, пот.

— Про… — выдавливаю я. Язык отказывается подчиняться, но я делаю над собой гигантское усилие и договариваю слово до конца. — Щай.

На имя сына меня уже не хватает.

Кмерлан разворачивается и смотрит на отца. Наверное, ему неприятно находиться рядом со мной. От меня пахнет потом и грязью, пышет жаром. Я уже некрасива, и я уже почти не его мать, не смеющаяся полногрудая женщина с нежными руками и пышной гривой темных, таких же, как и у него, кудрей. Я — существо на пороге смерти. Он простился со мной и готов оставить навсегда.

— Я приставлю к тебе Сминис. Она хотела остаться до конца, — говорит Мланкин.

— Сес… Сес… — выдавливаю я.

Он сжимает зубы так, что я слышу их скрежет. Я спрашиваю о своем Мастере, о матери моей магии, о проклятой Сесамрин. О той, которая и сделала меня такой. О той, которая могла бы снять проклятие — даже сейчас, даже сегодня, даже теперь, когда я лежу на постели, и пламя бьется внутри меня, готовое вот-вот вырваться наружу.

— Не произноси это имя вслух, — шипит Мланкин. — Не говори о магии в этом месте. Здесь ее и так из-за тебя слишком много.

Я смотрю на него так долго, что он отводит взгляд.

— Нет, — я не задавала вопроса, но мой муж отвечает. — Мы не нашли ее. Мои люди опасаются заходить в вековечный лес, но отряды воинов охраняют все тропы. Если она заявится туда, мы ее схватим. Она не сможет скрываться вечно.

Я слышу, как снова колотится мое сердце. Муж отступает в полумрак и вздыхает, еле слышно, так, что я едва могу уловить этот вздох.

— У тебя нет вечности, Инетис, так что надежда слабая.

Я сжимаю в пальцах край одеяла. До боли, до крови прикусываю губу, понимая, что эти слова — больше, чем просто слова. Мланкин отнимает у меня надежду на спасение. Он уже не считает меня живой.

Он простился со мной, хоть и не сказал «прощай».

— Если твоя мать жива, ей лучше появиться как можно скорее, — говорит мой муж.

Он уходит, не сказав больше ни слова. Сын уходит вместе с ним, не глядя на меня, ни разу не обернувшись. Свет факела они уносят с собой, и вот уже комнату наполняет тьма. В ней копошатся тени. Прячутся бесплотные создания. Слышатся странные звуки.

Я боюсь темноты, но теперь я совершенно беспомощна перед ней. Я не знаю, что делать. Я не могу кричать, не могу двигаться, я задыхаюсь в объятьях мрака, все крепче сжимая губы и все сильнее зажмуриваясь — и мысленно прося о помощи.

Кто-нибудь. Пожалуйста. Пожалуйста, не оставляйте меня одну. Только не сейчас, когда я стою на краю вечной тьмы. Только не сейчас, когда звезда жизни готова покинуть меня.

— Я уже и не думал, что мы свидимся, сестра, — говорит совсем рядом мужской голос, и я открываю глаза. Вокруг никого нет, только тьма, но теперь я чувствую в ней аромат цветов мозильника и узнаю его. Так пахнет маг, спрятавшийся от людских глаз заклятием тени. Сесамрин. Так часто пахла Сесамрин, но этот запах принадлежит уже давно не только ей.

— Ци…

— Не называй моего имени. — В темноте комнаты есть одно особенно темное пятно, и сейчас оно движется, придвигаясь ко мне. Я хочу кричать, хоть и знаю, что это всего лишь мой брат. Мне страшно, мне так страшно. — Не бойся меня, Инетис. Я не хочу причинить тебе вреда.

— Я… про…

— Ты проклята? Да, я знаю. Я знаю это. Я чувствую, как бьется в тебе магия. — Цилиолис подходит еще ближе, но я его все равно не вижу. Мозильник, которым натерта кожа моего брата, скрывает от меня его облик, а запах затуманивает взгляд. — Я просил тебя не отрекаться от магии. Я ведь просил, сестренка. Из любви к мужчине ты стала такой, Инетис. Ты сама обрекла себя на смерть.

Я слышу в темноте грустный вздох.

Цили гладит меня по руке, и я чувствую, как от его кожи по моей коже бежит тонкий ручеек прохлады. Он кладет невидимую руку мне на лоб — и лихорадка прячется внутрь, уходит, скрываясь в глубине. Мне становится лучше. Мне становится намного лучше, и я плачу, и настоящие слезы текут по моим щекам.

— Ты… бросил меня.

— Я ушел не потому что испугался или возненавидел тебя, Инетис. Я хотел найти мать в вековечном лесу, чтобы привести ее сюда. Я хотел тебя спасти. Найти способ.

— Спос… способ? — впервые за долгое время я могу произнести целое слово. — Но разве… разве твой Мастер... не мо… жет?

— Такие проклятия снимает только тот, кто их наложил. Ты ведь знаешь это.

Цили продолжает гладить меня по руке. Я разлепляю ссохшиеся губы и прошу его подать мне воды. Кувшин стоит возле кровати, и мне плевать, что этой водой служанки омывают мое тело. Я чувствую, что могу пить, и что вода не закипит у меня во рту, если прямо сейчас я сделаю глоток.

Цилиолис поднимает кувшин. Это выглядит странно — он парит в воздухе прямо передо мной, плавно покачиваясь вверх и вниз.

— Я добавлю в воду трав, — говорит он. — Вот так лучше.

Вода горьковатая на вкус, когда я пробую ее, но это — самая лучшая вода в мире. Я пью ее так жадно, что она течет у меня по подбородку. Я готова пить и пить, и пить, пока не осушу весь кувшин, но он вдруг уплывает в сторону и скрывается в темноте.

— Слишком много. Не нужно. Вода покинет твое тело слишком быстро.

Слова Цили кажутся мне почти жестокими. Я протестующе ворчу, но он непреклонен.

— Инетис, я не снял проклятие.

Брат убирает свою руку, и уже через пару вдохов она возвращается — лихорадка, готовая с новыми силами пожирать мое тело. Боль и жар кажутся невыносимыми после нескольких мгновений прохлады, и вот уже я извиваюсь на постели, прикусывая губы, чтобы не закричать.

— Пожалуйста, — задыхаясь, шепчу я. Пальцы мои скребут по одеялу, пытаясь нащупать руку Цили, но его уже нет рядом со мной. — Помо… ги. Помо… ги.

— Я не могу помочь тебе, Инетис, — говорит он, и сквозь волны боли его голос доносится до меня откуда-то издалека. — Я пришел сюда сказать, что наша мать умерла. Сесамрин убили, когда она попыталась применить магию, еще в прошлые Холода. Думаю, твой муж знал об этом. По его приказу ей отрубили голову перед тем, как предать огню.

Я слышу слова, но почти не понимаю их смысла. Мой Мастер умер. Моя мать, женщина, наложившая на меня самое сильное проклятие — родительское проклятие, умерла, а значит, не сможет его снять.

— Ты знаешь, что это значит, сестра. — Но я не знаю. Я просто лежу и слушаю свое дыхание, пока внутри бьется в безумном припадке отчаяния Инетис, молодая и красивая женщина, которая очень не хочет умирать. — Инетис.

Мне нет спасения. Нет спасения. Нет.

— Инетис.

Я закрываю глаза, ненавидя Цили, ненавидя его голос и то, что он жив. Это несправедливо. Я не должна лежать на постели, чувствуя, как превращается в пепел моя кровь. Я должна прожить долгую жизнь, вырастить Кмерлана и умереть в окружении его детей.

— Инетис! — Цили касается меня, и я слышу, как втягивает он воздух сквозь зубы. — Как же ты горяча. Я словно положил руку на угли.

Мне сразу становится легче, но я готова закричать при мысли о том, что, когда он уберет руку, жар вернется.

— Послушай меня. — Я открываю глаза, глядя во тьму прямо перед собой. — Ты ведь знаешь, родительского проклятья не снять. Оно должно было настигнуть тебя на пятый день пятого Цветения твоего сына. Оно настигло тебя.

— Я пыталась… — начинаю я, но он прерывает меня.

— Нет. Ты не смогла бы ничего сделать. Даже каменный мешок, в который тебя посадил твой муж, не сможет защитить тебя. У тебя только один выход, Инетис, и ты знаешь, какой. Вернуться к магии.

Я чувствую другую его руку, она нащупывает мою ладонь и кладет в нее какой-то продолговатый предмет.

— Это зуб тсыя, — говорит Цилиолис, и я вздрагиваю. — Я принес его тебе, чтобы ты сделала то, что должна, и спасла себя от смерти.

— Мланкин…

— Он поступит так, как велит ему его долг. Он изгонит тебя. Магия под запретом, и он не снимет запрет ради тебя, и ты это знала, когда отдавалась ему в ту первую ночь, — говорит он резко.

— Нет…

— Но ты будешь жива! — восклицает Цили. — Ты уйдешь в вековечный лес к другим магам, и ты будешь жива!

Но я мотаю головой.

— Я не увижу сына… мужа…

Цили отнимает руку, и боль заставляет меня закричать, настолько она сильна. Брат тяжело дышит. Его легкие шаги удаляются от постели в направлении окна.

— Инетис, или так, или ты умрешь, — говорит он.

Зуб тсыя жжет мою сухую кожу, но я не могу заставить себя сжать пальцы, не могу принять этот знак магической клятвы, которую однажды нарушила во имя любви.

Я слышу, как кто-то приближается, и темнота вдруг оказывается рядом со мной. Цили торопливо забирает из моей руки зуб и отступает к окну, становясь невидимым. Шаги ближе, и вот уже пламя факела разгоняет мрак, и я вижу перед собой встревоженное лицо Сминис.

— Фиуро, ты кричала?

Я молчу, только закрываю глаза.

— Старая Сминис пришла, чтобы побыть с тобой, — говорит она, проходясь прохладной мокрой тканью по моему лицу и рукам. — Старая Сминис будет с тобой рядом до конца.

Терпкий запах мозильника становится сильнее, и я открываю глаза, чувствуя на себе взгляд скрытого чарами Цили.

Я знаю, что стоит мне дать ему знак — моргнуть или что-то сказать, или пошевелиться — и он вернет мне зуб тсыя, чтобы я могла снова принять магические обеты.

— Ах, как жалко мальчонку, — вздыхает про себя Сминис.

Мысль о сыне и заставляет меня сделать то, что я должна.

Я проскальзываю мимо подслеповатой старухи и покидаю покои Инетис.

Пот и грязь. Грязь и пот.

Вонь ее тела настолько сильна, что преследует меня еще долго, заставляя морщиться и подносить к носу пучок мозильника, который я на всякий случай держу в кармане плаща. Она смердит, как протухший кусок мяса, пролежавший под палящим солнцем несколько дней. Это не запах умирания. Она уже мертвая, и только остатки магии поддерживают в ней жизни.

Пот и грязь. Грязь и пот.

Но их надолго не хватит.

Даже в разгар Жизни ночь в Асме всегда холодна. Я кутаюсь в плащ и зеваю, проходя мимо полусонного воина у дверей дома. Он чувствует запах мозильника и начинает оглядываться. Мланкину следовало бы научить своих защитничков распознавать такие запахи. По-хорошему, ему бы сейчас тревогу бить, вопя на всю Асму о том, что в дом владетеля проник маг, но воин только перекладывает меч из одной руки в другую и пристально вглядывается в темноту.

Ну-ну, давай, разгляди меня за самыми сильными чарами невидимости.

Я оглядываюсь на окна сонной, в которой лежит сестра. Там снова темно, видимо, старуха ушла, оставив Инетис в одиночестве. Надеюсь, она не станет тянуть. Все, что ей нужно — вонзить зуб тсыя себе в ладонь и напоить его своей кровью. Инетис отказалась от магии добровольно, и, если в ее сердце все еще нет лжи, магия к ней вернется. Я знаю, что вернется, потому что я знаю Инетис лучше, чем кто-либо в этом мире под двумя лунами.

И если все пройдет, как надо, уже завтра сестра начнет выздоравливать. Несколько дней — и она поднимется на ноги, снова вернется к жизни и снова обнимет своего сына.

Потом ей придется проститься с ним навсегда.

Я добираюсь до рынка, умываю руки и лицо в колодце, вырытом посреди площади. Вокруг темно и пусто. Конечно, вряд ли кто-то знает аромат травы, растущей только на востоке Тмиру, но мне не хочется рисковать. Я провел в Асме всего ночь, так пусть же она не станет последней для меня.

Добравшись до самдуна, притулившегося здесь же, на краю площади между кожевенной мастерской и лавкой травника, я заказываю кружку темного асморского пива и выпиваю ее залпом, чтобы повторить заказ.

Самдунами эти заведения называют в Тмиру, но мне лень вспоминать асморское слово. Убранство внутри напоминает Тмиру — длинные каменные столы, за которыми на деревянных лавках расселись любители поболтать за кружкой пива, связки пряных трав под потолком, факелы в подфакельниках на стенах. За большим хозяйским столом — толстый мужик в заляпанном жиром корсе непонятного цвета. Он принимает у меня денежные кольца, лениво нанизывает их на железный прут, воткнутый прямо в стол, и наливает из здоровенной бочки еще пива.

— В горле пересохло, э? — подмигивая, спрашивает он.

— Хе-хе, — неопределенно хмыкаю я.

Взяв кружку, я усаживаюсь на лавку, чтобы на этот раз насладиться пивом не спеша. Впереди вся ночь, и я не намерен спать. В Асме у меня куча дел, и далеко не все их следует решать при дневном свете. Я не чувствую себя готовым разгуливать по городу с открытым лицом. Слишком многие могут заметить мое сходство с пока еще живой син-фирой. А когда Инетис объявит муженьку, что снова взялась за старое, кто-то может вспомнить о том, что накануне по улицам Асмы расхаживал ее близнец.

Я потягиваю пиво и не обращаю внимания на происходящее вокруг, пока мне на плечо не опускается тяжелая рука.

Подняв голову, я вижу коренастого мужика в добротно сшитом корсе. Спутанная борода закрывает лицо почти до самых глаз, в ухе вместо серьги — денежное кольцо, мелкий размен, на который сейчас можно купить разве что кулек исума. Он не пьян, и оттого рука на плече мне нравится еще меньше. Я делаю невозмутимое лицо и ставлю кружку на стол, чтобы в случае драки не пролить пиво зря.

— Я внимательно слушаю тебя, благородный.

— Ты не кажешься мне внимательным слушателем, благородный, — говорит мужик, и я понимаю, что и ночью по Асме с открытым лицом ходить особо не стоит. — Где-то я видел твое лицо. И мне оно не нравится.

Я поднимаюсь с лавки. На нас никто не обращает внимания — мужик говорит тихо, обращается только ко мне и выглядит прилично. Обычный горожанин, встретивший в самдуне другого обычного горожанина.

— Давно ли птица воротилась в наши края? — спрашивает мужик, глядя на меня сверху вниз.

Несмотря на то, что в Тмиру меня называют высокорослым, этот асмориец оказывается выше меня на целых полголовы. Я задираю голову и внимательно всматриваюсь в темные карие глаза.

— Птицы всегда прилетают домой с наступлением Жизни, — отвечаю я.

Мужик кивает, хлопает меня по плечу, чуть не сбив с ног и, отвернувшись, кричит хозяину, чтобы наливал пива.

— Ты переигрываешь, Орвинис, — говорю я тихо, наконец, разглядев за бородой лицо своего давнего друга. — Я тут пытаюсь не привлекать внимания, если ты не заметил.

— Рад видеть, старина! — заявляет Орвинис, открыто скалясь мне в лицо.

Он с нескрываемым удовольствием снова шарахает меня по плечу и идет за пивом, пока я растираю место удара. К счастью, на его крик только хозяин и обращает внимание. Играющие в фигурки мужчины в дальнем конце нашего стола слишком заняты, разбивая партию, одинокие посетители поглощены пивом и своими ночными думами. Я оглядываю каждого из них мимолетным взглядом, который наверняка не покажется назойливым, даже если его заметят, усаживаюсь обратно на лавку и жду.

У Орвиниса тяжелая рука. Десять Цветений в охране дома правителя, еще два — в личной охране Мланкина, в обнимку с друсом, смертоносным копьем с наконечником из железа и камня, скрепленных вместе боевым заклятием. Он настоящий силач.

Мланкин не отказался от друсов даже после того, как запретил магию. Был бы дураком, если бы отказался. Тяжелое копье в мирное время с трудом удерживал в руке взрослый мужчина. Во время боя метнуть его в противника — и пробить тело насквозь — могла даже хрупкая женщина вроде Инетис.

Орвинис возвращается с пивом, и усаживается рядом со мной на лавку. Он косится на играющих в фигурки мужчин, но ничего не говорит, когда понимает, что я заметил этот взгляд.

— Ты поздно, — говорит он. — Я жду тебя уже десять дней.

Я пожимаю плечами.

— Время сейчас такое. Слишком много на дорогах асморских воинов. Останавливают, допрашивают честной люд.

— Уже виделся с ней? — в голосе Орвиниса слышится почти благоговение.

Он знает Инетис с момента, как она приехала в Асму испуганной девчонкой шесть Цветений назад. Ему пришлось окунуть меня в колодец у дома Мланкина, когда я собрался на следующее утро после нашего приезда раскроить ему башку.

Я отпиваю из кружки, вспоминая, как это было.

— Виделся, — говорю я. — Прокрался, как вор, в дом зятя, чтобы увидеться с собственной сестрой.

— Она была жива? — глаза Орвиниса не отрываются от меня.

— Да, — говорю я, спокойно на него глядя. — Когда я был там — была жива.

Со стороны мы выглядим, как мило беседующие старые друзья. Орвинис кладет на стол руки, обхватывает ладонями кружку, смеется. Я улыбаюсь в ответ, отпиваю и причмокиваю. Пиво и в самом деле вкусное. Горьковатое, холодное, оно освежает, а не пьянит. Я неожиданно чувствую, что голоден, и вспоминаю, что не ел уже пару дней. Вечерничать здесь нечем, в самдунах обычно подают только пиво и легкие закуски. Я прошу хозяина покопаться в закромах, и он приносит пару вчерашних жаренных на угле лепешек и кусок копченого мяса. Денежные кольца в кармане бренчат уже не так радостно, как раньше, но я напоминаю себе первое правило мага — не колдовать на голодный желудок, и с чистой совестью кладу мясо на лепешку и ем.

— Несколько дней назад правитель получил известия с юга, — говорит Орвинис, пока я жую. — На одну из деревень на краю Шинироса напали разбойники с магическим оружием. Пришли из-за реки. Наделали шуму, сожгли и разграбили деревню, убили мужчин. Женщин и детей увели.

Я не перебиваю, зная, что заговорил об этом он совсем не зря.

— Мланкин отправил в Шин мигриса, чтобы разобраться, в чем дело.

Лучше бы он в вековечный лес отправил этого мигриса. С посланием для магов о том, что их изгнание окончено и можно возвращаться в мир.

Я только качаю головой и впиваюсь зубами в мясо.

Мланкин упрям, он вряд ли даже задумался над тем, чтобы снять свой запрет из-за какой-то кучки разбойников, нарушивших границу. Через Шиниру всегда лезли желающие поживиться. Ограбить пару-тройку деревень, увести скот и красивых женщин — чем не развлечение? Похоже, что на этот раз было все серьезно. С каких это пор шиниросский наместник… — Асклакин? Аскликан? — не в состоянии сам разобраться с парой десятков разбойников?

— Мигрисом поехал Чормала, — говорит Орвинис. — Мы с ним выпили на дорожку кружку-другую по старой дружбе, и он рассказал мне, что владетель дал ему очень важное задание.

— Привезти новую жену?

Орвинис отпивает из кружки.

— Нет, наследника.

— Хе-хе! — говорю я, перестав есть и глядя на него. — Ты не шутишь? Уж не хочешь ли ты сказать…

— Что наследник в Шиниросе, — утвердительно говорит Орвинис, оттирая рот рукавом корса.

Я доедаю мясо и допиваю пиво. Желудок просит еще, ему мало после двух дней вынужденной голодовки, но на этот раз я на его уговоры не поддаюсь. То, что сказал Орвинис, важно. Очень важно, и это напрямую касается цели моего приезда в Асму, если не считать, конечно, болезни Инетис.

Млакин воспитывал сына и наследника по старой традиции, которая не менялась вот уже сотню Цветений. Сразу после рождения, показав ребенка только матери и магу, который накладывал на мальчика первородное заклятие крови, правитель отдавал его мигрису. Тот забирал младенца и увозил в Шинирос или Тмиру, Хазоир или Шембучень, или даже в Алманэфрет — куда решал правитель. Мальчика помещали в выбранную наместником земли семью, где он рос как обычный ребенок, обучаясь всему тому, чему учатся обычные дети. Охота, рыбалка, работа в кузнице, уход за животными, травы. Обычно выбирали семью какого-нибудь славного воина, и тот помимо всего прочего обучал будущего правителя тонкостям своего мастерства. Мланкина растили в Тмиру, и Инетис он, видимо, заприметил еще там, когда приезжал со своим вторым отцом на ярмарку работников. Мой отец часто брал с собой нас обоих. Считал, что умение разбираться в людях не будет лишним ни парню, ни девушке.

Когда наследнику исполнялось двадцать Цветений, за ним приезжал мигрис. Без объяснения причин юношу везли в столицу, где счастливый отец-правитель и раскрывал ему тайну его рождения. Слезы, объятия, вино рекой, да здравствует син-фиоарна. Каждый ребенок, родившийся в одно Цветение с наследником, мог надеяться и ждать, что однажды в дверь его дома постучит мигрис. Весть об объявлении наследника «чудесно найденным» разбивала вдребезги немало мальчишеских мечтаний.

Но наследнику в это Цветение исполнилось только восемнадцать. Зачем мигрису везти его в столицу?

— Очень интересно, — говорю я, чувствуя, как мысли закипают в голове.

— Отличная возможность, — говорит он.

То, чего мы так долго ждали.

Мы — все те, кто потерял в пламени зажженных Мланкином костров своих близких и любимых людей.

Орвинис допивает пиво и ставит пустую кружку на стол.

— Я пока не знаю, какой дорогой они поедут, — говорит он, — но скоро узнаю.

— Я помогу тебе, — говорю я.

Играющие за дальним концом стола разражаются выкриками — они разбили партию, игра окончена, фигурок больше нет. Они поздравляют друг друга, и почему-то мне кажется, что это — добрый знак, и наша игра тоже будет удачной.

Ночь длинна, а я не хочу тратить деньги на ночлег. Орвинис уходит домой — мы с ним договорились встретиться завтра после заката, и я остаюсь один на пустой и темной рыночной площади. До встречи с Улисом еще много времени, и я могу вздремнуть, вслушиваясь в сонное дыхание большого города. Это я и решаю сделать.

Городской бродит где-то поблизости, глухо и гнусаво повторяя «расходимся по домам, расходимся» через каждые пару шагов. Я не хочу попадаться ему на глаза. В городах не чествуют бродяг, а в Асме особенно, так что я спешу спрятаться под мостиком через пересохший ручей. Тут пахнет нечистотами, и шныряют крысы. Запах напоминает мне об Инетис, мечущейся на постели в своей темной сонной, и я сжимаю зубы. Надеюсь, она сделала, что должна. Иначе завтра Мланкин перевернет весь город в поисках того, кто оставил у постели его умершей жены зуб тсыя.

Веточка мозильника и пара слов — и крысы разбегаются, напуганные темным пламенем, вспыхнувшим из ниоткуда. Огонек почти коричневого цвета, и тьму он не разгоняет, но мне этого хватит. Я нахожу более или менее чистое место и укладываюсь, завернувшись в плащ. Я устал, мысли путаются, но сон еще долго не идет ко мне. Холодный ветер дует в лицо, и я вспоминаю тот прохладный вечер в начале Жизни, когда мы приехали в Асму.

С момента, как прекрасная Лилеин перестала биться в судорогах на каменном полу своего дома и испустила по вине мага последний вздох, прошел чевьский круг — сорок два дня. Звери еще даже не съели ее тело, а безутешный вдовец уже выбрал себе новую жену. Мигрис прибыл к нам с приказом срочно явиться в Асму. Он же и принес в наш дом известие о том, что все маги обязаны в самое ближайшее время отказаться от магического знания, иначе будут сожжены на костре.

Матери пришлось бежать в ночь нашего отъезда. Я бы тоже бежал с ней, но Инетис умоляла меня остаться. Прижимая руки к груди, она просила меня сопроводить ее в дом правителя — на жизнь ли, на смерть ли — она не знала.

Отец, не знающий, что и думать, на всякий случай предложил мне поехать не с ними, а следом. Если дело коснется семьи наместника, в которой вдруг оказалось слишком много магов, то мне лучше держаться подальше.

«Инетис он не тронет, — снова и снова повторял он, расхаживая по кухне. — Не тронет».

Очаг почти погас, и только слабые отблески плясали на наших лицах. Я и Инетис сидели с отцом за закрытыми дверями и слушали тишину — и это была последняя тихая тмирунская ночь в нашей жизни.

«Он прислал за тобой, чтобы сделать новой син-фирой, девочка. Не посрами чести нашей семьи».

«За маму словечко замолви», — сказал я, но отец покачал головой и оглянулся на закрытую дверь, словно опасаясь, что нас подслушивают.

«Не говори о матери. Не навлекай на себя немилость, не думай о нас, думай о себе и своей жизни, девочка».

«Цили, — Инетис плакала, но голос ее почти не дрожал. — Цили, когда вернешься, найди маму. Обещай мне, что ты ее найдешь».

Но отец взглядом запретил мне давать такое обещание, и я промолчал в ответ.

Мы выехали засветло. Отряд, присланный правителем в помощь, уже приступил к работе. Магов хватали, допрашивали и тащили к разведенному ночью огромному костру. Многие взывали к наместнику, просили остановить бесчинства и навести порядок, но наместника уже не было в городе, а оставшийся вместо него мигрис отправлял людей по домам, грозя наказанием за неповиновение приказу владетеля.

Через четыре дня, когда мы достигли границ Асморы, нос уже начал привыкать к запаху паленых волос и горящей плоти. Меня тошнило от мозильника, которым я обмазался с ног до головы, от постоянных остановок и проверок путевых табличек, от обысков, во время которых воины заглядывали сестре за воротник. Зуб тсыя на шее будущей жены правителя вгонял в ступор. Ее нужно было сжечь на костре, но в путевой табличке было четко выбито «не чинить препятствий», и после недолгого совещания препятствий решали все-таки не чинить.

Мы приехали в Асму поздно вечером, и после сытной вечерней трапезы и пустых разговоров правитель поднялся из-за стола и протянул руку, приглашая Инетис в свою сонную. Не выдержав положенных трех дней и ночей. Да что там, он даже ночь не дал ей переночевать в чужом доме, сразу потащил в свою постель.

Наутро Мланкин объявил, что он ценит время наместника, а потому уже сегодня его дочь сможет дать обеты. Конечно, для этого ей нужно будет отказаться от магии, но это — вопрос решенный.

Инетис, бледная как смерть, утренничала, не поднимая глаз. Я дождался, пока трапеза закончится, и навестил сестру в саду, куда она вышла прогуляться. Инетис не смотрела на меня, рассказывая о принятом решении. При словах «я откажусь от магии» в голове у меня что-то вспыхнуло, и следующее, что я помню — Орвинис держит меня вниз головой над колодцем и спрашивает, готов ли я искупаться.

С трудом Инетис удалось уговорить его не рассказывать ничего Мланкину. Использовала ли она магию или просто очаровала Орвиниса своей искренностью и молодостью — я не знаю до сих пор. Я умолял сестру не отказываться от магии, но ночь с Мланкином словно лишила ее разума. Даже мои слова о родительском запрете не смогли остановить Инетис.

Грязь и пот. Пот и грязь.

Шесть Цветений пролетели как один день.

Прекрасные волосы Инетис не похожи больше на крыло ворона, они тусклы и спутаны. Ее глаза не кажутся больше сверкающими драгоценными камнями, они мутны, как вода Игмы в начале Холодов.

Моя сестра стала старухой.

Моя мать умерла.

Мланкин потерял жену и решил наказать за это тысячи неповинных людей. Не только маги пострадали от его запрета. Мой отец никогда не оправится от смерти матери, я никогда не смогу ходить по Асморанте открыто, не пряча свою магическую сущность за ароматом мозильника.

В тусклом свете пламени зуб тсыя кажется черным. Я держу его на ладони, рассматривая, разглядывая — словно впервые. Капля дождя, занесенная ветром под мост, напоминает мне о времени. Я тушу огонь, заворачиваюсь в плащ и засыпаю тревожным сном.

Живот сводит от голода, но я упрямо бреду по лесу. Ветер шумит в верхушках деревьев, и я слышу в шелесте листвы голос Мастера. Он говорит, что я почти пришла. Что осталось еще немного, и я окажусь на дальней поляне, где всегда царит ночь, и деревья танцуют свою магическую пляску, сбивая с толку случайно забредших путников. Голос Мастера звучит так живо, что я с трудом удерживаюсь от желания обернуться и посмотреть, не идет ли он за мной. Но в вековечном лесу лучше не оглядываться назад. Всякое может привидеться. Шагнешь навстречу мороку, покинешь тропу — и потеряешься навсегда. Я улыбаюсь про себя и иду вперед, и гляжу только вперед. Дальняя поляна и правда уже совсем близко. Немного осталось.

Я задерживаюсь на мгновение, когда неожиданно тропа делает поворот, уводя меня на закатную сторону. Полные луны, ярко освещающие лес, вдруг скрываются за неизвестно откуда взявшимися облаками, дует ветер. Верный знак — я уже совсем близко.

Я запахиваю корс, чтобы ветер не смог забраться под легкую рубушу из домотканого полотна, и иду медленнее. Главное теперь — не пропустить место развилки. За ней и начинается нужная мне тропа.

Еще пара десятков шагов, и я вижу ее. Тонкая серебристая ниточка, почти незаметная человеческому глазу. Она убегает в сторону от основной тропы и тут же пропадает из виду. Я сжимаю в руке пучок дорожной травы, которая поможет мне не сбиться с пути, и ступаю на серебристую тропку. И все меняется.

Над головой уже не темное, затянутое тучами небо, оно становится светлым, словно в преддверии рассвета. Вот только до рассвета еще далеко. Две луны, Чевь и Черь, бегут по небу друг за другом, пытаясь поймать, и сегодня они светят ярче солнца, особенно на дальней поляне.

Я раздвигаю руками закрывающие обзор кусты и оказываюсь там, куда шла.

Небольшая поляна, шагов двадцать от края до края, встречает меня молчанием. Дивнотравье колышется под легким дуновением ветра, но шелеста не слышно. Ночные жуки прыскают у меня из-под ног, когда я выхожу из леса и иду вперед. Я чувствую, как поднимаются дыбом волоски у меня на шее.

Магия. Много магии. Так много магии.

Я высматриваю травы, которые мне нужны, не забывая оглядываться по сторонам. Вековечный лес — все-таки лес. Ночью тут бродят звери, и мне не хотелось бы с ними встречаться.

Полные луны ярко сияют в небе, и все видно почти как днем. Я наклоняюсь, разглядев в дивнотравье нужное мне растение. Да, это оно. Достав из кармана корса кусочек ткани, я аккуратно срываю и складываю в него траву. Стебелек к стебельку, травинка к травинке. Я набираю понемногу каждой из трав, заказанной Мастером, заворачивая по отдельности дымнохмырник, мордяник, шушорост, конь-траву. Класть их вместе нельзя, магия в них слишком разная, и они просто утратят свою силу, пока я донесу свертки до дома Мастера. Мне приходится внимательно вглядываться в травы, чтобы не пропустить нужную. Тонкие усики дымнохмырника кажутся сделанными из золота. Круглые пестрые головки шушороста могут запросто рассыпаться в пыль, если коснуться их левой рукой. Грива конь-травы развевается по ветру и, срывая ее, я слышу легкое ржание.

Но наконец все травы собраны. Сломав жесткий стебель мордяника, я высыпаю в последний сверток крошечные зеленые семена, заворачиваю и убираю в карман. Все, можно возвращаться.

Я нащупываю за пазухой пучок дорожной травы, разворачиваюсь и иду назад, к лесу. Луны заливают поляну ярким светом, но за ее краем все темно, и на мгновение мне становится не по себе. Какая-то тень проносится мимо меня, опережая, и я едва сдерживаю рвущийся наружу крик.

Это морок двоелуния, защищающий поляну от чужаков. Безымянная тень, с которой лучше не связываться, если не хочешь остаться на поляне до следующего двоелуния.

Я отворачиваюсь и иду. Быстрее, быстрее.

Несколько шагов — и я оказываюсь под спасительной лесной сенью, и морок пропадает. Вот и серебристая тропинка, которая приведет меня к большой тропе. Я выдыхаю, только сейчас понимая, что переставала дышать. Руки вспотели, я вытираю ладони о ткань корса, пытаясь унять сердцебиение.

Вокруг снова темно, луны кажутся далекими и маленькими. Чевь почти догнала свою сестрицу, и я понимаю, что мне нужно торопиться. Я почти бегу по серебристой тропинке, дыхание со свистом вырывается из груди.

Быстрее, быстрее.

Вот и тропа. Я делаю шаг — и серебристая нить исчезает, растворяясь в воздухе и оставляя после себя легкий аромат мозильника, травы, которая в здешних местах не растет, но запах которой я знаю. Мастер учил меня готовить из него зелье смертельной невидимости. Две части корней мозильника, часть воды, две капли крови мага — и в теплое место на двадцать дней. Потом перемешать человеческой костью и добавить две щепотки лисьей печени. Поджечь — и то, что останется, ссыпать во флакончик.

Всего лишь десять дней будет действовать зелье. За эти десять дней нужно успеть высыпать его в постель к тому, кому они предназначено. Человек проводит в своей постели ночь — и наутро начинает чахнуть и увядать. Руки и ноги становятся прозрачными, голос — тихим. Пораженный заклятьем не может удержать в руках чашу с водой, пища не попадает в прозрачный рот. Конечно, каждый более или менее знакомый с магией заподозрит здесь чары. Но убить соперника, не оставив следов, зелье помогает.

В Тмиру раньше росли целые поля мозильника. Мастер рассказывал, что после запрета Мланкина эти поля сжигали, и от ядовитого дыма в те дни погибло много мелких животных. Их трупы закопали в землю вместо того, чтобы предать лесу. Никто не стал бы есть такое мясо. Оно стало таким же ядовитым, как и дым, который его пропитал.

Я иду по тропе, и холодный ветер подталкивает меня в спину, словно торопя. Чевь уже догнала Черь, и теперь на небе только одна луна, окруженная черным ободком, но светит она по-прежнему ярко. Порыв ветра забирается под корс, и я ежусь. Ветер холоден, как рука мертвеца. Слишком холодный и слишком похожий на прикосновение.

Кажется, кто-то на самом деле касается меня сейчас.

Я доверяю своему чувству магии и знаю, что и на этот раз оно не подвело меня. Я замедляю шаг, оборачиваюсь и вижу позади себя тень. Морок двоелуния стоит на тропе в нескольких шагах от меня. Человеческий силуэт, сотканный из черноты, с длинными руками, которые касаются темными пальцами серебра тропинки под ногами.

Он последовал за мной с дальней поляны? Но это невозможно, ведь тропа исчезла. Порождения магии не могут покинуть места, к которым они привязаны. Тень делает шаг вперед, протягивая ко мне руки, и я разворачиваюсь и спешу прочь.

Морок следует за мной, я чувствую холод его присутствия у себя за спиной и все убыстряю шаг, надеясь, что он не слышит моего сбившегося тяжелого дыхания. Липкий страх обнимает меня за плечи, и холодный ветер вдруг резко меняет направление и бьет меня прямо в лицо. Удар так силен, что я отлетаю назад. В глазах темнеет, на пару мгновений я лишаюсь зрения, слуха и осязания.

Вокруг меня — тьма, тьма без имени, и в этой тьме двумя золотыми дисками горят две луны. Чевь и Черь.

Я падаю навзничь, ударяясь о землю. Морок спадает, я снова вижу лес, тропу и луны. Сердце колотится как бешеное. Я оказываюсь на четвереньках в мгновение ока, вскидываю голову, почти ожидая увидеть тень рядом… но тропа уже пуста.

Морок растаял, но тягостное чувство не оставляет меня. Я поднимаюсь на ноги, озираюсь вокруг, сую руку в карман, чтобы коснуться ладонью пучка дорожной травы. Я потеряла направление, я не знаю, куда идти.

Его нет.

Мои пальцы шарят в пустом кармане, снова и снова, но я еще не готова признать, что потеряла волшебную траву. Я проверяю другой карман, заглядываю в этот снова, вынимаю из кармана свертки, надеясь, что дорожная трава окажется под ними.

Ничего.

Черь обгоняет свою сестру, и лунный свет заливает тропу, заставляя ее светиться серебром. Деревья приветливо шелестят кронами, словно нашептывая мне колыбельную песню. Но мне точно не до сна.

Сжимая руки в кулаки, я стою посреди вековечного леса на магической тропе — и без проводника, который приведет меня в дом Мастера.

Я потерялась.

Я вскидываю голову, и деревья по обеим сторонам тропы начинают менять свой облик.

Самый лучший способ заблудиться — не взять с собой дорожной травы, когда идешь в вековечный лес. Стежки и тропинки в нем постоянно сплетаются и расплетаются, деревья танцуют под песню ветра, а луны меняются местами, словно играя в веселую лунную игру.

В моем кармане нет дыр, и выпасть из него просто так трава не могла. Во всем виноват морок, вскруживший мне голову и на несколько мгновений лишивший рассудка, заставив поддаться безумию двоелуния. Я могла сама выбросить траву, скорее всего, я так и сделала. Затуманенный наваждением разум мог принять ее за змею, за жука, за осколок стекла — и я просто швырнула траву прочь, чтобы избавиться от мнимой опасности.

Морок растаял, а я потеряла надежду добраться до дома Мастера. Если бы я не была магом, судьба моя была бы горька.

О вековечном лесе издревле ходили легенды, а после того, как по велению Мланкина сюда переселили магов, этих легенд стало еще больше. Люди боялись входить под его сень. Боялись потеряться в наваждениях, бродящих по лесу. Говорили о том, что где-то в лесу живут муиру, порождение древней магии, сходной с той, что породила шембученских червей-шмису. Муиру похожи на здоровенные трухлявые пни, поросшие грибами, с них постоянно сыплется древесная труха. Они появились задолго до того, как с гор в Цветущую долину спустились люди, и переживут их всех. Но шмису видел каждый шембученский ребенок, а вот облик муиру уже не помнили самые старые старики. Кто-то говорил, что их придумали шиниросцы, которые страшно завидовали тому, что у соседей есть свое чудовище, а у них нет. За шесть Цветений в доме Мастера я успела побывать в разных концах леса, но ни разу не видела ничего похожего на муиру. Я всегда считала, что их не существует, но сейчас эти легенды вдруг всплывают в моей памяти и заставляют дрожь пробежать по телу.

Ветер стихает, вокруг становится тихо. Я поднимаю голову — Черь скрылась за облаком, Чевь готова последовать за ней. Не сходя с тропы, я быстро оглядываю растущие вокруг травы. Дорожная трава нередка в этих местах, возможно, я сумею ее найти. Мне хватило бы пары стеблей, чтобы не сбиться с пути.

Но как назло, я вижу только сорняки. Я опускаюсь на четвереньки, пристально вглядываясь в колышущиеся травинки. Хоть бы стебелек. Но ничего. Черь вслед за сестрой прячется за облаком, и на тропу опускается мрак. Теперь я точно не смогу ничего разглядеть.

Я поднимаюсь на ноги и задумываюсь. По вековечному лесу можно блуждать до конца жизни и не найти выхода. Но я — маг, более того, мне подчиняется вода, а значит, я могу ее почувствовать своим сердцем, а почувствовав, найти ее. Мне не нужно искать ручьи и реки, которые в лесу так же изменчивы, как и деревья. Я хочу найти большую воду, которая протекает вдоль южного края леса и которая наверняка откликнется на мою магию.

Мне нужна Шиниру.

Я берусь за зуб тсыя и закрываю глаза. Неизвестно откуда взявшийся лунный свет падает мне на лицо, не я не позволяю себе удивляться. Чем дольше я в лесу, тем труднее мне будет вернуться. Меня может закружить и отнести куда-нибудь к горам Каменного водопада, а оттуда почувствовать Шиниру мне не поможет даже самая сильная магия. Да и Мастер, прождав положенных два дня, решит, что со мной что-то случилось, а мне не хочется рассказывать ему про морока. Я должна действовать быстро.

Легкий влажный ветерок доносит до меня капли воды. Они падают на мои губы, и я слизываю их языком. Зуб тсыя дергается в моей руке, указывая направление, и я отворачиваюсь от лун и устремляюсь по тропе вперед, не открывая глаз. Темнота жжет мне веки, я слышу звуки и чувствую чьи-то прикосновения, но только крепче сжимаю в руках зуб и иду туда, куда зовет меня магия.

Шум воды все ближе, и вот уже под ногами начинает осыпаться земля, а в воздухе пахнет сыростью. Я открываю глаза, в лицо мне дует холодный ветер с реки. Тропинка уже не кажется серебристой, луны потускнели и готовы спрятаться, уступив место показавшемуся над горизонтом краю солнца. Я шла всю ночь, но не заметила этого. Не почувствовала ни усталости, ни голода, ни жажды. Впереди виднеется край леса, а в за ним несет свои воды стремительная Шиниру. Граница Шинироса, граница Цветущих земель, место, откуда пришли напавшие на деревню Серпетиса разбойники.

Далеко же меня занесло. Чтобы добраться до дома Мастера, на лошади мне придется ехать два дня. Пешком получится еще дольше, но могло бы быть хуже, если бы я оказалась у северной оконечности леса или на западе.

Я выхожу из леса, когда солнце уже выплывает из-за горизонта. Горячий шар греет мне спину, и я вдруг понимаю, что замерзла. Я подхожу к реке, осторожно спускаюсь по крутому берегу до самой воды, зачерпываю, умываюсь. Оглянувшись на лес, я нахожу его почти приветливым. Освещенные солнцем верхушки деревьев снова мне что-то шепчут, но теперь я не различаю их голосов.

Я снова зачерпываю воду и снова умываюсь. Не знаю, как далеко ближайшая деревня, не знаю, как далеко Обводной тракт — дорога, идущая вдоль леса от Шиниру и до самой области Шембучень. Я проверяю фляжку с водой в кармане. Она полна, я почти не пила. Надеясь в ближайшей деревне расспросить о том, как добраться до тракта, я отправляюсь в путь вдоль реки.

Я добираюсь до деревни уже к полудню. Ноги болят, в груди словно притаился ощетинившийся колючками усух. Я совсем отвыкла ходить пешком и потому очень устала. Нечесаные волосы ветер то и дело бросает в лицо. Я даже не думаю о том, как выгляжу после долгого пути. Мне хочется просто упасть на землю и уснуть, вытянув горящие огнем ноги. Не знаю, пустят ли в деревню мага, но я должна попытаться. Возможно, кто-то из местных вскоре решит съездить в Шин, и я надеюсь, что, предложив небольшую магическую помощь, смогу присоединиться. На юге, далеко от бдительного ока владетеля, к магам наверняка должны относиться проще.

Лес приветливо шелестит листвой сбоку дороги, словно приглашая ступить под тенистую сень. Но у меня нет больше дорожной травы, и мне не разобраться теперь в сплетении его тропинок. Голос Шиниру, несущей свои воды с другого боку дороги, далеко не так ласков. Она не зовет — предупреждает своим плеском о том, что близко лучше не подходить.

Течение здесь сильное, вода глубокая. Я ощущаю ее своим магическим чутьем, и она мне не нравится. В Шиниру нет магии, но в ней есть что-то такое, что меня пугает. Темная мутная глубина, готовая обнять неосторожного пловца. Холодные, неживые объятья. Я чувствую воду, я могу повелевать ею, но только не водой великой Шиниру. Еще не родился в мире маг, который мог бы ей повелевать.

Я поднимаюсь на пригорок и оглядываю деревеньку, притулившуюся у излучины реки. Мне даже не требуется останавливаться, чтобы пересчитать домики, их видно как на ладони. Всего две дюжины — небольшие, низенькие, слепленные из глины, набранной тут же, на берегах. Я вижу пару утлых лодчонок на берегу, поодаль пасутся коровы, и через пару десятков шагов я уже слышу мерный стук молота по наковальне. Он гулко разносится в вечернем воздухе, навевая воспоминания о деревне, где я родилась.

Первыми меня замечают мальчишки, примостившиеся с удочками в высоких дудуках у реки. Зеленые стебли, напитываясь водой, растут не по дням, а по часам, и у нас в Шембучени их рубят почти каждый день. Они сладкие и сочные, а еще из сплетенных вместе сушеных стеблей получаются прочные циновки. Сушеные дудуки не боятся влаги, да и большей части грызунов они не по зубам. Ими устилают полы в деревенских домах. Когда циновка становится грязной, ее просто бросают в печь.

Из-за кустов появляются головы самых любопытных, потом привстают и остальные. Двоим малышам доверяют важное дело сообщить о чужаке фиуру, владеющему деревней. Они несутся от реки со всех ног, не забывая иногда оборачиваться и поглядывать на меня. Кажется, я их напугала.

 Я приглаживаю волосы руками, отряхиваю корс и бруфу — широкие штаны с завязками у щиколоток и на коленях, пытаюсь придать своему лицу приветливое выражение. Вышедшие мне навстречу двое мужчин вооружены. Я чувствую запах старой крови на их перчатках с боевыми иглами. Принюхавшись, я понимаю, что кровь эта не такая уж и старая. И это меня удивляет.

Может быть, я наткнулась на деревню, откуда прибыл Серпетис? Но постройки целы, и я не вижу вокруг следов боя. Я спускаюсь с пригорка, и мужчины, убедившись в моем намерении, идут вперед. Они не спускают с меня глаз. Я тоже стараюсь не отводить взгляда, иду, раскрыв ладони и чуть вытянув руки вперед в жесте мира. Я не хочу, чтобы они посчитали меня угрозой. Да и какой угрозой может быть измученная, едва стоящая на ногах после ночного и дневного перехода женщина?

Я останавливаюсь у крайнего дома, на дороге, идущей с одного конца деревни к другому. Ветер откидывает с лица волосы, и мужчины уже настолько близко, что мы можем разглядеть друг друга.

Первый, высокий жилистый бородач, прищуривается, цепляясь взглядом за мой шрам. Его лицо красно от пота, волосы мокры, руки покрыты ожогами. Кажется, это деревенский кузнец, и это его молот приветствовал меня своим стуком на пути сюда. Он держит в свободной от перчатки руке друс. Острие алеет в свете заходящего солнца, и я замечаю, как с него в дорожную пыль стекает капелька яда.

Второй, юноша на вид чуть постарше Серпетиса, сжимает в руке короткий меч. Он смотрит на меня ясными карими глазами, но его взгляд не застывает на моем лице — он касается моей одежды, моих рук, моих ног, моих волос. Он оценивает меня, пытаясь распознать друга или врага.

— Я пришла из леса, — говорю я, доставая из-за воротника зуб тсыя, который ношу на шее. — Пожалуйста, позвольте мне остановиться у вас на одну ночь и укажите дорогу к Обводному тракту. Я сбилась с пути. Мне нужно попасть в Шин.

Они останавливаются в десятке шагов от меня, переглядываются, словно решая, кому заговорить первым. Я вижу в глазах кузнеца суеверный страх. Он пожимает плечами и смотрит на зуб тсыя, который я все еще держу в руке. Подняв руку с друсом, указывает на него острием.

— Это что, магическая штука у тебя на шее? — спрашивает он глубоким басом.

— Да, — говорю я. — Я — маг.

— А разве ты не знаешь, что наместник запретил магам выбираться без надобности из вековечного леса?

— Ты многого просишь, путница, — не дав мне ответить, говорит юноша.

Голос его звучит резко, надменно, и я заливаюсь краской от унижения. Он говорит со мной, как с низшей по положению, и почему-то считает, что имеет на это право. Но я не решаюсь ему возразить. Я, как и он, знаю о запрете слишком хорошо.

— Магов не жалуют в нашей деревне, — продолжает он. — У нас нет места для тебя. Уходи.

Мысль о том, что придется провести ночь под открытым небом, пугает меня. Но выбора нет. Я не хочу испробовать на себе укус боевой иглы, не хочу даже прикасаться к исходящему ядом острию друса. Я вздыхаю и поднимаю ладони кверху.

— Я прошу подсказать мне хотя бы путь. Мне нужно попасть на Обводной тракт. Долго ль еще идти?

Бородач проводит перчаткой по лбу, стирая капли пота. Боевые иглы сверкают в закатном солнце. Он вытягивает руку, указывая мне направление. Я правильно иду. Я испускаю вздох облегчения, когда понимаю это.

— К полуночи дойдешь до конца леса, — говорит он. — У моста через Шиниру и начинается тракт. Ты не собьешься, если не свернешь на лесную тропу.

Я благодарю его.

— Иди вдоль леса, путница, — почти прерывает меня юноша. — Я провожу тебя до конца деревни. И не пытайся применить магию. Мой меч остер.

Я убираю зуб за воротник и киваю, показывая, что поняла.

— Если завтра мимо тебя проедет повозка, не останавливай ее, — продолжает юноша. — Если не хочешь лишиться жизни, позволь ей проехать.

Это мог бы быть мой шанс, та самая возможность, о которой я думала по пути сюда. Но юноша опережает мои мысли, и мне приходится отступить снова. Я киваю и говорю, что не стану задерживать повозку.

Юноша ждет меня. Я подхожу ближе, и он внимательно вглядывается в мое лицо, а потом мечом указывает направление. Кузнец провожает нас взглядом, пока мы поднимаемся по пригорку в сторону идущей мимо леса тропы. Я чувствую на себе его взгляд и едва сдерживаю желание обернуться. Но мне не стоит играть с судьбой.

Мы с юношей проходим мимо деревни. Мальчишки выглядывают из зарослей, но, заметив, что я смотрю в их сторону, быстро прячутся.

— Наши дети не помнят магии, — говорит юноша, и я отвожу взгляд от деревни и искоса смотрю на него. Он почти одного роста со мной и теперь, когда мы идем рядом, я замечаю на его лице веснушки. — И ты слишком молода, чтобы быть Мастером.

— Я — не Мастер, — говорю я. — Я ученица.

— Обучение магии запрещено законом на землях Шинироса, — говорит он. — Ты учишься магии, ты расхаживаешь за пределами леса. Либо ты очень храбрая, либо безумная.

— Вековечный лес — свободная земля, — отвечаю я. — А магии я начала учиться еще до запрета. И я не причинила бы вам вреда.

— То, что ты находишься здесь, уже вред, — замечает он, и сказать мне ему нечего.

Мы проходим мимо деревни, и дорога спускается к реке, почти прижимаясь к обрывистому берегу. Юноша не отрывает от меня взгляда, но, кажется, слова мои его убедили, и в облике его нет больше угрозы. Он останавливается там, где с тропой, идущей вдоль леса, сливается та, что ведет из деревни, и я тоже замедляю шаг.

— Иди быстрее, путница, — говорит он, и я понимаю, что дальше он не двинется. — Скоро ночь, а ночью из леса к реке выходит всякая живность. Можешь пожалеть, что ты еще не Мастер.

Его слова — не предупреждение, а просто насмешка, но я почему-то чувствую, что должна поблагодарить.

— Спасибо, — говорю я, оглядываясь на него в последний раз и быстро отводя взгляд, когда он усмехается мне прямо в глаза.

— Иди-иди! Поспеши!

Но как я могу спешить, если в желудке пусто, а в старых шоангах словно засел рой злобных дзур? Я спускаюсь к реке, и деревня вскоре скрывается с глаз. Тропинка бежит по краю обрыва, от воды тянет холодом и темнотой. Скоро на землю снова спустится двоелуние. Я же так устала, что готова упасть замертво прямо сейчас.

Удалившись от деревни на расстояние нескольких полетов стрелы, я замечаю впереди, у берега, остатки чьего-то костра. Мысль об огне и тепле заставляет меня поежиться и обхватить себя за плечи руками. Мне нужен огонь, мне нужна еда, мне нужен отдых. Я решаю воспользоваться этим кострищем и улечься спать у разведенного огня. Ночные твари боятся пламени. Оно их отпугнет.

Возле берега я нахожу заросли дудуков, с помощью острого зуба срезаю стебли, призываю на себя воду из них, заставляя высохнуть. Теперь они готовы стать кормом для огненного зверя. Я укладываю стебли в кучу на угли и с помощью камня и зуба высекаю искру. Она попадает на сухие стебли и заставляет их вспыхнуть. Огонь жадно набрасывается на дудуки, я подкладываю еще и еще. Наконец, пламя разгорается. Из стебля и своего волоса я делаю удочку, а из червя, найденного в мокрой земле — наживку. Вскоре на огне жарится пара рыбешек.

Я допиваю воду из фляжки и наполняю ее речной водой. Зуб тсыя и несколько слов очищают воду от грязи. Рыба готова, и я достаю ее из огня и, обжигая пальцы, начинаю вечерничать. Тьма сгущается вокруг пламени, словно обступая костер. Солнце уходит за горизонт, и сумрак выныривает из реки, оглядывается вокруг и потом почти лениво вползает на берег. Шепот бегущей мимо воды становится чуть громче в тишине, убаюкивает, навевает сон. Я доедаю последнюю рыбину и швыряю кости в огонь, чтобы не привлекать объедками ночную живность. А она уже бродит, правда, пока не решается подойти ближе к огню. Я слышу, как кто-то ворчит поблизости, как шуршит под тяжелыми лапами сухая трава.

Зубом тсыя я колю палец и выжимаю из крошечной ранки каплю крови. Капаю на палец воду из фляжки, чтобы две сущности, которыми я имею силу управлять, смешались, стали сильнее.

— Кровь и вода, защита моя. Кровь и вода, защита моя.

Я опускаю палец в горлышко фляжки и разбалтываю кровь в воде. Поднявшись, наливаю воду в ладонь и разбрызгиваю вокруг костра, продолжая еле слышно проговаривать заклинание. Я слышу, как во мраке кто-то фыркает, и понимаю, что, должно быть плеснула водой в какое-то животное. Заклятье это безопасное, но неприятное. Живность будет держаться поодаль от огня. На брызги лучше не наступать — лапы будут гореть, словно намазанные огненным рапу.

Мне даже не во что закутаться. Приходится лечь прямо так, на голую землю. Свернувшись в клубок у костра, я вглядываюсь в неприветливую реку. Равнодушно катятся мимо меня ее быстрые воды. Усталые ноги понемногу перестают зудеть и болеть, и я засыпаю мертвым сном.

Рана к вечеру начинает болеть, и после прогулки в город я возвращаюсь в выделенную мне комнату, где, улегшись на кровать, проваливаюсь в сон без сновидений. Просыпаюсь я от прикосновения нежных женских пальчиков к своей голой груди. Это Нуталея. Она забралась в мою постель, улеглась рядом и водит пальцами по моей груди, сосредоточенно вычерчивая на коже какие-то узоры.

Уже темно, и очаг не горит, а луны еще не взошли, и я больше догадываюсь, чем на самом деле вижу, что это она. Ее прикосновения торопливы и легки, а тело, прижимающееся к моему, кажется горячим, как нагретый солнцем камень.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я.

Она поднимает голову и глядит мне в глаза, а потом наклоняется и целует то место, которого только что касалась пальцами. У нее влажные губы и после поцелуя на коже остается след.

— Асклакин стар. А ты горяч и молод. Знаешь, каково это — быть вынужденной жить со стариком? — Она снова наклоняется и проводит по коже языком. — Ты так горяч, Серпетис…

Я ухватываю ее за плечи и сажусь на постели, заставляя и ее сесть. Глаза Нуталеи полузакрыты, она тяжело дышит, грудь в вырезе сонного платья вздымается. Тонкое оштанское полотно прилегает к телу, и я чувствую жар ее кожи. Это не страсть, это что-то другое. Я внимательно вглядываюсь в нее, а она замирает в моих объятьях, глядя на меня томным взглядом. Темные глаза кажутся черными. Они поблескивают в темноте.

— Нуталея, тебе нужно уйти, — говорю я.

Она протягивает руки и обхватывает меня за шею. Ее губы скользят по моей щеке, она тянется к моим губам, но я отталкиваю ее. Схватив ее руки в свои, я поднимаюсь, заставляя ее остаться сидеть. Она не сопротивляется, только тихо смеется.

— Я не уйду. Я не уйду, Серпетис, и ты не хочешь, чтобы я ушла.

Я отпускаю ее руки, и Нуталея легким движением сбрасывает с себя платье. Нагое тело кажется смуглым в темноте комнаты. Красивая упругая грудь просит прикосновений и поцелуев, волосы струятся по плечам. Нуталея встает и платье падает к ее ногам, обнажая самое сокровенное.

— Не отталкивай меня, Серпетис. Ты уйдешь и все забудешь, но я буду помнить эту ночь, когда буду ложиться спать в сонной наместника. Я обречена жить с этим гнилым трухлявым пнем. Не отталкивай меня. Позволь мне побыть с тобой, позволь доставить тебе радость. Позволь мне почувствовать жизнь.

Она подходит ко мне и берет в свои ладони мою руку. Голос звучит томно, почти лениво. Лицо ее оказывается совсем близко. Нуталея кладет мою руку себе на грудь, глядя мне прямо в глаза.

— Пожалуйста.

Ее кожа так горяча. Словно опалена южным солнцем. Словно Нуталея горит, сгорает изнутри. Моя рука сама обхватывает ее грудь, и она придвигается еще ближе, поднимая лицо для поцелуя.

— Пожалуйста, Серпетис.

Ее призыв звучит почти отчаянно. Мысль о том, что это прекрасное нежное тело согревает постель старика Асклакина кажется мне отвратительной. Я скольжу рукой вниз, туда, где сходятся бедра прекрасной Нуталеи, и рука моя замирает на полпути.

Она уже еле дышит, губы приоткрыты, из груди готов вырваться стон. Еще мгновение — и я повалю ее на постель и овладею. И я готов это сделать, но только не здесь. В доме наместника, которому я обязан кровом, в доме человека, который отдал мне комнату своего сына, я — не мужчина, и она — не женщина.

Я сын погибшего фиура, а она — любовница владетеля Шинироса.

Я убираю руку и отступаю, с неохотой, не отрывая взгляда от лица Нуталеи, но отступаю. Усилие многого мне стоит, но я не стану тем, кто под крышей гостеприимного хозяина попирает все законы этого самого гостеприимства. Нуталея ждет, замерев на месте. Очевидно, она думает, что я собираюсь раздеться, но когда я наклоняюсь и поднимаю с пола ее платье, все понимает.

Она стремительно шагает вперед и падает мне на грудь.

— Нет! Пожалуйста, Серпетис. — Ее руки цепляются за мои плечи, глаза глядят с мольбой, с отчаянием. — Пожалуйста. Поцелуй меня. Приласкай меня. Овладей мной.

Я качаю головой и мягко отстраняю ее от себя. Она прекрасна в своей страсти, она — одна из самых красивых девушек, виденных мною в жизни. Но она принадлежит наместнику земель, а ему принадлежит земля, которой владел мой отец. И ради памяти моего отца, ради памяти честного человека, я обязан сохранить достоинство.

— Тебе лучше уйти. Асклакин будет искать тебя.

— Он спит, он сегодня выпил много вина, — торопливо и горячо шепчет она. — Мигрис прибудет только утром, и у нас впереди вся ночь, Серпетис, Серпетис…

Но я уже справился с первым безумным порывом. Я даю ей в руки платье и прошу одеться и покинуть комнату. Нуталея стоит, держа в руках одежду, смотрит на меня, и губы ее дрожат. Я отворачиваюсь и иду в другой конец комнаты, где на столе стоит чаша с водой для умывания. Холодная вода освежает кожу и приводит в порядок мысли. Я вижу на столе доску с едой и чувствую прилив голода. Но сначала надо разжечь очаг. В комнате прохладно, а к утру станет еще холоднее.

— Ты мне нравишься, Серпетис, — говорит Нуталея. Я поворачиваю голову и вижу, что она так и стоит голая с платьем в руках. — И я тебе нравлюсь, я же заметила.

— Тебе лучше не испытывать мое терпение, Нуталея, — говорю я. — Возвращайся к себе. Тебе не стоит находиться здесь.

Уложив в очаге несколько брикетов орфусы, как называют в наших краях спрессованный высушенный помет скота, которым топят печи в домах от северной оконечности Каменного водопада до самого Первозданного океана, я нащупываю за очагом огниво и кремень и развожу огонь. Орфуса разгорается не сразу, но дает много тепла. Я опускаю шкуру, закрывая окно, и наконец слышу шаги.

Нуталея, полностью одетая, если этот полупрозрачный наряд можно назвать одеждой, проходит мимо меня к двери. Она замирает на мгновение, словно ожидая, что я передумаю. Мы встречаемся глазами, и я наклоняю голову в знак прощания. Сверкающая слеза сползает по ее щеке, она тоже кивает и молча выскальзывает за дверь.

Подкрепившись, я снимаю с себя чужую одежду и снова забираюсь под одеяло. Мигриса задержали на границе Шинироса какие-то дела, и присланный в Шин скороход донес Асклакину уже вечером, что ждать высокопоставленного гостя сегодня не стоит. Наместник на радостях напился вина и, вернувшись из города, я застал его мертвецки пьяным.

Я ворочаюсь в постели, но сон не идет, потому что мигрис должен прибыть рано утром, и он привезет известия от самого правителя, и мысли мои постоянно кружатся вокруг этого утра и этих известий. Я думаю о своей бедной матери, которая, должно быть, не знает даже, жив ее сын или нет. Я и сам не знаю, уцелела она в той схватке или разделила участь отца. Мне остается только надеяться.

Я намерен дождаться мигриса и отправиться на юг с отрядом Асклакина — он уже пообещал мне крепких работников, которые помогут восстановить дома и даже останутся на первое время, пока в деревню не придут новые работники, которых отберу на ярмарке уже я. Разбойники разграбили мою деревню, но Асклакин не намерен отказываться от земли, которая по-прежнему принадлежит ему — и мне, как наследнику фиура Дабина. Я собираюсь продолжить дело отца. Я уже вызнал на рынке цены и знаю, во сколько обойдется хороший кузнец или травник. Но ни один работник не пойдет туда, где вместо домов — развалины и пепел, а вместо живых — покойники. Асклакин сказал, сельчан предали вековечному лесу. Я был у него в долгу еще и за это. Его солдаты вовсе не были обязаны становиться еще и проводниками. Мало, кому хочется возиться с чужими мертвецами. Но наместник отдал приказ и позаботился о тех, кто проливал кровь за его землю.

Отец не зря ценил Асклакина. Каким бы гнилым внутри ни был этот старик, титул наместника он заслужил. Мой отец редко ошибался в людях, и по здравому размышлению я понимаю, что поступил правильно, когда отправил Нуталею восвояси. Отплатить за дела наместника черной неблагодарностью означало бы подвести отца, мать, означало бы унизить память тех, чьи разлагающиеся на солнце тела собирали по частям и тащили в лес солдаты Асклакина, выполняя его приказ.

Мигрис наверняка поедет со мной вместе. Он должен будет оценить урон, нанесенный разбойниками, и подсчитать, сколько средств нисфиур Мланкин должен будет выделить для восстановления деревни. Быть может, какую-то часть он привезет с собой. Я надеюсь. Впереди конец Цветения, скоро наступят Холода, и деревня к тому времени должна быть построена. Люди должны вернуться домой до того, как землю укроет снег. Мы должны успеть наполнить амбары зерном, а хлева — скотиной.

Золотые руки Демерелис очень бы нам пригодились.

Познания Хмилкина в травах спасли немало жизней — без магии спасли, без этого проклятого колдовства. Я вспоминаю голос отшельницы, ее склоненную голову и песню, которую она напевала себе под нос, накладывая на мою рану повязку. Нуталея сказала, рана под лопаткой затянулась. Отрава, которую несла в себе стрела, могла убить меня. Я выворачиваю руку, пытаясь нащупать на спине шрам. Не сразу, но пальцы находят его — еле заметный бугорок, затянувшийся новой кожей. Я ощупываю его, надавливаю. Боли нет. Кожа вокруг не кажется горячей. Отшельница и в самом деле спасла меня… или это сделал я, выдернув стрелу из раны сразу же, как скрылся от преследователей под сенью леса?

Мне легче думать, что я сам. И хоть она сказала, что в травах ее не было магии, и хоть я знаю, что лгать она не могла, я не могу не признать, что эта глубокая рана зажила слишком быстро. Хмилкин знал травы и умел лечить, но я никогда не видел, чтобы такие раны заживали за несколько дней, даже если он постоянно менял повязки и промывал их.

Я скриплю зубами. А что, если эти проклятые маги научились лгать и не терять свою магическую силу? Что, если эта девка с разрезанным лицом просто соврала мне, чтобы не навлекать на себя беду?

Мой долг и моя обязанность рассказать обо всем Мланкину. Я передам через мигриса свои сомнения, и владетель обязательно прислушается к ним. Ненависть нисфиура к магам может посоперничать с моей, и я это знаю. Отец боготворил правителя, и ненавидел магов так же сильно, как и он — и я ненавижу их едва ли не сильнее.

Я снимаю повязку с раны на животе и оглядываю и ее тоже. Ровные края уже срастаются, но здесь все кажется таким, каким и должно быть. Я возвращаю повязку на место и со вздохом укладываюсь обратно в постель. Мне обязательно нужно обо всем рассказать мигрису. В вековечном лесу вот уже шесть Цветений маги творят, что хотят.

Я почти засыпаю, но донесшийся с улицы резкий окрик заставляет меня открыть глаза и сесть на постели. Я слышу перестук копыт, кто-то выплевывает ругательство. Спустя короткое время плетеная дверь дома открывается, и я слышу торопливые шаги и голоса дозорных.

По деревянному полу дробью рассыпается топот, голоса становятся громче. Я быстро одеваюсь и выглядываю в коридор. Вовремя — из своей сонной выходит заспанный наместник. Всклокоченные волосы, красное лицо — в свете плошки он кажется совсем дряхлым стариком. Незваные гости хорошо одеты и вооружены. Я их не знаю, но Асклакину, похоже, знакомы оба: и высокий мужчина возраста моего отца, с длинными усами, и мужчина чуть постарше, с обветренным лицом, на котором в неровном свете буграми и рытвинами проступают шрамы от черномора. Я видел такие шрамы в деревне. Последняя вспышка пять десятков Цветений назад унесла много жизней по всему Шиниросу.

— Чормала-мигрис, — Асклакин кладет руку на шею и уважительно наклоняет голову, коснувшись подбородком руки. — С прибытием.

Усатый мужчина кивает ему и кладет руку на плечо рябого, и тот едва заметно вздрагивает. Посчитав, что подслушивать будет неблагородно, я выхожу из сонной и кланяюсь мигрису, которого вижу в первый раз.

— Чормала-мигрис.

Тот поворачивает голову и мою сторону и тоже кивает. Рябой разглядывает меня, не говоря ни слова, а мигрис не собирается его представлять, так что мне остается только отвести взгляд и посмотреть на Асклакина. Он кажется недовольным тем, что я присутствую при встрече. От него разит вином и жареным мясом, и наверняка высокопоставленный гость это замечает. Одежда не мятая, но облик неряшливый. Не совсем подходящее время выбрал мигрис для приезда.

Асклакин громко зовет кухонную. Чормала не отказывается от приглашения перекусить после долгой дороги, и его рябой спутник даже причмокивает губами, когда наместник называет блюда, которым собирается их потчевать. Мы дожидаемся, пока женщина разводит в кухне огонь, и все перебираемся туда. Пока она подогревает кашу и мясо, пока режет и обжаривает на толстой железной доске грибы, мы сидим молча. Я слышу за дверью шаги и легкие окрики, видимо, сонные торопятся принести воду и развести огонь в комнатах, где останутся ночевать гости. За окном чернеет ночь, до утра еще далеко. Мигрис и его спутник не кажутся усталыми, они внимательно на меня смотрят и ждут, пока кухонная уйдет.

Асклакин просит вина и выпивает чашку залпом, чтобы немного прийти в себя. Я усаживаюсь на лавку рядом с ним, гости — напротив. Кислый запах пота от одежды наместника ест ноздри. Я радуюсь, когда грибы начинают жариться, и их аромат перебивает эту вонь.

Наконец, кухонная накладывает гостям и мне кашу с грибами и мясом — Асклакин отказывается, вместо этого просит еще вина — и уходит. Наместник снова залпом осушает чашку и поднимает голову, откидывая со лба волосы. Глаза его чуть заметно блестят в свете очага, но взгляд стал ясным, а речь обрела внятность.

— Приступай к еде, Чормала-мигрис. Сонные уже готовят воду для тебя, после еды смоешь дорожную пыль. Мы не ждали тебя раньше рассвета

Очень осторожно, словно боясь отравиться, мигрис пробует кашу. Подносит к губам, втягивает аккуратными ноздрями аромат, неторопливо кладет в рот. Кажется, яство его устраивает. Он задумчиво кивает и в два счета расправляется с едой. Я стараюсь не отставать. В каше чувствуется вкус грибов, мясо отменно прожарено и хорошо посолено. Теплая еда навевает на меня сон, но на этот раз я решаю задержаться и послушать разговор мигриса и наместника, ведь он касается меня и моей судьбы.

— Ты — наследник фиура Дабина, — говорит мигрис, кроша в пальцах толстую сладкую лепешку — угощение, которое кухонная подала к вину. — Как тебя зовут?

— Серпетис, — отвечаю я.

— На вашу деревню напали маги, Серпетис?

— Да, — снова отвечаю я. Глаза у мигриса темные, умные и цепкие; взгляд словно проникает в сердце. Мой ответ заставляет его задумчиво перевести взгляд на наместника. — Это были разбойники, но им помогали маги. Они заставили сбеситься наших лошадей. У них были заговоренные стрелы...

— Сколько тебе лет, Серпетис? — Мигрис не отводит взгляда от лица Асклакина, и тот медленно кивает, словно соглашается с вопросом.

— Восемнадцать Цветений. Исполнилось три чевьских круга назад.

— Кроме тебя в семье есть дети?

— Нет. — Я не понимаю вопросов мигриса, но отвечаю вежливо и полно. — В моей семье я был единственным ребенком. Мать никогда не отличалась здоровьем.

Я вздыхаю.

— Я бы хотел узнать о ее судьбе, мигрис. Она наверняка переживает обо мне.

— Узнаешь. Без всяких сомнений узнаешь, и уже утром.

Я вскидываю на него взгляд, одновременно испытывая восторг и удивление. Асклакин отправлял кого-то в деревню, где нашли временное пристанище мои земляки? Или это мигрис уже озаботился? Может, потому он так и торопился — не хотел пропустить возвращение скорохода?

— Как прошло путешествие, Чормала-мигрис? — спрашивает Асклакин. — Спокойно ли на дорогах Шинироса?

Мигрис смеется в усы, отхлебывает вино. Его рябой спутник все еще ест, неторопливо смакует кашу, разделяет трезубцем волокна мяса, аккуратно насаживает и отправляет в рот кусочки грибов. К вину не притрагивается, хоть и не отказался, когда кухонная поднесла кувшин. Мне кажется все более странным этот человек и его присутствие рядом с мигрисом. Асклакин не спросил его имени, Чормала-мигрис не назвал, но в сердце у меня ясное чувство — мне кажется, наместник знает, кто это, знает — но не хочет говорить до поры до времени.

И почему мне кажется, что это знание связано со мной.

— Шиниросские дороги — самые сверкающие дороги во всей Асморанте, — говорит мигрис. — Столько воинов с друсами я не видел со времен расправы над магами.

Я вспоминаю свои размышления, но пока молчу. У меня еще будет время поделиться с мигрисом этими догадками, пока я хочу послушать, что он скажет.

— Ты ехал по Обводному тракту, — тонкие губы наместника кривятся в улыбке. — Маги иногда выходят погреть на солнышке свои старые кости. Мои ребята с друсами следят, чтобы они не перегрелись.

— Да, у вас лесок под боком, — замечает мигрис.

Лесок. Только житель Асморы может позволить себе так пренебрежительно отзываться о вековечном лесе.

— Мы чтим запрет, — говорит Асклакин, тоже принимаясь за лепешку. Слова его звучит невнятно — рот набит тестом.

— Скорее, отрабатываете те огромные деньги, что посылает вам Мланкин, — замечает мигрис. — Мне показалось, что воинов на дороге уж слишком много. Прошло уже шесть Цветений. Быть может, в следующий раз я проеду по Обводному тракту с менее благородной целью.

— Как угодно, — вежливо отзывается наместник. — Часть воинов можно было бы отослать в другое место. Например, на южную границу, к Шиниру. Там защита всяко нужна больше.

— Считаешь, маги уже не так опасны, как раньше?

Асклакин пожимает плечами, бросая в мою сторону быстрый взгляд. Не знаю, заметил ли его мигрис, но знаю, о чем подумал наместник. О старике-маге, который не убил забредшего на запретную территорию чужака. О воинах, которые вошли в вековечный лес и вернулись обратно целыми и невредимыми.

В Шиниросе шесть Цветений назад творилось то же, что и в других землях Цветущей равнины. Костры, массовые казни, пытки до отречения. Мланкин отдал приказ, и ему подчинялись. Мастера, не пожелавшие отказаться от магического дара, были согнаны на главную площадь города и сожжены на огромном костре. Асклакин не присутствовал на сожжении — у наместника оказался слабый желудок. Дым от костра был такой, что многие решили, что в городе пожар.

Ученики и те из Мастеров, кто не хотел расставаться и с жизнью, и с магическим знанием, нашли спасение в лесу. Позже по указу Мланкина туда согнали и других магов. Инетис, вторая жена нисфиура, понесла, и после рождения сына Кмерлана в качестве милости своему народу он заменил указ об убийстве магов на указ об изгнании.

Та отшельница могла убить меня, могла бросить меня у реки. Она показалась чуть старше меня, Цветений двадцать, наверное, но в памяти ее воспоминания о том ужасе наверняка остались живы. Она рискнула собой и своим Мастером и спасла меня.

Я сжимаю в руке трезубец и поспешно кладу его на стол, пока не сломал. Мысль о ране, которая зажила как по мановению волшебства, снова преследует меня.

— Магов нельзя оставлять без присмотра, — говорит Асклакин. — И пока я жив, на тракте будут стоять воины. Если только Мланкин не отменит и этого указа после возвращения своего наследника.

Мигрис смотрит на меня, выражение его глаз странное.

— А ты как относишься к магии, фиоарна?

— В моей деревне магов нет, — говорю я. — Отец подчинился приказу правителя. И я тоже ему подчиняюсь.

— Горяч, — это прозвучало бы как оскорбление, если бы не одобрительный смешок. — Я знал Дабина-фиура. Хороший был человек, один из самых преданных слуг правителя.

Мигрис выпивает вино и со стуком ставит чашку на стол, словно припечатывая. Я чувствую, что разговор пора завершать, и поднимаюсь. Поблагодарив наместника и гостя за приятную трапезу, я выхожу в коридор. Мигрис, похоже, не намерен сегодня говорить о делах, а меня пытается увлечь в свои объятья сон. Подъем предстоит ранний, нет смысла сидеть и слушать болтовню.

Я добираюсь до постели и валюсь на нее. В голове, как в тумане. Вино и усталость делают свое дело, и я засыпаю. На этот раз меня никто не будит.

Я проспала два дня. Два дня, две ночи и еще почти целый день я лежала на своей постели сотрясаемая дрожью, от которой лязгали во рту зубы. Пот лил с меня градом, сонные едва успевали менять простыни и обтирать мое тело сухими тряпками.

Я много пила. Выпивала залпом по целому кувшину воды, просила еще, снова выпивала, пугая Сминис. Она боялась, что я лопну. Боялась, что на смену иссушающей огненной лихорадке пришла другая, еще более страшная. Водная смерть — заклятье, которое свело с ума одного из правителей Асморанты много Цветений назад. Говорят, было оно сделано обезумевшей от любви к нисфиуру девушкой — ученицей Мастера — она бесследно пропала сразу же после смерти правителя, как канула в воду.

В Асморе помнят эту историю, ее рассказала мне старая Сминис. И я вспоминаю ее сейчас, под вечер третьего дня, лежа в мокрой от пота постели и слушая, как за окном лают собаки.

Я думаю, что моя история тоже останется в людской памяти.

Зуб тсыя я держу под кроватью. В небольшое пространство между ложем и полом вряд ли сунется кто-то из сонных. Если сунется — мне конец. А я ведь еще только начинаю жить.

Я дожидаюсь, пока Сминис уходит, что-то ворча себе под нос, и поднимаю руку, внимательно разглядывая уже еле заметное пятнышко крови в центре ладони. Почти прошло, еще день — и никто не сможет его разглядеть.

Я сделала то, что должна была сделать. Я уколола себя острым зубом и снова дала магический обет, поклявшись клятвой крови. Я не знала, сработает это или нет, ведь никто и никогда не клялся в верности магии этой клятвой. Клятва крови — самый сильный обет, который только может принести маг. Нарушить его нельзя. А значит, и отречься от магии теперь нельзя. Я хочу верить, что Мланкин не заставит меня это сделать, когда я скажу ему, что спасла свою жизнь такой ценой.

Я закрываю глаза, понимая, что просто утешаю себя.

Он не простит мне. Он никогда не простит.

Сминис приносит еду. Она словно чувствует, когда я прихожу в себя. Снова картошка и лук, и мясные шарики. Но на этот раз я могу поесть. Хочу и могу.

Она замечает мой взгляд и улыбается довольной и счастливой улыбкой.

— Фиуро, как хорошо видеть твои глаза открытыми! Старая Сминис принесла еды. — Она быстро ставит доску, трезубцем разрезает мясные шарики, толчет картошку. Усадив меня и подложив под спину подушку, она снова усмехается и подает мне хлеб. Рот наполняется слюной. С трудом я поднимаю руку и подношу кусочек хлеба ко рту — с трудом, но делаю это сама. Еще два дня назад Сминис приходилось кормить меня с рук. Зубы болят, но я терплю эту боль. Мое тело медленно возвращается к жизни. Боль означает, что я буду жить.

Сминис подает мне плошку с мясом и трезубец. Она помогает мне поддерживать плошку у самого рта, пока я трясущейся рукой подцепляю кусочки мяса. Оно кажется мне самой вкусной едой в жизни. Я съедаю пару шариков, картофелину и стебелек лука. Сминис расплывается в улыбке.

— Вот молодец, фиуро, вот молодец. Теперь все будет хорошо, все будет хорошо.

Я старательно прожевываю картофелину и уже готова приняться за следующий кусочек мяса, когда в коридоре раздаются решительные и громкие шаги, и появляется мой муж. Он одет в траурное платье, волосы заплетены в косу, на лице одновременно — удивление и ярость. Старая Сминис поспешно забирает у меня плошку, отставляет доску прочь и выходит из сонной. Я стараюсь не отводить от лица Мланкина взгляда. Чуть приподняв брови, они подходит ближе и внимательно вглядывается в мое лицо.

— Мне сказали, ты пошла на поправку, Инетис. — Его цепкий взор скользит по мокрым простыням, по плошкам на доске с едой, снова возвращается к моему лицу. Мланкин удивлен и зол. — Я рад.

— Я тоже рада, — говорю я. Мой голос впервые за несколько дней звучит так, как должен.

Мланкин подходит совсем близко и склоняется надо мной, заглядывая в глаза. Я знаю, что за вопрос он хочет задать. От родового проклятия нет спасения. От огненной лихорадки меня мог спасти только маг, потому как причина ее — магия. Такие болезни не проходят сами собой. Я иду на поправку, а значит, мне кто-то помог.

— Ты нарушила запрет на магию, — говорит он. — Или это сделал кто-то другой.

Я молчу, собираясь с силами для ответа. Мланкин не спрашивает, он утверждает. Я вижу, как раздуваются его ноздри, как темнеет взгляд.

— Это сделала я сама, — говорю я.

Он отшатывается от меня, словно я вдруг превратилась в нечто уродливое. Отходит в сторону — прямая спина, решительная походка. Разворачивается ко мне лицом, качая головой.

— Инетис, зачем. Зачем ты это сделала. Ты, правительница, должна подчиняться слову своего правителя первой. Ты должна была умереть, но не нарушить закона.

Его слова жестоки, и, хоть я и была к ним готова, они бьют меня. Цили говорил мне, что так и будет, я знала, что так и будет, но все же я была женой Мланкина, я выносила и родила его ребенка, я отреклась от магии по первому его слову. И разве я не заслужила права бороться за собственную жизнь?

И я спрашиваю у него то, что должна спросить:

— Что теперь будет?

Он смотрит на меня, словно раздумывая. Быть может, он ожидал слез и мольбы, оправданий и лжи, но я теперь снова маг. Я не могу лгать и не хочу оправдываться.

— Ты знаешь указ. И он не отменен. И я не стану отменять его ради тебя. Ты должна будешь покинуть мой дом и Асмору до наступления утра. Я отправлю с тобой отряд солдат, они проводят тебя к вековечному лесу. Ты слаба, тебя довезут.

В голове становится пусто от его слов и голоса, ровного и спокойного. Передо мной не мужчина, с которым я сплеталась в страстных объятьях на нашей постели. Это правитель, принимающий верное решение. И он предпочел бы, чтобы я умерла, не нарушив его указа.

— Что будет с нашим сыном? — спрашиваю я. Сердце сжимается в груди так сильно, что становится трудно дышать. — Позволь мне хотя бы попрощаться с ним.

Мланкин качает головой, и я замираю.

— Он не захочет тебя видеть. Поверь мне, Инетис. Я скажу ему, что ты умерла, так будет лучше. Так он не узнает, что его мать покрыла себя и правителя Асморы позором.

Я не верю тому, что слышу.

— Это и мой сын тоже, разве не так? — спрашиваю я, и мой голос дрожит. — Я — его мать. Ты скажешь ему, что я умерла, ты думаешь, для него так будет лучше?

Мланкин молчит, так долго молчит, что я готова закричать, чтобы разбить повисшую между нами тишину.

— Думаю, так будет лучше для всех, — говорит он, наконец. — Тебе на самом деле лучше умереть, Инетис. Ты предала меня.

— Чем? — перебиваю я, сжимая руки в кулаки. — Тем, что выжила?

— Используя магию, ты должна была понимать, между чем и чем выбираешь. Кмерлан — настоящий сын своего отца, он тоже предпочел бы видеть мать мертвой, нежели обесчещенной. Ты согласилась отречься от магии, когда я выбрал тебя своей женой. Ты снова использовала ее, не сдержав данного мне слова. Так что и я от своего слова теперь свободен.

Я была готова к изгнанию, но не к смерти. Я думала о том, что смогу в последний раз обнять своего сына, думала, что останусь в его памяти живой — пусть опальной правительницей, но живой. Мланкин говорил слова, от которых волосы у меня поднимались дыбом. Он не просто отправлял меня в ссылку в вековечный лес. Он объявлял меня мертвой — а значит, навсегда лишал имени. Мой отец, мой брат, вся Асморанта будет считать Инетис, дочь тмирунского наместника и жену правителя Цветущей равнины, безвременно скончавшейся на двадцать шестом Цветении ее жизни.

Мланкин не просто выгонял меня прочь. Он вычеркивал мое имя из летописей. Мудрецы так и запишут в своих свитках — «умерла от огненной лихорадки». Я не смогу выйти из вековечного леса никогда — потому что не смогу соврать, не нарушив магические обеты, потому что если позволю себе хоть слово лжи — то тотчас же умру.

— Мланкин, пощади, — говорю я. Слезы катятся по моему лицу, сбегают по щекам и капают с подбородка на одежду. — Не делай этого. Позволь мне просто уйти.

Но он качает головой.

— Ты сделала свой выбор Инетис. Я делаю свой. Я мог бы казнить тебя за предательство. Ты хранила этот проклятый зуб у себя все это время. А ведь обещала мне, что избавишься от него.

Я молчу. Если я попытаюсь возразить, выдам Цили. Но Мланкин даже не знает, что у меня есть брат. Мысль о Цилиолисе неожиданно осушает мои слезы. Он пошел на риск, проник в покои правителя Асморанты, чтобы принести мне зуб. Он подвергал опасности свою жизнь ради меня. И он предупреждал меня еще тогда, когда я решилась стать женой Мланкина.

— Я… хотела попробовать снять им проклятие, — говорю я, подняв подбородок, и это не ложь. — И ты не можешь меня осуждать за то, что я не захотела умирать.

Он пожимает плечами. Так крепок в своем решении. Так спокоен.

— Ты сделала свой выбор.

Я не выдерживаю. Каждым своим словом он бьет меня, словно плетью. Каждый его жест, каждое пожатие плеч — как удар. Ему и в самом деле все равно, что будет со мной теперь. Он попрощался со мной два дня назад — и не готов принять мое возвращение из мертвых.

— Зачем я была нужна тебе, Мланкин? — снова плача, я задаю вопрос, который уже так долго вертится у меня на языке. — Почему ты выбрал меня на замену своей прекрасной Лилеин? Почему так быстро? Разве ты не любил ее? Разве ты любил меня?

Он раздосадовано морщится, когда я напоминаю ему об умершей жене. Все в стране знали, что Мланкин женился на Лилеин по любви, хоть и обручили их еще при рождении. У Лилеин был нежный голос и тонкие, белые как снег волосы, спускающиеся до самого пола. Она не ходила — плыла, она не улыбалась — сияла, освещая все вокруг. Она была безгранично добра со всеми, будь то кухонная девка или чистильщик выгребных ям. Ее смерть была горем для всей Асморанты. Я даже не пыталась соперничать с нею, не пыталась занять ее место. Асморанта приняла меня, как Инетис, ту, что отреклась от магии во имя любви. Даже Сминис называла меня фиуро, а не син-фирой, словно в ее сердце место правительницы было навсегда занято Лилеин.

— Лилеин помешалась после того, как потеряла одного за другим троих наших сыновей, — говорит Мланкин так тихо, что я едва слышу, и его слова удивляют меня. — Это было тихое безумие, она вела себя, как помешанная, только когда мы оставались наедине. Она боялась близости, не позволяла мне раздеваться перед ней, плакала, когда я ложился рядом и целовал ее.

Он смотрит на меня, словно не видит. Его взгляд устремлен в прошлое, в дни, когда в Асморанте маги еще могли спокойно творить волшебство.

— Маги не могла исцелить ее недуг. Я любил ее, Инетис, но я мужчина. После семи Цветений вынужденного целомудрия я хотел женщину, которая не станет лить в моей постели слезы. Ты мне нравилась еще с тех далеких времен, когда я мальчишкой приезжал на ярмарку работников. — Он проводит рукой по волосам, словно стряхивая с себя воспоминания. — Да ты не слишком сопротивлялась, когда в первую же ночь я тобой овладел.

— Ты приказал мне, — говорю я. — Ты приказал мне явиться и приказал мне идти в твою сонную.

— Кажется, титул правительницы Асморанты стоил того, — говорит он, и по голосу я чувствую, что Мланкин начинает злиться. Он отступает от моей постели, взгляд его снова обретает остроту. — Но довольно разговоров, Инетис. Я был честен с тобой сейчас, и ты не слышала от меня ни слова о любви, так что, поверь, страдать я не буду. Подумай о Кмерлане. Пусть мальчик страдает и скорбит о матери, которая умерла, чем ненавидит мать, которая предала его отца.

— Ты жесток, — говорю я, качая головой. — Мланкин, я люблю нашего сына. И он любит меня. Я его мать!..

— Жестокость тут ни при чем, — резко прерывает он. — Мое слово — закон, и ты его нарушила. И теперь мне придется оборвать лепестки с цветка жизни Сминис, чтобы сокрыть твой позор.

От мысли о том, что старая Сминис пострадает из-за меня, я плачу еще сильнее.

— Пожалуйста, Мланкин! — умоляю я, протягивая к нему свои слабые руки. — Она ведь не виновата!

— Ты сама обрекла ее на такой конец, — говорит он. — Смотри, сколько зла ты причинила себе и другим тем, что осталась жить. Отдыхай же, Инетис. Тебе недолго спать на оштанских простынях. За тобой придут, как опустится ночь.

— Пожалуйста, — снова прошу я, но Мланкин отмахивается от моей просьбы и моих слез, и уходит прочь.

Я откидываюсь на постель и плачу. В сонную снова заглядывает Сминис, но я делаю вид, что заснула. Со вздохом она уносит доску с едой.

Сердце мое разрывается при мысли о том, что Мланкин уже отдал приказ убить ее. Я уже почти готова подняться с постели и выйти из сонной, чтобы меня увидели и чтобы Мланкин не смог так просто избавиться от меня, но я слишком хорошо узнала за эти шесть Цветений нрав своего мужа. Он не пошел на уступки, не пойдет и на это. Я сделаю только хуже.

Мланкин не любит меня — это больно, но это правда. Я всегда это знала, хотя пыталась убеждать себя в обратном. Он не любит меня и не станет ради меня отменять указ. А за неповиновение может отдать в руки палача, и тогда я выдам Цилиолиса, и на брата моего будет объявлена охота, и, в конце концов, меня все равно казнят.

И все окажется зря.

Но я теряю сына! Я молча лежу на постели, а внутри меня мечется и плачет, и кричит Инетис-мать, Инетис-жена, Инетис — напуганная девчонка, которая приняла такое сложное и такое неправильное решение.

Если бы только Кмерлан решил навестить свою маму! Если бы только одним глазком я могла его увидеть — просто увидеть, хотя бы еще раз.

Я осторожно перегибаюсь через край кровати и засовываю руку в узкое пространство, где спрятан зуб. Достав его, сжимаю в руке — мое спасение, мое проклятие, моя сила и то, что может меня погубить. Он сразу же становится теплым — моя магия перетекает в него, питает его, заставляя ожить и выслушать то, что я скажу.

— Клянусь магией, когда-нибудь я вернусь сюда, — говорю я. — Я увижу своего сына и обниму его. Я докажу Кмерлану, что его мать не предательница, и что маги — не враги ему.

Я прячу зуб под себя, прижимаю его своим телом. Глупая клятва, глупое обещание. Но это — единственное, что у меня есть. Я не готова отказаться от своего мальчика навсегда. Это моя кровь, и, хоть я и отреклась от магии в ту же ночь, как понесла, она все-таки успела укорениться в нем. Слабый росток магии прячется в сердце Кмерлана, и я знаю, я почти уверена, что однажды он проклюнется, и тогда силы огня или ветра проснутся в нем. Я хочу быть рядом в тот момент. И если все получится, я буду.

Постепенно на Асму опускается тьма. Яркие луны, Чевь и сестрица ее Черь, выбираются из-за крыш высоких домов и пускаются друг за другом в погоню. Двоелуние. Славное же время выбрала я для того, чтобы вернуться к магии. Раз в четыре Цветения несколько ночей подряд две луны ходят по небу друг за другом. В эти ночи делаются ритуалы зарождения, накладываются самые сильные чары, заговаривается самое смертоносное оружие. Сила магии в эти ночи почти безгранична — наверное, потому я и смогла справиться с проклятием так быстро, наверное, потому и чувствую, как силы вливаются в меня мощным потоком.

В другие дни одна из лун всегда скрыта тенью, и магия зависит лишь от той, которая освещает ночь. Чевь, та, что побольше, проходит свой путь от тоненького серпа до полной луны и обратно за сорок два дня. Она светит ярким белым светом, холодным, как воды Брэфы — реки, что течет от самых северных земель, через Каменный водопад, Тмиру и Северный Алманэфрет и впадает в озеро Брэфэфрет. В эти ночи кровь и травы не имеют полной силы, но сильны вода и ветер. Когда на смену сестрице на небо приходит властвовать Черь, ночи кажутся полными огня. Свет Черь оранжевый, как пламя, и в ее круг — двадцать две ночи — имеют силу кровь, огонь, земля и травы.

Я не следила за лунами с тех пор, как отреклась от магии. Я видела, как бегают они по небу одна за другой, но не считала круги и не задумывалась о двоелунии. Я не верю, что так вышло случайно. Проклятие матери настигло меня точно в назначенный срок. Неужели мать знала о том, что так выйдет, и оставила мне последнюю возможность спастись — возможность выбраться почти с края смертной бездны, уцепившись зубом тсыя за лунный свет?

Я вспоминаю об отце, и сердце мое становится камнем в груди. Каково ему будет узнать, что его дочь умерла? Цили скрывается от соглядатаев Мланкина, мама умерла, а теперь еще и я для него потеряна навсегда. Я сжимаю рукой зуб тсыя и уже готова дать еще одну клятву, когда слышу шаги.

Идет не один человек — несколько. Они входят в сонную, неся перед собой фонарь, их одежды темны, их лица скрыты тенью. Я чувствую от них слабый запах какой-то пряности — как будто они только что выбрались из-за стола после сытной трапезы. Я все еще раздумываю: открыть глаза или продолжать притворяться спящей, когда мне на лицо опускается смоченная едкой сутерью тряпка. Сутерь делают из жуков, обитающих вблизи шембученских болот и вдоль северной границы Асморы. Она туманит голову и способна лишить разума, и похоже, этого и хотят тени, окружающие меня. Я не успеваю даже сделать вдоха. Мой разум превращается в темную воду, и эта вода широкой воронкой начинает утекать сквозь пальцы. Вдох — и меня окутывает тьма. Все, что я успеваю сделать — схватиться за зуб тсыя, вцепиться в него изо всех сил, пытаясь удержать. Если я потеряю его — все зря. Все зря. Все зря.

Я открываю глаза и понимаю, что лежу на трясущейся повозке. Над головой — предрассветное небо, холодный утренний ветер забирается под рогожу, которой я укрыта, и заставляет меня ежиться. Я судорожно сжимаю пальцы и резко и громко выдыхаю — зуб на месте. Я не потеряла его. Он со мной.

— Проснулась, Инетис. — произносит надо мной незнакомый голос. — Пора уж.

Бородатый мужчина в распахнутом корсе на голое тело склоняется надо мной и внимательно глядит мне в лицо. Это не один из стражников Мланкина — он просто не мог бы быть так одет. Да и говор просторечный. Слишком акает и тянет слова.

— Можно мне воды? — спрашиваю я. Голос звучит так, словно в горло насыпали влажной асморской земли. — Где мы? Кто ты?

Бородач отворачивается к головному концу повозки. Я слышу, как плещется вода. Пытаюсь подняться, но замираю, осознав, что на мне лишь ночное платье. Волосы грязные и мокрые из-за усевшегося в повозку утреннего тумана, тело пахнет потом и тоже грязно. Натянув на себя рогожу, я слышу позади легкий смех бородача.

— Да, Инетис, проводили тебя в чем мать родила. Пить-то будешь?

Я поднимаю голову и вижу у плеча его руку с ковшом. В нем — чистая вода, и в ней отражается небо, на котором еще видны звезды. Натянув рогожу до самой шеи рукой, в которой держу зуб, я второй рукой беру ковш и подношу к губам. Вода кажется сладкой, она холодная, и помогает мне проснуться окончательно. Поблагодарив бородача, я возвращаю ковш и забираюсь под тонкую рогожу. Мне холодно.

— Куда мы едем?

— Отдыхай, Инетис, еще долго ехать, — говорит он. Усмехается еле слышно. — А то не знаешь ты, куда мы едем. В вековечный лес тебя везу. Умерла же ты.

Только теперь, после его слов, я начинаю понимать, что за запах чувствовала тогда, в своей сонной. Пряности жуск. Ягоды ядовитого дерева, их нельзя есть, но растертые в кашицу и высушенные в порошок они помогают справиться с неприятными запахами. Их рассыплют по моей постели, чтобы спрятать запах мертвого тела. Уже рассыпали, раз я здесь, еду на повозке с проводником.

— Ты умерла, Инетис, — повторяет бородач и снова усмехается. — Я довезу тебя до вековечного леса, и правитель даст мне много денег, чтобы я купил себе новую повозку.

— Он велит убить тебя, чтобы ты никому не смог рассказать обо мне, — говорю я, лязгая от холода зубами. — Так вернее.

Бородач долго молчит. Лошадь бежит ровно, повозка почти не трясется, и я снова начинаю засыпать.

— Старая Сминис служила правителю верой и правдой, и он убил ее, — говорю я сонно. — И тебя убьет.

— Спи, Инетис. — И я закрываю глаза и проваливаюсь в сон, услышав его последние слова. — Не убьет меня никто. Не на того напали.

Я дремлю под рогожей еще немного, а потом мы останавливаемся, и я открываю глаза. Над головой по-прежнему утреннее небо, вот только звезды уже не видны, и я чувствую на щеке прикосновение первых лучей солнца. Стало теплее, волосы мои высохли и тело как будто согрелось. Я сажусь в повозке, закрывая тело рогожей, и оглядываюсь вокруг. Мы стоим у ручья, бородач поит лошадь, гнедую кобылку с жидкой гривой. Он ласково гладит лошадиный бок и что-то приговаривает, зорко глядя вокруг.

— Инетис, проснулась, — говорит он, наткнувшись на мой взгляд. — Вот и хорошо, сейчас утренничать будем. Если куда нужно, иди. Постоим еще немного, да ехать пора. До леса далеко.

Я понимаю, о чем он, и решаю воспользоваться возможностью. Бородач следит за мной взглядом, пока я не скрываюсь в кустах. Похоже, он уверен в том, что я не сбегу. Мысль о побеге мелькает в моей голове, но я сразу же отбрасываю ее. Куда мне бежать? Далеко ли я убегу босиком в тонкой одежде, которая не защитит меня от ночного холода? Я не знаю, сколько еще до вековечного леса. Восточная граница Асморы не так уж и далеко от Асмы, но я никогда не ездила в эту сторону. Из Тмиру в Асму ведет Большой тракт, на ней запросто могут развернуться две больших повозки, а по этой дороге одна — и та едет, подпрыгивая на ухабах.

— Доедем до Обводного, легче будет, — говорит мне бородач, когда мы, усевшись в повозку, уписываем за обе щеки то, что нашлось в его узелке с едой — хлеб, твердый соленый сыр, сушеное мясо, зеленый лук. В Асморе к каждой трапезе полагается лук. В теплое время едят зеленый лук или свежие луковички, в холодное — маринованный в бочках, острый, пахнущий пряностями и приятно обжигающий язык. В Тмиру мы к такому не привычны, но мне нравится лук, и теперь с удовольствием его жую. — По этой дороге редко кто попадается, Инетис, а нам не надо, чтоб часто. Ты ж все-таки умерла.

Я нетерпеливо передергиваю плечами, когда он снова смеется. Тихо, почти неслышно, себе под нос.

— Как ты вывез меня из Асмы?

— Да на повозке и вывез. Умерла ты вечером, в ночь уже Мланкин отдал приказ тебя увозить. Сказал, что из тебя вода гнилая полилась. Боялся, как бы не растеклась до завтрашнего утра. Сын твой плакал сильно, Инетис.

Кровь отливает от моих щек. О мой мальчик. О мой Кмерлан.

— Мы тебя погрузили на повозку, накрыли рогожиной, чтоб лица твоего видно не было, и повезли. Я проводник, кто б меня остановил.

— А если бы я попросила тебя отпустить… Ты бы отпустил?

Я смотрю на него, он гладит бороду своей мозолистой рукой и качает головой.

— Не попросишь ведь, Инетис. Нет тебе иной дороги, только в вековечный лес.

— Откуда ты знаешь? — Я пристально вглядываюсь в бородача, и он снова усмехается и кладет в рот последний кусочек хлеба. Краюху заворачивает обратно, аккуратно складывает в узелок остатки сыра и лук. — Я не видела тебя раньше. Откуда ты? Ты давно служишь у нас?

Бородач зевает и глядит на солнце, наконец-то выбравшееся из-за горизонта. После двоелунных ночей солнце всегда восходит чуточку позже. Словно ленится, словно считает, что после такой яркой ночи люди Цветущей долины вполне могут еще немного побыть в темноте.

— Я давно Мланкину служу. Приглядываю за умершими, провожаю их. Шесть Цветений назад много людей проводил… — Его взгляд на мгновение затуманивается. — И провожу еще немало. Магов я сразу узнаю, Инетис. А ты — маг. И куда тебе дорога, как не в лес?

— Скажи мне свое имя, — прошу я, и бородач кивает.

— Скажу. Скажу, как время придет.

Я прищуриваю глаза и гляжу на него. Есть что-то в его лице, что напоминает мне брата. И взгляд слишком цепкий для простого проводника, которому поручили еще одни проводы. Я зачерпываю ковшом немного воды и плещу на руку, в которой держу зуб.

— Истина, истинная, имя твое выстраданное, вода скажет мне твое имя, — шепчу я и обхватываю мокрой рукой ручку ковша. Но вода молчит, хоть бородач и брался только что за эту ручку, и тепло его тела еще осталось на ней.

— Время еще не пришло, Инетис, — усмехается бородач.

— Ты — маг? — спрашиваю я, хотя уже знаю ответ.

Он качает головой.

— И для этих слов время еще не пришло. Отдыхай, Инетис. К лесу приедем еще нескоро. Набирайся сил.

Я задумчиво смотрю на оказавшийся бесполезным зуб, пожимаю плечами и забираюсь под рогожу. Меня везет в вековечный лес маг. Что-то подсказывает мне, что надо проделать этот путь с ним до конца. Я хочу спросить его, что будет со мной, но язык не слушается меня. Магия это или я просто все еще слишком слаба после лихорадки, но я снова уплываю в мир сновидений.

Известие о кончине Инетис, правительницы Асморанты, владетельницы семи земель Цветущей долины от мора до неба и до гор, настигает нас с Улисом уже на подъезде к Шиниросу. После ночи в подвале какого-то самдуна мы просим хозяина подать горячую еду и питье, и тот, накладывая на тарелки тушеные потроха с гороховой кашей, рассказывает нам новость, которую принес скороход.

Я жалею, что не застал его — мне бы хотелось расспросить поподробнее. Но скороходам не до болтовни за кружкой пива, они постоянно бегут вперед, несут народу Асморанты вести, плохие или хорошие, добрые или недобрые. По случаю смерти правительницы самдун сегодня вечером будет закрыт. Хозяин намекает нам, что пора расплатиться за ночлег, и я достаю последние денежные кольца. На утреннюю трапезу хватит, а там уже и рукой подать до Шинироса. Южане подобрее асморийцев, да и работы, за которую можно получить кусок хлеба да чашку молока, в тех краях навалом. Приближаются Холода, и в поле и в хлеву есть, чем заняться.

— Говорят, гнильница погубила, — говорит хозяин в ответ на мой вопрос. Пересчитав кольца, он нанизывает их на прут и наливает нам горячего молока, только что с очага. — Молода была правительница. А у наместников больше дочек и нет, Мланкину и заменить-то ее некем. Разве что из Алманэфрета длинноглазую возьмет.

Улис наклоняется к нему, чтоб позлословить вполголоса, но я не слушаю их болтовню более. Гнильница. Водянка, водная смерть, водяная лихорадка. Я вспоминаю Инетис, ее горячие руки, ее сбивчивое дыхание, осипший от жара голос. Она должна была сгореть, если откажется принять обратно магические силы. Сгореть — но не захлебнуться собственной водой. Я забираю у хозяина плошку с едой и чашку с горячим молоком и иду к столу. В зале пусто, я усаживаюсь на ближайшую лавку и начинаю есть. В голове пляшут мысли. В ней словно завелась стая дзур, но я не могу вернуться назад сейчас, когда до Шинироса осталось полдня пути, а до Шин — еще день по окольным дорогам.

Я и рад бы поехать по Обводному тракту, но на нем слишком много отрядов наместника. Вековечный лес в Шиниросе охраняется как сокровищница, и на лесных тропах полным-полно вооруженных людей. Улис не маг, ему ничего не угрожает, но зуб тсыя у меня на шее их точно не обрадует. Скрываться за запахом мозильника днем все-таки опасно. А ночью… у нас просто нет времени, чтобы ее дожидаться. Мигрис проскакал через близлежащий городок еще вчера. У Чормалы хорошие лошади, два вооруженных спутника и с ним рабрис — определяющий, а это значит, что Орвинис мне не солгал. Они и в самом деле едут в Шинирос за наследником. Но почему раньше срока? Почему сейчас, когда до возраста признания ему осталось еще целых два Цветения?

Улис считает, что дело здесь в каком-то проклятие. Он знает, о чем говорит. Он родился в деревеньке на севере Шинироса — потому я и взял его в проводники. Еще юнцом попал на ярмарку работников, а потом в дом Мланкина, где служил помощником травника, пока однажды не упал руками вперед в котел с кипящим отваром. Травник заставил его мешать отвар всю ночь напролет, и Улис просто задремал — с кем не бывает?

С тех пор он не спит по ночам и носит рукавицы, чтобы спрятать искалеченные руки. Травник нашел нового помощника, и бывший ученик получил от бывшего учителя лишь подзатыльник да пару проклятий в спину за то, что испортил отвар.

Несмотря на свои уродливые руки и не менее уродливое рябое лицо, Улис — один из самых полезных в моем деле людей. Я приготовил ему мазь, от которой рябины стали меньше и перестали так бросаться в глаза — и у Улиса по возвращении в Асму точно появится какая-нибудь хорошенькая подружка. Он уже строит планы и разглядывает свои порозовевшие щеки в ручье, у которого мы останавливаемся днем, совсем рядом с границей Шинироса, южной земли Асморанты.

— Так ты думаешь, он вызывает наследника поэтому, — говорю я, снова подталкивая нашу до этого совершенную пустую беседу в нужное мне русло.

Улис качает головой, приглаживает растрепанные ветром волосы и смотрит на меня.

— Откуда же мне знать, благородный, — говорит он. — Я не знаю. На месте разберемся. Все будет ясно на месте.

Мы терпеливо ждем, пока напьются лошади. Они далеко не так быстроходны, как скакуны мигриса, но нам и не нужно бежать с ним наперегонки. Чормала, как рассказал мне Орвинис, человек обстоятельный и степенный. У него два задания, и по каждому из них он будет обязан принести полный отчет. Деревня, на которую напали разбойники, сожжена и разграблена. Он наведается туда, узнает, что да как, посмотрит, разнюхает, пощупает. Мланкин любит считать деньги, и Чормале придется дотошно проверить все — дома, пастбища, поля. Ему придется заглянуть в каждый уголок разграбленной деревни, чтобы узнать, сколько же властителю земель от моря до неба и до гор придется отдать денег из своей необъятной казны, чтобы восстановить ее. И стоит ли вообще отстраивать заново то, что превратилось в прах.

Возвращение наследника — дело непростое и тоже не делается в один день. Рабрис должен будет убедиться, что человек, которого ему представят — тот самый, сын Мланкина и Лилеин, а не какой-нибудь охочий до почестей и богатства самозванец. Наместник видел наследника не раз и не два за жизнь. Названый отец тоже может поручиться за мальчика, которого воспитывал всю жизнь, как родного сына. Но за восемнадцать Цветений с наследником могло всякое случиться. Он мог умереть в Холода, мог отравиться ядовитыми ягодами, мог заколоть себя боевой иглой. На содержание сына Мланкин оставлял наместнику хорошие деньги. Шинирос не слыл богатейшей провинцией, но далеко не бедствовал, и немалую роль в этом сыграла денежная река, текущая из кармана правителя Асморанты прямо в карман наместника южной земли.

Рабрису нужно будет провести с наследником несколько дней. Наместник должен будет представить неопровержимые доказательства родства Мланкина и юноши, которого он отправит с мигрисом в столицу. Если рабрис посчитает, что доказательств недостаточно, он попросит названого отца юноши предъявить магический оберег — прибегнуть к той самой ненавистной Мланкину магии, от которой тот так упорно пытается себя вот уже шесть Цветений безуспешно оградить.

— Неутаимая печать, — бормочет Улис словно про себя, и я удивляюсь про себя созвучию наших мыслей. Не в первый раз.

 Неутаимая печать. Волосы отца и матери наследника и капля его крови, соединенные вместе каплей расплавленного сургуча. Сломать эту печать нельзя, как нельзя разрушить кровные узы между отцом и сыном. Эту печать наместнику передал мигрис, привезший в Шинирос младенца-наследника, эта печать должна была храниться в доме у названного отца мальчика. Магия кровного родства сильнее любой магии нашего мира. Родительские благословения лучше всякого щита защищают от врагов. Родительское проклятие не снимается обычной магией и бьет точно в цель, как друс, почувствовавший кровь. Наследнику нужно будет всего лишь дотронуться до печати, положить на нее ладонь. Если он — сын Мланкина, он останется жить. Если он самозванец, завладевший печатью незаконно, он умрет, истечет кровью за несколько дней, и не найдется в мире силы, способной закрыть его раны.

Мысли о родительском проклятии заставляют меня вспомнить о Сесамрин. Мать моей магии, мой Мастер, наш с Инетис Мастер. Она была одним из лучших травников Тмиру, и в наш дом — я помню это еще с младенчества — постоянно шли люди. С укусами, порезами, болями в животе и груди, с синяками и кашлем, с поносом и дрожью в руках. По приказу отца к нашему дому соорудили пристройку с отдельным входом, и мать могла возиться со своими больными, не нарушая покой вечно занятого наместника.

Вход в пристройку он приказал забить досками сразу после замужества Инетис.

Что теперь на сердце у моего отца? Вести о смерти дочери дойдут до него со дня на день. Что он скажет себе, чтобы утешиться? Не проклянет ли правителя, который забрал у него живую дочь, но не вернул даже мертвой?

По закону Инетис должны были проводить в лес. В вековечный лес — туда, где животные не испытывают страха, вгрызаясь в когда-то наполненную магией плоть. Я отстраненно думаю о том, что у сестры от Мланкина есть сын, и ему тоже, должно быть, тяжело. Но Кмерлана я не знаю и не испытываю к нему привязанности или любви. Если он хоть немного похож на отца, он ненавидит магию — и значит, ненавидит и дядю, которого никогда не знал.

За все время моего отца ни разу не пригласили в Асму, да что там, он даже границу Асморы не пересекал. Инетис не выезжала из дома — сначала из-за казней, потом из-за беременности, а потом просто потому что боялась гнева мужа. Мланкин не отпустил бы ее. Он презирал и боялся Сесамрин, потому что слышал о ней еще тогда, когда со своим названым отцом ездил на ярмарки работников в Зус. Он и казнил ее потому, что боялся — хоть и отменил к тому времени указ о поголовном истреблении магов.

Он уничтожил всю мою семью. И я уничтожу его семью, чего бы мне это ни стоило.

— Не стоит о таком думать, благородный, — говорит Улис.

Я перевожу на него взгляд. Он усмехается.

— У тебя на лице написано, что убить готов. Попадись нам сейчас отряд шиниросских солдат, и быть беде.

— Так мы уже в Шиниросе? — За раздумьями я проглядел гряду холмов, идущую наискось мимо Асморы к Алманэфрету — Раздольные холмы, границу, которой сама Цветущая долина отделила одну свою землю от другой. — Как думаешь, к ночи доберемся до Шина?

Улис цокает языком, качает головой. Солнце стоит высоко, но мы едем не по ровному и широкому Обводному тракту, и не по Главному, а по извилистым тропкам — и они то сплетаются, уводя в сторону, то разбегаются, решив вдруг вернуться на пару мересов назад, чтобы снова рвануть вперед. От деревни до деревни, от крохотного поселка с десятком домов до большого светлого села с собственным рынком и двумя, а то и тремя кузницами.

Цветущая долина невелика, если ехать с севера на юг, но с запада на восток она широкая, как скатерть, которой накрывают праздничные доски. От Шинироса до Тмиру десять дней пути, от Шина до северной границы области Шембучень можно добраться за черьский круг — двадцать дней, не больше, но чтобы прогуляться от края вековечного леса до гряды гор, отделяющих обе земли Алманэфрет от пустынного края, придется на полсотни дней забыть о покое. Три земли — Тмиру, Асмора и Шинирос — словно три кумушки-соседки, присевшие после вечерней дойки поговорить о том, о сем. Шембучень смердит на севере, утопая в болотной тине, и ей не до сплетен, а Хазоир настолько мал, что там даже наместника нет — только десяток фиуров, лениво обменивающихся ради развлечения работниками на ежесезонных ярмарках.

Только раз или два за последние сто Цветений наследника отправляли в дальние земли. Сам Мланкин рос в Тмиру, а его отец и вовсе оставался в Асморе — тогда бушевал черномор, и люди умирали как дзуры в начале Холодов. Страшное это было время, и маги разрешили нисфиуру не подвергать сына напрасному риску.

 У деревни, к которой мы подъезжаем, бродит отряд — я вижу, как солнце сверкает на наконечнике воинственно поднятого к небу друса. Да, мы на самом деле в Шиниросе. Вблизи от вековечного леса отрядов не счесть, и нам придется быть очень осторожными. Вокруг только степь, и укрыться в высокой траве всаднику не так-то просто. Мы спускаемся с холма, как можно быстрее, чтобы не привлекать внимания.

— До вечера далеко еще, — говорит Улис себе под нос.

— Лучше держаться подальше от деревень, — говорю я. — Увидят нас днем.

— Собьешься с пути — придется возвращаться. Не переживай, благородный. Выведу я тебя. Дорог много, по бездорожью еще успеем ближе к Шину проехаться. Далеко еще.

Я смотрю на висящее над нами солнце, вспоминая, что сегодня взошло оно чуть позже. Видимо, потому и тянется так этот день. Потому и кажется длиннее обычного.

Уже за полдень мы набредаем на небольшой ручеек. Поим лошадей, напиваемся сами, наполняем фляжки. Улис с удовольствием доедает краюху, жует тающее на солнце сало, вытирая жирные руки об корс. Я обхожусь водой. От тряски с непривычки немного подташнивает, и о еде думать не хочется.

— К ночи доберемся до Брешины, — говорит Улис. Не знаю, с какими внутренними дорожными свитками он сверяется, по моим мы еще толком от Асморы не отъехали. — Там и переночуем.

Если слова о Брешине — большом селе за полдня пути до Шина — меня удивляют, то предложение переночевать там и вовсе настораживает.

— Меня уже мутит от мозильника, — говорю я. — Я посплю где-нибудь на лугу.

— В Брешине моя сестра живет, — продолжает Улис, и я вспоминаю, что он что-то такое говорил. — Кухонной у фиура служит. Она и покормит, и вопросов не задаст. Не бойся, благородный. Орвинис сказал, ты честный человек. Да и деньги ты дал хорошие. Я не сделаю тебе зла.

Это звучит почти смешно — обыкновенный работник, рябой мужик в жирном корсе говорит мне, магу, что не стоит его бояться. Я бы мог подложить за воротник его корса одну-единственную травинку — и он бы изодрал тебе тело в кровь, пытаясь спастись от страшного зуда. Улис служил у травника, он знает, как могут быть опасны травы. И еще он знает, что в стране, где магия запрещена, маг, решивший изменить судьбу земли от мора до неба и до гор, не станет убивать тог, кто ему помогает.

— Хорошо, я верю тебе, — говорю я. — Как ты назовешь меня своей сестре? Что ты скажешь ей?

Он качает головой. Лошади еще щиплют травку, и, как видно, им совсем не хочется отвлекаться от трапезы, но нам надо ехать вперед, если мы не хотим прибыть в Шин к моменту, когда наследника под охраной отряда солдат уже увезут в Асмору. Мы и так не несемся вскачь.

— Сестре все равно, кто ты, — говорит он. — Ты ведь не солжешь, если не покажешь свой зуб. Вот и не показывай.

Звучит это совсем просто. Воротник у моего корса высокий, и шнурок, на котором висит зуб, сложно разглядеть, особенно издалека. Но если кто-то из солдат или просто какой-то прохожий селянин задаст вопрос — я покажу его. Покажу — или превращусь в лжеца, а значит, лишусь своих сил.

Это глупо и странно, и, в общем-то, несправедливо — давать магам такую силу и делать их такими слабыми. Я травник, и магия моя не так горяча, как магия огня или ветра, и не так опасна, как магия крови, но всего пара слов сделает меня слабее даже такого увальня, как Улис. Он и сейчас кое в чем посильнее — трясется на лошади весь день и на привале уписывает за обе щеки сало и хлеб, а я после каждого перехода думаю только о том, как болит зад и как сжимается растрясший утреннюю трапезу желудок. И его нельзя парой слов лишить смысла жизни. А мага, меня — можно.

Потому и было так много казней в те первые дни после принятия Мланкином указа о запрете магии. Маги просто не смогли отречься от того, что заставляло их дышать. Многие из Мастеров жили магией на самом деле, многих на краю бездны удерживали только заклятья — халумни, знающие, что их время наступит в тот день, когда они снимут с себя зуб тсыя и отдадут средоточие своей силы в чужие руки — и предадут в эти руки свой свет.

Отказаться от магии значило отказаться от самого себя. Инетис смогла — и что вышло? Ее боль до сих пор жжет мне сердце, ее лихорадка оставила ярко-розовый след ожога на моей ладони. Она погибла, не сумев найти в себе силы вернуться к жизни, которую сама же у себя и отняла.

Я вспрыгиваю на лошадь, морщусь, когда зад снова касается твердой поверхности седла. Улис неторопливо забирается на свою кобылку и трогает. Он снова видит на моем лице недобрые мысли — я замечаю его осуждающий взгляд — но не говорит ни слова.

Мы едем еще полдня, огибая деревни, но стараясь не сбиваться с дороги. Несколько раз на пути нам попадаются повозки, груженные мешками и бочками, видимо, с вином. Но и Улис, и я одеты, как шиниросцы, и никто не обращает на нас больше внимания, чем положено.

Наконец, когда солнце уже почти скрывается за горизонтом, мы достигаем Брешины.

Деревня и в самом деле большая. Сотни две домов привольно раскинулись на холме, слышен узнаваемый рев ждущих дойки коров, где-то ржут лошади, блеют козы, лают, почуяв чужаков, собаки. Мы въезжаем в деревню по дороге, не скрываясь. Тут негде спрятаться, и селяне выходят из домов, чтобы проводить нас взглядами. Поздние гости всегда настораживают. Я начинаю думать о том, что зря согласился на план Улиса, но он ведет себя спокойно, даже пожевывает какую-то травинку, и я тоже стараюсь усмирить свою тревогу, чтобы не выдать себя.

Мы проезжаем почти через всю деревню. Дом фиура — длинная глиняная постройка с деревянной дверью — приветливо светится огоньками. Солнце падает за горизонт, и на Шинирос опускается тьма — мгновенно, словно кто-то задергивает шкуру на окне. Огоньки вспыхивают в домах впереди и позади нас, и оттого тьма становится почти ощутимой. Прохладный ветерок овевает лицо, забирается под корс. Хорошо, что шиниросцы носят под корсами тонкие рубуши с длинными рукавами. На холмах, где ветрено и потому холоднее, чем на равнинах, второй слой одежды дает чуть больше тепла.

Улис подает мне знак, и возле низенького домика с одним уже закрытым шкурой окном мы останавливаемся и спешиваемся. Я потягиваюсь и потираю поясницу, чувствуя, что утром просто не встану с постели — так она болит. Улис стучит в дверь, и та открывается. Тусклый свет падает на порог, и я вижу перед собой женщину возраста моего отца или чуть старше. Темные волосы по-мужски заплетены в косу, вокруг талии завязан фартук, руки испачканы чем-то белым, видимо, мукой. Женщина окидывает нас с Улисом неодобрительным взглядом.

— Я ждала тебя раньше, — говорит она.

— Пришлось задержаться. — Улис не смотрит на меня, словно мы не вместе. — Не сердись.

Женщина отступает и кивком головы указывает на меня.

— Растрясло, голубчик. Зеленый. Идемте, покормлю, поздно, мне и уходить пора.

Ее речь кажется мне непонятной, но я послушно вслед за Улисом нагибаюсь, чтобы не удариться макушкой о притолоку, и захожу в домик.

Тут тесно и темно, и из-за горящего в плошке жира не очень приятно пахнет. Кажется, сестра Улиса живет одна — я вижу узкую кровать у стены, каменный стол у холодного очага и деревянную лавку с тазом для умывания у окошка. В доме чуть теплее, чем на улице, и меня пробирает дрожь.

На столе стопкой сложены сухие лепешки, стоит котелок с холодной похлебкой, лежит несколько крупных головок чеснока. Я усмехаюсь про себя, когда вижу чеснок. Это верный признак того, что мы в Шиниросе. Асморийцы едят его нечасто, предпочитая ядреной горечи терпкость лука, который в Тмиру, в свою очередь, заменяют в трапезах едким перцем. «Доброго шиниросца чуешь за мерес» — гласит старая поговорка. И это действительно так.

— Мне пора идти к фиуру, готовить утреннюю трапезу на завтра, — говорит сестра Улиса, глядя на меня. — Бери, что хочешь, ешь, пей, отдыхай. Кто — мне знать не надо, докладывать, куда едешь — тоже.

— Спасибо, — начинаю я, но она сердито отмахивается.

— Поутру чтоб не было тебя тут.

Кровать у стены Улис отдает мне, и я усаживаюсь на нее, стягивая с ног обувь и расстегивая корс, пока брат и сестра о чем-то тихо разговаривают у очага. Пламя в плошке чуть слышно потрескивает, в углах пляшут тени.

От стены до стены здесь пять шагов. Это даже не дом, так, лачуга, в которой можно поесть и переночевать. Мне, проведшему все детство в длинном доме наместника, с шестью сонными, в каждой из которых были свой собственный очаг и окно, это место кажется ненастоящим.

Вернувшись в Тмиру после замужества Инетис, я скитался, ночевал где попало — в поле, в лесу, на сеновалах, в хлевах. Я искал Сесамрин, я надеялся, что она вернется. В пустом доме наместника отец тосковал о той, которую потерял — и я знал, что мое возвращение не изгонит эту тоску из его сердца.

Я голодал, бывало, жевал сорванные прямо в поле колосья. Кутался в рваный корс, стуча зубами от холода, забирался в ясли к телятам, чтобы согреться и согреть их. Я покинул отчий дом и с тех пор всего два или три раза ночевал под крышей другого дома.

Комната в самом захудалом из них смотрелась хоромами в сравнении с этим крошечным домом.

— Можете есть все, — говорит сестра Улиса достаточно громко, и я отвлекаюсь от раздумий. — Я ушла.

Она подходит к кровати, забирает лежащий рядом со мной плащ, быстро накидывает его на плечи и выходит за дверь.

На мгновение прохлада и ночь врываются в дом, и пламя едва не сдувает сквозняком, но дверь закрывается, и снова становится светло и тепло. Улис вытирает тряпкой остатки муки со стола, достает плошки.

— Может, ты огонь разведешь, благородный? — спрашивает он, не оборачиваясь. — Орфуса в углу лежит. Похозяйничай.

Я поднимаюсь и подхожу к очагу. Вскоре в нем уже пылает огонь. Я вешаю котелок на крючок и вскоре у нас есть вкусная и ароматная горячая похлебка. Пока я разливаю еду по плошкам, Улис чистит чеснок. Он предлагает мне, и я не отказываюсь, хоть и не привык. Но в Шиниросе, видимо, как-то по-другому готовят еду. Горький вкус чеснока вовсе не портит вкуса наваристого супа. Я выпиваю остатки похлебки прямо из плошки, а потом Улис потчует меня лепешкой, натертой чесноком, и я съедаю ее с удовольствием, которого сам от себя не ожидал.

— Кажется, благородный, тебе понравится жить в Шиниросе, — замечает он, слушая мои похвалы.

Мы съели почти всю похлебку, и мне хочется чем-то отблагодарить сестру Улиса, но он качает головой, когда я предлагаю дать еще денег.

— Думаешь, я не видел, что в пабине ты последние кольца отдавал? — спрашивает он. Это шиниросское слово для обозначения самдуна, а какое же все-таки асморийское? — Оставь себе. Ты мне хорошо заплатил. Я поделюсь с ней.

В карманах моего корса пусто, если не считать свертка с мозильником и пары денежных колец. Я не могу наложить заклятие на ее огонь или воду, единственное, что мне здесь может подчиниться — орфусы, когда-то бывшие травой. Ирония — обладая магией, позволяющей вылечить почти любую хворь, в доме женщины, которая помогла мне, я бессилен. Я со вздохом усаживаюсь перед стопкой спрессованного помета, отщипываю кусочек, подношу к огню, чтобы видеть и чувствовать. Магия двоелуния уже ослабела, но, возможно, кое-что получится.

— Что задумал, благородный? — спрашивает Улис, но я делаю ему знак рукой, и он замолкает.

Не вмешивается, но настороженно наблюдает, как я протягиваю руку с кусочком помета к пламени, как шепчу быстро и еле слышно слова заклятия.

— Кружите, кружите, теперь с огнем дружите, из тени и ветра для тепла и света, соткана связь травой, гори, но не сгорай, оставайся собой.

Орфус ярко вспыхивает, когда я бросаю его в огонь. Пламя жадно вслушивалось в мои слова, хоть и не собиралось им подчиняться, а вот трава, которой были когда-то эти чуть подгнившие брикеты, не может противиться моей власти. Кусочек вспыхивает. В домике становится светло, как днем, и тепло, как в разгар Жизни. Я поднимаюсь с колен, отряхиваю руки и поворачиваюсь к неподвижно стоящему рядом Улису.

— Орфуса теперь суха. Этими брикетами она сможет топить очаг еще целый чевьский круг.

Я гашу огонек в плошке — он горит зря. Мы укладываемся спать, не туша очага — пламя резвится, играет, радуется, и сырость, притаившаяся на стенах и в углу, постепенно отступает под напором сухого тепла. Я доволен собой — я не остался неблагодарным.

Я набредаю на сожженный мост через Шиниру уже к середине следующего дня. Вокруг лежат тела — много тел с выклеванными глазами, в чужеземной одежде, со странными надписями на руках и ногах. Это разбойники, напавшие на деревню Серпетиса. Никто не предаст их воде, земле или лесу, им придется гнить здесь до тех пор, пока земляные насекомые не пожрут их плоть, пока птицы не склюют лица, пока вода не смоет мясо с костей. Я долго стою над ними, разглядываю, думаю. Воины наместника забрали тела погибших шиниросцев, но врагов побрезговали даже отдать реке. Их поганые жизни окончились не менее поганой смертью. Я бы плюнула в лицо каждому из убийц, но не желаю даже краем своей магии касаться их мерзких тел.

Обводной тракт широкой ровной лентой вьется вдоль леса, и все, что мне теперь нужно — просто идти по ней. Тракт — не тропинка среди пляшущих деревьев. Теперь мне не сбиться с пути. Воды во фляжке почти не осталось, но мне не по себе набирать воду так близко от мертвецов, и я решаю идти дальше. Вдоль тракта много деревень. Быть может, где-нибудь смогу пополнить запасы.

Главное — не попадаться на глаза стоящим у леса солдатам наместника. Им маги, расхаживающие вдоль леса, наверняка не понравятся. Я спускаюсь в овраг, стараюсь идти вдоль дороги, не привлекая внимания, иногда забредаю в тень деревьев. Но мои меры предосторожности оказываются лишними. До самого вечера ни один друс не блеснул на солнце. Ни одного солдата не попалось мне на глаза на ведущих в лес тропах, и я уже начинаю думать, что наместник отозвал своих воинов обратно в Шин.

В конце дня мимо проезжают подряд сразу три повозки. Я прячусь за деревьями, помня о своем обещании, и улавливаю краем уха разговор. Селянки везут овощи для Шинского рынка. Одна из них сетует на солдат наместника, которые проверяют мешки и часто ухитряются своровать пару-тройку наливных яблочек или горсть орехов, или огурец покрупнее.

— Пока доедешь до Шина, в мешке половины нет. Каждый норовит нос сунуть, сладу нет с ними.

— А ты пожалуйся мигрису, Висела. Пусть он поможет, — задорно отвечает ее товарка.

— И заберет за помощь остальные полмешка? Ну уж нет, спасибо. В деревне таких помощников хоть за вихры потаскаешь, а тут...

Они обе смеются и продолжают разговор, но я уже не разбираю слов.

Я ночую под сенью леса, не заходя вглубь, чтобы не потеряться на одной из бесчисленных троп. Утром мимо проезжает еще одна повозка, и я так устала, голодна и просто умираю от жажды, что решаю просить о помощи.

Кое-как пригладив волосы, я выхожу на дорогу и протягиваю вперед раскрытые ладони. Повозка уже близко, я вижу, что это двуколка, которую еле тащит старая тощая кобылка. Заметив меня, она всхрапывает и резко замирает, заставив сидящих в двуколке мужчину и женщину дружно охнуть.

Мужчина передает женщине поводья и спрыгивает на землю. Его взгляд напряжен, губы сжаты. На ходу потрепав кобылку по шее, он делает несколько шагов вперед, мне навстречу. Я стою молча, не опуская рук и глядя прямо на него.

— Что тебе нужно? — спрашивает мужчина.

— Воды, — говорю я. — Я иду в сторону Шина уже два дня. Я очень хочу пить, пожалуйста, если бы вы только дали мне напиться.

Он внимательно оглядывает меня. Задерживает взгляд на лице, неодобрительно качает головой. Я уже жду вопроса, который он только собирается задать. Я знаю, что он спросит — он должен спросить, ведь встретились мы не где-то, а рядом с землями магов. И я вполне могу быть одной из них.

— Вода у нас есть, — говорит мужчина. — Да вот только скажи мне сначала, кто ты такая.

Не опуская взгляда, я медленно подношу руку к шее и достаю из-за воротника зуб. Мужчина сжимает кулаки, прищуривается, чтобы лучше разглядеть, и кивает, когда я начинаю говорить.

— Я — ученица Мастера. Маг крови и воды из вековечного леса...

— Так чего в лес не идешь, маг крови? — Он почти перебивает меня, я слышу в его голосе злость. — Вот же она, ваша земля. Что ж вы по нашей-то шастаете? Запрет нисфиура на вас не распространяется? Нам из-за тебя неприятности не нужны.

— Поехали, Ферп, — тут же доносится из двуколки испуганный голос женщины. — Пусть идет своей дорогой, не связывайся.

— Я заблудилась, — говорю я. — Пожалуйста, если бы вы только дали мне воды. Я не прошу ничего другого.

— В лесу много ручьев, — говорит мужчина, отступая к двуколке. — Посторонись, маг. Мне не хочется тебя трогать, но на пути лучше не стой. Я чту запрет. И тебе советую.

Я устала, хочу есть и пить, а до знакомых мест еще идти и идти. Мужчина не груб, но он говорит правду и он не хочет подвергать себя и свою спутницу опасности. Если кто-то узнает о том, что он помог магу, которая вопреки запрету покинула лес — помог, а не прогнал и не поднял тревогу — ему самому не поздоровится.

— Хорошо, — говорю я. — Хорошо, я ухожу.

Убрав зуб, я отступаю с дороги и позволяю повозке проехать мимо.

Из-за жажды мое магическое чувство обострилось, и я слышу и чувствую, как плещется вода в бочонке, который стоит в двуколке. Она уже нагрета солнцем, теплая и не очень вкусная, но это вода, которая мне так нужна.

Я сдерживаю себя изо всех сил. Глядя вслед удаляющейся двуколке, я закусываю губу и кляну себя за слабость духа. Мастер мог бы парой слов заставить этого мужчину не просто поделиться водой, но и довезти нас до самой Асмы. Он покинул лес и добрался до Шина, чтобы сообщить наместнику о раненом юноше, которого я отыскала. И его не остановили и не бросили в клетку за нарушение запрета.

Этому запрету всего шесть Цветений, и люди еще не забыли времена, когда маги мановением руки разводили тучи и унимали жар у лихорадящего ребенка. Тогда были сильные маги, и у них были сильные ученики — но от этой силы осталась сейчас малая часть, почти ничего, бездари вроде меня, которые никогда не станут великими, потому что не рождены такими. И этот мужчина почувствовал мою слабость — потому что знал, каково это — ощущать настоящую силу магии. И он спихнул меня со своего пути, как котенка, потому что знал, что я — ничто, огрызок мага, заключенный в тело хилой девчонки с уродливым лицом.

Мастер постоянно говорит мне об этом. Я должна была покинуть его уже через Цветение после начала обучения — потому что дар мой мал и способности слабы. Если бы не запрет Мланкина, на долгое время лишивший Мастера возможности искать себе учеников, я бы уже давным-давно месила высокими сапогами болота Шембучени.

Я вспоминаю о Серпетисе и его ране, которая зажила на глазах — зажила быстро и хорошо, хоть я и не применяла никакой магии. Мастер сказал, что все дело в вовремя наложенной кашице из трав, но когда я проколола ногу острым сучком, она помогла мне далеко не так быстро. Серпетиса я лечила не магией — не словом и делом, не заклятием и зельем, но глубокая рана от стрелы затянулась так быстро, словно ее кто-то заговорил.

Быть может, во мне все же что-то есть? Какая-то способность, какой-то дар, таящийся внутри до поры, до времени? Я видела такие раны раньше. Яд и стрела — смертельно опасное сочетание, а в этой стреле была еще и магия. Я почувствовала ее кислый запах, когда промывала рану в первый раз. Чужой, незнакомый, странный. Но это определенно была она, и эта магия должна была помочь яду разъесть плоть Серпетиса, заставив его гнить изнутри.

Усталость берет свое. Я забредаю в тень деревьев, усаживаюсь на траву, прислонившись спиной к нагретому солнцем стволу. Язык кажется огромным, грозит вывалиться изо рта. В глаза словно насыпали пыли, губы потрескались, и я боюсь даже шевелить ими — не хочу, чтобы выступила кровь. Не хочу тратить свои силы зря.

Я прислушиваюсь к воде, но ничего не слышу. Поблизости ни ручейка, ни речки. Даже Шиниру уже не откликается на мой робкий зов. Я закрываю глаза, говоря себе, что чуточку посижу в тени и пойду дальше.

Открываю я их, когда мне в шею вонзается боевая игла.

Уже ночь, вокруг тихо, и Чевь в гордом одиночестве взошла на небо, которое еще вчера делила с сестрой. Я не слышала шагов, я не слышала голосов. Укол иглы болезнен и остер. Я хватаюсь рукой за шею, чувствую, как цепенеет тело, поддаваясь яду.

— Нет. Кровь… кровь… — шепчу я, но рука безвольно падает, и игла остается в шее, выпуская каплю за каплей заключенный внутри яд.

Боевые иглы нечасто убивают. Они обездвиживают, лишают способности сопротивляться и — что главное в случае с магами — говорить. Я могла бы заставить кровь и воду их тела излиться наружу через кишки. По крайней мере, я знаю это заклинание. Но я слишком устала и даже не услышала приближающихся шагов. Я не успела.

— Готова! — говорит звонкий молодой голос. — Несите мешок.

Наконец, я их вижу. Три человека в кожаных корсах с блестящими в лунном свете друсами в руках. Это солдаты наместника, я не могу ошибаться. Это солдаты, а я — маг, разгуливающий по Обводному тракту вопреки запрету.

— Привяжись веревкой, — командует другой голос. — Давайте, время не ждет.

Я вижу, как тот, что повыше, обвязывает веревку вокруг своей талии и подает свободный ее конец одному из тех, что пониже. Это может показаться смешным где угодно, но только в не Шиниросе и только не на краю вековечного леса. Я уселась у первого ряда деревьев, потому что сама боюсь — боюсь сгинуть в лесу, тропинки в котором меняются местами в мгновение ока.

— Она еще смотрит, — со смешком говорит тот же голос. — Давай же мешок, мне уже не по себе от ее взгляда.

Пока двое держат веревку, один медленно приближается ко мне. Он чуть колеблется, ступая под кроны. Глаза блестят, оглядывая пространство позади меня. Друс в руке готов к бою — и я знаю, что им воспользуются без промедления. Леса солдаты боятся. Нас чуть меньше, но тоже.

Мужчина останавливается рядом со мной, упирает древко друса в землю и разворачивает мешок.

— Скажи «прощай», — говорит он и накидывает его мне на голову. Ловко, точно, словно занимался этим все последние шесть Цветений. Хотя, может, это и так и есть, откуда мне знать.

Мужчина расправляет мешок и затягивает петлю, чтобы она плотно обхватила мое тело. Петля располагается чуть ниже локтей, и теперь я даже не могу пошевелить руками — они прижаты к телу.

— Иглу-то вытащил? — спрашивают позади.

— Оставил. Ехать долго. Пусть сидит.

Меня рывком перекидывают через плечо и куда-то несут. Я словно безвольная тряпичная кукла, не в силах двинуть ни рукой, ни ногой. Место, где засела исходящая ядом боевая игла, кажется осколком льда, воткнутым прямо мне в шею. Вокруг темно, мешок пахнет пылью и чужим потом.

Меня почти кидают на твердую поверхность. Руки нащупывают дерево, но я не могу ему приказать — нет крови, нет воды, ничего нет. Под головой что-то мягкое, кажется, охапка соломы. Слабость все нарастает, и голоса доносятся до меня уже издалека.

— Мигрис будет доволен, — говорит голос.

— Асклакин тоже, — отвечает ему другой. — Давненько магов не ловили. Клетка, небось, уже паутиной заросла.

Только не в клетку. Это последняя мысль, а потом яд добирается до моего разума и окутывает его туманом. Я закрываю глаза и проваливаюсь в забытье, из которого выбираюсь только утром, когда меня грубо усаживают и стаскивают с головы мешок. Светит солнце, и глазам от него сразу становится больно. Светловолосый мужчина с друсом в одной руке другой рукой подносит к моим губам фляжку.

— Пей, почти приехали уже. По нужде надо? Если надо, иди, а то потом только в клетке и придется.

Руки и ноги болят, в голове стучат кузнечные молоты. Я жадно пью — впервые за почти два дня — и фыркаю, поперхиваясь. Из-за яда глотать больно и тяжело. Забрав фляжку, одним резким движением мужчина выдергивает иглу из моей шеи. Я шиплю от боли и чувствую, как по коже течет струйка крови.

— Хоть слово скажешь… — слышу я, и мне в лицо тычут перчаткой с боевыми иглами. — Я стреляю метко, сама заметила.

Еще один мужчина, смуглый, с широкими плечами и мускулистыми сильными руками, обходит повозку и кивает своему светловолосому товарищу. Рука с перчаткой кажется расслабленной, но она притягивает мой взгляд. Третий мужчина, низкий и коренастый шатен с толстой косой по пояс, в это время обвязывает мои запястья и ноги у колен веревкой.

— Не спускайте с нее глаз, — говорит светловолосый. Отставив друс в сторону, он куском какой-то грязной ткани вытирает с моей шеи кровь. Я с трудом удерживаюсь, чтобы не отпрянуть. — Итак, маг. Вижу, ты пришла в себя и теперь можешь нам кое-что рассказать. И сначала скажи-ка нам, что ты за маг.

— Я — ученица Мастера, — послушно отвечаю я осипшим голосом. — Маг крови и воды из вековечного леса...

Я кашляю, и мне подносят еще воды. Надо же, какие почтительные. И не скажешь, что схватили посреди ночи и воткнули в шею ядовитую иглу.

— Зачем вышла из леса, ученица? — Светловолосый снова берется за друс, кивнув своему товарищу. — Унеси эту тряпку к лесу и брось туда. Это ее кровь. Если она — маг крови, она может на ней колдовать.

Его товарищ послушно уходит, пока я рассказываю все то, что говорила сначала тому парню в деревне, а потом мужчине, у которого просила на дороге воды.

Светловолосый смотрит на меня, словно решая, верить или нет. Меня не успевает это удивить — следующие его слова все объясняют.

— Ты знаешь о запрете. — Я киваю. — Знаешь о том, что нарушила его. Нам рассказали, что какая-то женщина смущает на дороге честных людей, выпрашивая у них воду.

Я сжимаюсь под его взглядом, зная, что солгать не смогу. Если маги не расхаживают по Обводному тракту каждый день, то речь шла обо мне. Тот мужчина донес, не задумываясь, просто потому что соблюдал закон. Не знаю, на что я рассчитывала. На людскую доброту?

— Так это была ты, — говорит он. Мне остается только кивнуть. — Ну что ж, значит, мы нашли нарушителя. Иди, если пойдешь. Можешь справить нужду в овраге, здесь не видно.

Руки мои связаны, ноги тоже, и иду я медленно и часто спотыкаясь. Наконец кое-как сделав все, что нужно, я возвращаюсь назад, и меня снова усаживают в повозку. Мы продолжаем путь. Солдаты на ходу подкрепляются хлебом, который запивают водой из фляжек, и я вспоминаю, что тоже голодна.

Скоро Шин. Я знаю эти места, уже совсем рядом должна начинаться тропа, ведущая к дому Мастера. Я бы прикусила губу до крови и попробовала бы поколдовать, но мужчина с перчаткой не сводит с меня глаз. Ему нужно только сжать кулак, и игла вонзится в мое тело. Я не успею сказать даже пары слов, а к списку обвинений в нарушении запрета и попрошайничестве за пределами леса добавится еще и попытка побега.

— Отпустите меня, — говорю я, поймав его взгляд. — Мы только что проехали нужную мне тропу, позвольте вернуться в лес.

— Чтобы ты вышла оттуда снова, когда мы отъедем? — Мужчина с перчаткой усмехается. — Мы сопроводим тебя к наместнику, как и положено. Пусть он решает.

— Хотите, я дам вам конь-траву? — Моя попытка торговаться жалка, но мы все дальше от тропы, и я должна попытаться. — Ваши лошади всегда будут свежими, здоровыми, молоко у них будет вкусное.

— Мы выбросили все твои сверточки, маг, — говорит светловолосый, и горький стон срывается с моих губ.

Травы. Травы двоелуния, которое снова наступит только четыре Цветения спустя. Мастер ждал их от меня, и он вряд ли доживет до следующего двоелуния. Я потеряла дорожную траву, а теперь еще и травы, за которыми шла через ночь, лес и мороки.

Я опускаю лицо и пытаюсь не расплакаться. Я и в самом деле бездарность. Ученица, не способная выполнить ни одно серьезное задание. Куда мне становиться магом.

— Как видно, тебе эти сверточки были нужны, — говорит светловолосый. — В них была конь-трава?

— Да, — говорю я сквозь стиснутые зубы.

— И ты хотела купить свою свободу пучком несуществующей травы? — Я, наконец, улавливаю в его голосе ярость и поднимаю голову. Мы встречаемся взглядами, и его взгляд пылает. — Хотела, чтобы мы разрешили тебе достать один из сверточков и поколдовать, да, маг?

— Я не травник, — начинаю я, но светловолосый подает знак, и боевая игла вонзается мне в грудь.

— Обыщите ее еще раз. Мы подъезжаем к Шину, она могла чего-то насобирать, пока ходила в овраг. Наместник не поблагодарит, если от ее магии у его коров молоко скиснет.

Я падаю на бок, не в силах пошевелиться. В этот раз забвение приходит с острой болью в груди и длится дольше. Я прихожу в себя уже в городе, но на этот раз я крепко связана, и никто не собирается помочь мне усесться. Так и приходится трястись в повозке, глядя в голубое небо и слушая гомон людских голосов вокруг. Мы проезжаем рынок — я понимаю это по выкрикам торговцев, звону кузнечного молота и запахам, от которых мой желудок делает попытку откусить кусочек себя самого. Я страшно голодна и снова хочу пить. Но мы уже рядом с домом наместника, и страх заползает в меня скользкой змеей, сжимается кольцами вокруг сердца и замирает в ожидании. Что будет?

Что будет со мной?

Я думаю о Мастере. Он уже должен был забеспокоиться. Меня не было три дня, он уже должен был понять, что что-то не так. Я надеюсь, что он почувствует, где я. Догадается, что я попала в руки солдат, и, может, придет в Шин, чтобы просить за меня.

Повозка останавливается, колеса в последний раз скрипят, замирая. Мужчины окружают меня, светловолосый внимательно глядит мне в лицо и чуть раздвигает губы в ухмылке. Протянув руки, он обхватывает меня за плечи и помогает сесть. Пальцы перчатки с боевыми иглами вытянуты в мою сторону, друс тоже. Я оглядываюсь вокруг. Голова еще кружится. Места этого я не знаю, но догадаться, куда меня привезли, не составляет труда.

Дом наместника — длинный, с двумя входами и рядом светлых окон. Плетеная дверь открывается, и наружу выходит кто-то из работников — высокий мужчина в замызганном корсе с тазом для умывания в руках. Он смотрит на меня, смотрит на солдат, и до него постепенно доходит, что именно он видит перед собой.

Таз с водой едва не выпадает из его рук. Глаза выпучиваются, рот приоткрывается, на лбу выступает пот.

— Чего уставился? — Светловолосый тут как тут. — Наместник дома?

— Нет, он… Он на рынке с мигрисом, собирает гиржу, — отвечает работник. Немного думает, оглядывает меня еще раз и добавляет: — Благородный.

Солдат фыркает.

— Скоро ли вернутся?

— Да уж скоро должны… благородный.

Работник мнется, на его лице — страх и любопытство одновременно. Я стараюсь не встречаться с ним взглядом — три укуса боевой иглы за день будет много. Я еще не пришла в себя после второго, а мужчина с перчаткой следит за мной неотрывно, даже не моргая. Наконец, подхватив таз поудобнее, он спешит прочь.

— Ждем наместника, — говорит светловолосый.

Мне тяжело сидеть со связанными руками и без опоры для спины, но я креплюсь изо всех сил. Светловолосый снова дает мне воды, и я помимо воли дарю ему благодарный взгляд, на который он отвечает приподнятой бровью. Да, это не жест доброй воли, а всего лишь милость тюремщика к пленнику, но для меня эта вода — настоящее спасение.

Яд постепенно отпускает мое тело. В груди теперь жжет так же, как и в шее, которая кажется мне распухшей и какой-то чужой.

Дом наместника стоит чуть на отшибе, так, чтобы городские дороги не проходили мимо и народ без надобности не любопытствовал. Редкие прохожие глядят на меня заинтересованно, а на солдат — с уважением. Вот, мол, поймали преступницу, молодцы. Я опускаю взгляд, чтобы не выглядеть вызывающе, и смотрю на свою пыльную и грязную одежду. Бруфа выглядит так, словно я ходила в ней чевьский круг, не меньше. А ведь перед походом в лес я постирала ее. Я кажусь настоящей замарашкой, бродягой, а вовсе не магом, который может заговаривать кровь и воду. Неудивительно, что в глазах прохожих нет испуга. Чего тут бояться.

— Кажется, едут, — спустя недолгое время говорит коренастый.

Светловолосый приосанивается, покрепче хватается за древко друса, кивает остальным. Взяв кобылу под уздцы, коренастый отводит ее чуть в сторону, и повозка катится следом, освобождая чуть больше места у дверей дома наместника, хотя мы и так не могли бы ему помешать.

Я вижу двух всадников. Вздымая клубы пыли, они скачут сюда, и один из них — наместник. Я никогда не видела его, но безошибочно предполагаю, что он — тот, кто постарше, с гордой осанкой и колючим взглядом глаз чуть навыкате. Второй, усатый красивый мужчина, должно быть, мигрис. Он меняется в лице, когда видит меня в повозке, поворачивается к наместнику и что-то ему говорит. Тот уже тоже заметил меня и просто кивает. Его лицо остается неподвижным, словно ему все равно.

Скакуны останавливаются на дорожке, ведущей с улицы к дому, всадники спешиваются и передают поводья выскочившему из-за угла дома работнику — тому же, что шел недавно с тазом в руках. Наместник широкими шагами идет к нам, и я сжимаюсь в ожидании его первых слов.

— Что это? Почему? — Он задает вопросы, но в голосе нет растерянности. Наместник требует ответов, и сейчас же. — Откуда это?

«Это» — судя по всему, я. Я снова опускаю голову, на сей раз — чтобы скрыть злость, которая начинает во мне подниматься. Я не привыкла, чтобы со мной так обращались и так обо мне говорили. Мне не хочется с этим мириться, и только запах яда боевой иглы и память о нем заставляет меня молчать.

— Поймали на Обводном тракте, фиур, — говорит светловолосый. — Попрошайничала. Смущала проезжающих.

— Девушка, — обращается ко мне наместник, — подними голову и скажи мне, кто ты.

Я вздыхаю. Руки связаны, так что до зуба не дотянуться, но сказать я все равно должна. Глядя на наместника, медленно и четко я произношу уже в который раз одни и те же слова.

— Я — ученица Мастера из вековечного леса. Маг крови и воды.

— Ты действительно нарушила запрет, ученица Мастера? — спрашивает он мягко. — Да, — отвечаю я.

— И у тебя были на это причины?

— Да, — говорю я. — Я искала травы для ритуалов зарождения, поддалась мороку двоелуния и оказалась у берега Шиниру. Я потеряла путеводную траву и была вынуждена идти вдоль тракта, потому что боялась сбиться с пути.

— Ты приставала к путникам?

— Да. — Я рассказываю о встрече с двуколкой.

Наместник задумчиво пожевывает верхнюю губу, уставившись на мой шрам, мигрис рядом с ним качает головой. Я вижу по глазам, что моя попытка оправдаться провалилась. Я — маг, я расхаживаю по дорогам Шинироса без разрешения.

— Она пыталась подкупить нас, — говорит смуглый солдат с перчаткой. — Мы нашли в ее карманах свертки с травами, выбросили все.

Лицо наместника темнеет. Он готов сказать что-то резкое, но передумывает, уже открыв рот. Я же готова провалиться сквозь землю. Светловолосый промолчал, но его товарищ не стал. Наверное, тоже из тех, кто ревностно чтит закон.

— Фиур, — после некоторого молчания напоминает о своем присутствии мигрис. — Мы должны обсудить…

— Да-да, помню, — тот несколько раз кивает и отступает в сторону, позволяя своему спутнику пройти. — Иди в дом, Чормала-мигрис. Зови рабриса и… и фиоарну в кухню.

Потом смотрит на меня.

— Тебе повезло, девушка, и твою судьбу я буду решать не сейчас. — Наместник кивает, словно утверждая. — Везите ее в клетки. Пусть держат до моего вызова, но пусть дадут пищу и воду. Мне нужен живой маг.

— Будет сделано, фиур, — склоняет голову светловолосый.

— Потом возвращайтесь. Я одарю вас.

Лица всех троих вспыхивают от удовольствия, а я чувствую, как веревки, обвивающие мое тело, словно становятся все туже.

Клетки. Самое мерзкое место, которое только можно себе представить. Место, откуда вот уже шесть Цветений маги уходят на смерть.

С утра наместник и мигрис отправились за гиржей, и я в доме один, если не считать снующих туда-сюда работников да того рябого, что прибыл вместе с мигрисом. Никто так его мне и не представил, и любопытство мое все разгорается. Мы сидим в кухне и едим сладкую кашу с сухими ягодами чериса — он вкусный и жесткий на зубах, и немножко веселит, как глоток вина на голодный желудок. Кухонная стряпает большой мясной пирог — раскатывает на доске тесто, готовит начинку из мяса, лука и каких-то трав, аккуратно и красиво залепляет края. Ее руки движутся проворно, и наблюдать за такой работой — одно удовольствие.

Рябой спутник мигриса снова отказывается от вина, а я прихлебываю. Из-за чериса в голове пусто и в ушах немного звенит. У нас в деревне я объедался этих ягод, бывало, до рвоты. Остановиться не сможешь — горсть, еще горсть, и вот уже весело, смешно и радостно, и ты закидываешь в рот еще и еще, а потом ноги становятся тоненькими, как соломинки, и перестают держать тело, и ты падаешь и лежишь, пуская пузыри и хохоча до икоты. Мать притаскивала меня на руках в дом, сажала на лавку и совала в рот смазанные мыльным корнем пальцы. Ягоды выходили с кровью и моими воплями, а потом, когда рвота заканчивалась, я получал еще и подзатыльник от отца за то, что мог умереть прямо в кустах, икая и дергаясь от смеха.

Мысли о них возвращают меня в сегодняшний день. Мигрис обещал рассказать мне о матери, когда приедет с рынка. Если мать жива, я сразу же поеду к ней. Если мертва… Я не могу не думать об этом, мысли постоянно ходят вокруг да около.

Мигрис не привез от нисфиура разрешение, а значит, что новым фиуром моих родных земель мне не быть. Если бы было иначе, он бы сказал об этом еще вчера или сегодня утром, и это знаем и я, и Асклакин, который утром почтительно поинтересовался, не требуется ли мне помощь личного. Потирая свою отросшую за эти три дня бородку, я согласился, и на лице Асклакина при моем «да» не возникла ехидная усмешка. Как будто он больше не считал такие милости одолжением.

Но почему? Если я не новый господин земли своего отца, то зачем мне такие почести?

Наместник и мигрис уже вот-вот должны вернуться, и я решаю пойти в сонную, немного отдохнуть. Вынужденное безделье раздражает меня все больше, но предпринимать что-то сам, без разрешения наместника и тем паче мигриса как волеизъявителя Мланкина я не могу. Мне остается только ждать и строить в уме догадки — и размышлять над тем, что теперь будет со мной и моей деревней, коль уже я не оправдал надежд своего отца и не назначен новым фиуром.

Мысли эти безрадостные.

Я знаю, что по берегу Шиниру уже расхаживают вооруженные до зубов солдаты — пограничные, как их называют. Они были сняты с Обводного тракта и переброшены к границе Шинироса сразу же после нападения — ведь внешняя угроза оказалась гораздо сильнее внутренней. Моих односельчан поселили в ближайшей рыбацкой деревушке, и теперь ее жителям приходится кормить, как минимум, еще три десятка лишних ртов. Женщины, может, и могут работать и помогать по хозяйству, но дети хотят есть не меньше, а малышей к работе не привлечешь. Разве что в дудуках сидеть и рыбачить под присмотром ребят постарше. Но когда на другом берегу может скрываться в засаде враг, дети — последние, кого стоит посылать к реке.

Я допиваю вино и поднимаюсь. Рябой поднимается следом, и мы вместе выходим в коридор. Я едва удерживаюсь от улыбки, когда он поспешно скрывается в сонной, которую они делят с мигрисом. Как будто прячется от меня. Я захожу к себе, и смех вырывается из меня с громким фырканьем. Это все черис, он сделал меня таким неподобающе веселым. Так и подмывает постучать в сонную мигриса и спросить у рябого, почему он так на меня пялится.

Через окно доносятся какие-то голоса, кажется, к наместнику пожаловали гости. Я снимаю корс, оставшись в рубуше — в сонной тепло, даже жарко, в окно дует горячий южный ветер. Совсем не похоже, что Цветение заканчивается. Но это даже к лучшему. Чем больше теплых дней впереди, тем больше времени у моих односельчан на восстановление деревни.

Но меня все-таки не определили туда фиуром.

Черис бушует в крови, не давая мне покоя. Я расхаживаю по сонной туда-сюда, прислушиваюсь к голосам, думаю о том, как вернусь в деревню и посмотрю в глаза тем, кто звал меня фиоарной. И скажу, что я не оправдал вложенных в меня сил и времени, и правитель земель от неба до моря и до гор не разрешил мне принять из рук моего погибшего отца его владения.

Я привел помощь, но, видимо, этого недостаточно. Мне нужно было ослушаться отца и остаться — сражаться бок о бок с остальными, может, даже погибнуть, но только не бежать. Да, это он приказал мне. Даже фиуры ошибаются, и отец ошибся.

Он спас мою жизнь.

Я спотыкаюсь об эту мысль, и мне становится стыдно. Отец отдал свою жизнь, чтобы сохранить мою. Если бы я остался там, сколько женщин и детей разбойники увели бы через Шиниру за край Цветущей равнины? Сколько крови еще было бы пролито, если бы солдаты наместника не нагнали отряд и не преподали бы разбойникам хороший урок?

Быть может, уже на следующий день через Шиниру хлынули бы новые отряды, а наместник так и сидел бы спокойно в кухне своего длинного дома, попивая ароматное вино.

Я разрываюсь напополам, терзаю себя то одними мыслями, то другими.

Из открытого окна доносится резкий топот копыт. Видимо, прибыл наместник. Я жду, что он и мигрис войдут в дом, и тогда я покину сонную и встречу их. Но они что-то медлят, и стук плетеной двери я слышу далеко не сразу.

Но вот, наконец, он раздается. Я глубоко вдыхаю и решительно направляюсь к двери. Мигрис обещал рассказать мне о матери. Мне нужно что-то знать, я хочу что-то решить. Я не намерен до конца Цветения прохлаждаться в доме наместника, пока мои друзья и односельчане в беде.

Но в коридоре стоит один только мигрис, покручивая ус и глядя себе ноги. Заметив меня, он не удивляется.

— Фиоарна. Проходи в кухню, настало время для разговоров.

Я слышу голос наместника:

— Везите ее в клетки. Пусть держат до моего вызова, но пусть дадут пищу и воду. Мне нужен живой маг.

— Будет сделано, фиур, — кто-то бодро отвечает ему.

— Потом возвращайтесь. Я одарю вас.

Слышен скрип колес, похоже, возле дома стояла повозка. Я подхожу к окну, влекомый черисом и любопытством, и вижу, что прав. Повозка отъезжает от дома, сопровождаемая тремя солдатами, один из которых держит друс, а второй вытянул в направлении сидящей в повозке связанной девушки руку в боевой перчатке.

Девушка опустила голову, и я не вижу ее лица. Грязные светлые волосы падают на грудь, одежда тоже грязная. Маг? Она больше похожа на нищую попрошайку с большой дороги.

Наместник входит в дом, и я отворачиваюсь. Асклакин явно расстроен, он рассеянно кивает мне и идет в кухню, и мне остается только последовать за ним. Мигрис остается в коридоре, но скоро возвращается, приведя с собой своего спутника, чей облик почему-то кажется мне наполненным торжеством.

— Выйди, — говорит Асклакин кухонной.

— Пирог почти готов, — говорит она невозмутимо.

— Вон! — Наместник рявкает, но на лице женщины не появляется ни следа испуга.

— Вы не захотите остаться и оставить гостей без трапезы.

Недолгое молчаливое ожидание — и женщина ловко вынимает из печи дымящийся пирог и укладывает на доску. Закрыв пирог полотенцем, она в тишине выходит прочь и закрывает за собой дверь.

Кашлянув, мигрис начинает:

— Я не привез тебе разрешения на наследование владений фиура Дабина, Серпетис. Правитель знает о том, почему ты остался жив, и признателен тебе за то, что ты оказал ему услугу.

 Молча я жду, что дальше. Мигрис кладет руку на плечо своего рябого спутника, и следующие его слова звучат для меня как гром среди ясного неба.

— Этот человек — рабрис, и он приехал со мной, чтобы определить тебя, как наследника нисфиура Мланкина, владетеля семи земель Цветущей равнины. Восемнадцать Цветений назад твой отец отдал наместнику Шинироса своего новорожденного сына. Фиур Дабин был выбран твоим названым отцом, потому что был честным, умным и преданным. Он вырастил тебя, но пришло время возвращаться.

Я не верю своим ушам и своему сердцу. Перевожу взгляд на Асклакина, и тот кивает, подтверждая сказанное мигрисом.

Черис моментально выветривается из головы. Мысли становятся ясными, как родниковая вода. Я сижу и смотрю на человека, открывающего передо мной правду моей жизни и моего рождения, и не знаю, что сказать в ответ. Рябой загадочно улыбается углом рта. Его забавляет мое молчание, а может, и на него тоже еще действует черис.

— Ты — наследник, Серпетис, — говорит он. — Но я не могу сказать это определенно, потому как еще не видел твою неутаимую печать.

Неутаимая печать. Слова, которые я мечтал услышать все детство — любой мальчишка моего возраста мечтал услышать. Все знали, когда прекрасная Лилеин стала матерью. Мигрис увез новорожденного мальчика в неизвестном направлении, но все в округе говорили о том, что в этот раз выбран Шинирос, и все страшно завидовали.

Наследника обычно передавали на воспитание фиурам, но каждый помнил историю с прапрадедом Мланкина, которого сто с лишним Цветений назад наместник Шембучени отдал обычному кузнецу, и который вырос таким сильным, что его так и прозвали в веках — Челмарис Могучий. В его правление Асморанта и заполучила Северный Алманэфрет, последнюю землю Цветущей равнины, которая сражалась долго и кровопролитно за свою независимость, но пала, когда Челмарис со своим войском ворвался в Эжд-ыйл-ог и предложил тамошнему правителю Йил-гид-ерсаху сразиться в честном рукопашном поединке до победы. Тот, оценив размер кулаков мужчины, которому тогда еще не исполнилось и тридцати Цветений, сдался. Печать Северного Алманэфрета переехала в Асму.

Мог надеяться каждый мальчишка. И я надеялся, потому что я-то был сыном фиура, а фиурам так часто отдавали наследников на воспитание.

Мать моя не смогла больше дать отцу детей, и он мрачнел с каждым годом оттого все сильнее и сильнее. Я не понимал, почему — ведь я у него был, и я рос и неплохо умел обращаться с мечом и друсом, и Демерелис, которой я помогал на кузне, меня хвалила. Я был хорошим сыном своему отцу. Вот только чужим. И отец… фиур Дабин, видя, как я расту, чувствуя, как бежит мимо быстрая река времени, понимал, что настанет миг, и я покину дом и деревню. И тогда он останется один.

Неутаимую печать хранили в доме, где жил наследник. Обычно под порогом или под одним из окон. У меня руки чесались покопаться в земле, и я знал — болтал с мальчишками на рынке в Шине — что некоторые так и делали, ничего не находили, разочаровывались, но зато переставали тешить себя надеждами. А я боялся и верил. Верил и ждал двадцатого Цветения, стука копыт, мигриса и рабриса на взмыленных лошадях, и голоса отца: «Серпетис, за тобой приехали из дома правителя!»

За мной приехали. Вот он мигрис, вот рябой рабрис, но только отца нет, и дома нет, и что стало с неутаимой печатью — никто не знает.

— Я поеду с вами в деревню, — говорю я так решительно, словно мне кто-то возразит.

Но возражений нет. Они не знают, где стоял мой дом. Им все равно придется взять меня с собой.

— Налей-ка нам вина, — обращается к рабрису наместник, и тот послушно поднимается, берет с полки на стене чашки и разливает вино из стоящего на столе кувшина. Асклакин улыбается своим мыслям, глядя сквозь меня. — Ты еще не понял, кто ты, мальчик. Ты — неопределенный наследник. Ты не просто поедешь с мигрисом в деревню, ты обязан это сделать. Вместо названого отца доказывать свое происхождение будешь ты сам.

Я выпиваю из чашки залпом, ставлю ее на стол. Слова наместника должны были что-то перевернуть в моем сердце, но не перевернули. Я снова вспоминаю детские мечтания, и в них все было совсем не так. Я радовался, гордился, обнимал отца и мать. Я с гордостью говорил друзьям о том, что еду в Асму, чтобы жить в доме самого правителя Мланкина. Мигрис ходил со мной из дома в дом, и везде меня приветствовали как будущего правителя семи земель Цветущей равнины.

— Что с моей матерью?

— Прекрасная Лилеин умерла много лет назад, — говорит мигрис.

— Я не о ней. Я о… названой матери, — мне с трудом дается это слово. Оно не подходит вырастившей меня женщине.

— Она жива и находится в деревушке Дудшин, — говорит мигрис. — Я не мог тебе сказать раньше, скороход прибыл только утром. Ранена, обгорела немного, но ее подлечат травами. Будет жить.

С плеч слетает тяжелый груз. Мать жива. Я хочу увидеть ее, и как можно скорее.

— Когда мы выезжаем? — спрашиваю я нетерпеливо.

— Мой отряд готов выехать в любое время, — говорит Асклакин. Нет, не просто говорит, а предлагает, предоставляя мне право решать самому. — Новый фиур тоже готов ехать с вами.

Я наливаю вина в чашку и, поднеся ее к губам, замираю. Мое отражение вдруг становится таким странным, и на мгновение я вижу в чертах своего лица все то, что не замечал раньше.

Я совсем не похож на Дабина. Я всегда считал, что это мать передала мне свой тонкий прямой нос, свои чуть раскосые глаза и цвет волос — но ведь все знали, что и прекрасная Лилеин имела волосы цвета свежевыпавшего снега. Моя мать и Лилеин состояли в дальнем родстве по их матерям, тоже отличавшимся редкой красотой. Тяжелый подбородок и тонкие косые линии бровей почти скрыли из моего облика это сходство. У Дабина густые брови, широкоскулое лицо и глубоко посаженные круглые глаза — ничего общего, как ни вглядывайся, как ни крути. На рынке Шина нас редко принимали за отца и сына. Дабин говорил, что я похож на своего деда по материнской линии, и я думал, что он имеет в виду отца моей матери.

И был одновременно прав и неправ.

Я не был похож на свою мать. Я был похож на прекрасную Лилеин… на свою мать.

Эта мысль так поражает меня, что я фыркаю прямо в чашку. Закашлявшись, отставляю ее на стол и почти выбегаю из кухни на свежий воздух. У дверей никого, и я кашляю, пока горло не начинает драть рыболовными крючками. На глазах выступают слезы. Рана на животе начинает болеть, и я прижимаю к повязке руку, надеясь, что она не откроется.

— Как ты, фиоарна? — вышедший мигрис все еще называет меня по-старому. До определения я так и останусь сыном фиура Дабина, хоть и не имеющим теперь законных владений.

Я краем глаза смотрю на Чормалу-мигриса, и в его мягком голосе мне чудится поддержка. Он увез меня из дома восемнадцать Цветений назад, прижимал к груди, закрывая плащом от ветра и холода, пока добирался из Асморы в Шинирос. А теперь приехал, чтобы вернуть обратно, вот только перед ним уже не невинный младенец, не понимающий, что происходит, а мужчина, только что лишившийся дома и близких. И вовсе не обрадованный новостью о том, что он — сын правителя.

Но обрадовался я или нет, у меня нет выбора.

— Я готов ехать, — говорю я. — Предлагаю отправиться сегодня.

И мигрис почтительно склоняет голову, принимая мое решение.

Мы решаем выехать после вечерней трапезы. Наместник даст нам в сопровождение отряд своих солдат — и они останутся там, у Шиниру, охранять границу. Пока кухонная стряпает для нас еду в дорогу, мы с Асклакином идем в конюшню. Он предлагает мне пегого конька, не слишком уже молодого и норовистого, но вполне еще резвого. Я бы выбрал фыркающего в соседнем стойле вороного жеребца с широкими ноздрями и бешеными черными глазами, но понимаю, что двухдневного путешествия на таком скакуне моя рана не выдержит. Пегий конь ласково утыкается мне в ладонь мордой и аккуратно забирает из руки сладкий фуглум. Я стряхиваю крошки и улыбаюсь, когда конь тихонько ржет.

— Добавки просит.

Асклакин хмыкает в ответ на мои слова.

— Он сладкоежка. Так и зовут.

Мы выходим из конюшни, и первое дуновение прохладного ветерка заставляет меня вздрогнуть. Нужно надеть корс, нужно сразу приготовиться к отбытию, чтобы после вечерней трапезы не задерживаться ни на мгновение. Начался новый чевьский круг, ночью будет светло, но это вовсе не значит, что безопасно.

— Холодает, — наместник дергает плечом. — Тебе стоит одеться потеплее, фиоарна.

— Нуталея заштопала мой корс,— говорю я, и Асклакин бросает на меня быстрый подозрительный взгляд. — У нее ловкие руки. Как она попала в твой дом?

Я пользуюсь своим положением, и если раньше я не имел бы права задать этот вопрос, то теперь Асклакин не имеет права на него не ответить. Он долго глядит вдаль, остановившись на полпути от конюшни к дому. Я стою рядом, не торопя.

— Я увидел ее на ярмарке работников, — говорит он. — Пошла работать, потому что семья кому-то много задолжала, и когда хозяин перебрался из Алманэфрета в Хазоир, решила домой не возвращаться. Пару Цветений назад хозяин умер, а новый владелец дома решил, что от части работников надо избавиться.

— Странно, что избавились от молодой красивой девушки.

— Думаю, ты понимаешь, почему, — проницательно замечает Асклакин. — Нуталея — слишком большое искушение для молодого мужчины. Скорее всего, здесь приложила руку новая хозяйка.

— И ты от искушения не удержался, — говорю я немного дерзко.

На лице наместника вспыхивает гнев, но теперь ему приходится прикладывать все усилия, чтобы скрыть его. Он опускает голову, словно признавая вину, на самом деле — я уверен — чтобы скрыть злость во взгляде.

— Нуталея живет здесь по доброй воле, — говорит он. — Как и все работники, она может уйти в день ярмарки, и никто не станет ее держать. Но вот уже третье Цветение — и она здесь.

Я вспоминаю, как она прижималась ко мне ночью, как тяжелы были в моих руках ее груди, как блестели слезы в ее глазах… И мысли об одной девушке тянут за собой воспоминания о другой.

— А что за мага сегодня увозили в клетки?

Асклакин стреляет в меня взглядом, и на этот раз отвечает сразу же.

— Да так, девчонка, ученица одного из их Мастеров. Поймали на лесной дороге. Нарушила запрет, но мои ребята не дремали. — В голосе наместника — оправданная гордость за своих людей. Он пожимает плечами. — Посмотрим, пойдет ли ей на пользу пара деньков в клетках.

Девчонка. Ученица. Я воскрешаю в памяти силуэт девушки, и теперь мне кажется, что она мне кого-то напоминает. Мне хочется спросить наместника про шрам на лице пойманного мага, но я прикусываю язык, понимая, что лучше промолчать. А он не говорит о нем ни слова.

Мы возвращаемся в дом, и я сразу иду в сонную, чтобы одеться. Солнце медленно клонится к закату, но пока еще светло. Я перевязываю раны, и мне нравится, как они выглядят. Через несколько дней даже от самой глубокой останется только шрам. А та, что на спине, от стрелы, уже совсем исчезла.

Я вспоминаю, что хотел рассказать о ней наместнику и мигрису. Пытаюсь нащупать след, но не нахожу. Только гладкая кожа, ни шрама, ни припухлости. Как будто этой раны и не было. Как будто и не вонзалась в меня ядовитая стрела.

Я надеваю рубушу, завязываю корс, заплетаю волосы в косу. Умывшись перед вечерней трапезой, вытираю лицо чистым полотенцем, которое, робко постучав, вносит мне Нуталея. Она замирает у порога, не сводя с меня глаз, и кусает нижнюю губу.

— Что тебе? — спрашиваю я, откладывая в сторону полотенце.

— Ты уже уезжаешь, — говорит она. — Я хотела попрощаться с тобой сейчас. Я ведь не смогу выйти и проводить тебя.

Я гляжу на нее, и мне ее даже жаль. Несмотря на слова Асклакина, она вовсе не кажется той, которая по своей воле ложится с ним в постель. Быть работником наместника — большая честь, и от этой чести так просто не отказываются, тем более, в Шиниросе, где Асклакина чтут. Да и вряд ли она найдет работу лучше. Эти руки не привыкли к коровьему вымени или жесткой половой щетке, не знают, что такое — работа в поле или стирка на реке в холодной воде. От тяжелой работы кожа трескается и становится жесткой, как высушенные дудуки. Руки моей матери были именно такими. Руки Нуталеи — руки благородной, которая вряд ли занималась в жизни чем-то более тяжелым, чем шитье и разведение огня в очаге.

— Да, — говорю я, — уезжаю. Что ж, прощай, Нуталея.

Она делает шаг вперед, и что-то в выражении моего лица, должно быть, подсказывает ей, что на этот раз я не против. Оказавшись рядом, Нуталея кладет руки мне на плечи и запрокидывает голову, заглядывая в глаза. И я вдруг позволяю себе то, о чем думал все это время. Я обхватываю ее тонкую талию рукой и притягиваю к себе, и мну своими губами ее губы, и она тихонько всхлипывает мне в рот, когда оказывается прижатой к телу, которое сейчас определенно ее желает.

Серпетис-фиоарна не стал бы этого делать. Но Серпетис-наследник с легкостью переступает черту.

Руки Нуталеи скользят выше, гладят мое лицо, а я приподнимаю ее и усаживаю на стол, едва не свалив таз с водой.

— Серпетис, — шепчет она, когда я развязываю ее корс и спускаю с плеч.

— Серпетис, — повторяет, когда поднимаю подол ее дневного платья и касаюсь ладонью горячей кожи обнаженного бедра.

Я овладеваю ей, как наследник — ощущая свою власть над этим исступленно отдающимся мне женским телом, наслаждаясь этой властью, позволяя себе впиваться в ее грудь резкими, болезненными поцелуями, от которых она стонет, закусив губу и закрыв глаза. Обхватив меня за плечи, Нуталея срывающимся шепотом просит еще. И еще. И еще.

И когда все заканчивается, и я отпускаю ее, она некоторое время просто сидит на столе, обхватив себя за плечи руками.

Я одеваюсь и помогаю одеться ей, и только тогда Нуталея словно приходит в себя. Проводит пальцами по моей щеке, улыбается мне улыбкой, в которой есть что угодно, кроме радости, и говорит:

— Я буду помнить тебя, Серпетис.

Она выходит, и я почти сразу забываю о ней.

Если есть что-то сильнее боли тела, то это боль сердца. Из меня его словно вырвали. Лишили меня света, который освещал мир вокруг, и теперь я не могу видеть его красок и цветов.

Бородач везет меня к вековечному лесу, а сердце тянет меня назад, к сыну, который оплакивает мать, считая ее мертвой. И я тоже плачу.

Мы почти приехали — далеко впереди, на горизонте, уже виднеются синеватые кроны хвойных деревьев и зеленоватые — лиственных. Лес кажется сине-зеленым морем, раскинувшимся в самом сердце Цветущей равнины, оно колышется и ходит волнами, оно живет и дышит, и это дыхание ощущает на себе вся Асморанта.

Дыхание магии.

— Убивался как твой сынок, — повторяет бородач снова и снова, разрывая мне сердце. — Так плакал, так кричал. Вся Асма слышала.

Я закрываю глаза, и слезы текут ручьем. Я в одной одежде уже третий день, мое немытое тело пахнет, а в волосах, кажется, уже кто-то завелся, но меня все это не волнует. Я хочу вернуться назад, я так сильно хочу вернуться назад. Обнять своего сына, прижать его к себе, сказать, что я жива.

— Если бы твой сын обладал магией, половина Асмы уже была бы на пути во тьму, — говорит бородач, направляя лошадь с холма вниз. — Остановимся в овражке. Переночуем. К вековечному лесу не стоит подъезжать ночью, хоть и двоелуние уже кончилось. Себе дороже.

Я сижу, укрывшись рогожей, и вытираю слезы руками. Услышав слова старика, я поворачиваюсь и смотрю вдаль. Мы спускаемся с холма, и лес из виду пока пропал. Солнце уже покатилось с небес на ту сторону мира, но до заката мы могли бы успеть — времени много, лошадка бежит резво, отдыхали мы недавно. Почему он не решается?

Чем ближе мы к вековечному лесу, чем больше вокруг нас — в воздухе, в траве — чистой магии, тем лучше я себя чувствую. Моя магическая сила возвращается ко мне. Я — маг ветра и воды, моя сила носится по воздуху, питается запахами, овевает меня своим дыханием. Я чувствую лесные ароматы, а лес вскоре почувствует меня. Я ступлю меж деревьев, и ветки сомкнутся за мной — и лес обнимет ту, чью магию он почувствовал.

— Наверно, твой муж уже понял, что проводников заморочил маг, — говорит бородач. — А может, это ты заморочила их и сбежала.

Я уже давно поняла, что он никакой не проводник. Мланкин не отправил бы свою неугодную супругу в такой путь в сопровождении одного-единственного человека, да еще и такого странного. Я догадываюсь, что он навел морок — положил вместо меня в повозку полено или просто сверток ткани, и с помощью заклятья сделал его похожим на меня. На ночь этого морока должно было хватить, а вот утром, обнаружив вместо изгнанной правительницы куклу, солдаты наверняка пришли одновременно в ярость и в ужас. Наказание Мланкина будет — и уже было — жестоким.

Но для того, чтобы сделать такую куклу, нужна моя кровь. Я не знаю, как этот бородач ее достал, и единственное возможное объяснение, которое я нахожу, кажется безумным.

— Меня должны были охранять, — говорю я. — Как тебе это удалось?

Он хмыкает. Мы съезжаем в овраг, и лошадка останавливается, тут же начиная щипать траву. Повернувшись ко мне, бородач прищуривается и кивает.

— Ты же маг, Инетис. Есть много способов обмануть человеческие глаза.

— Тебе помогал мой брат? — спрашиваю я. Я даже оглядываюсь вокруг, словно ожидая, что Цили вдруг появится откуда-то из-за холма. — Это Цилиолис тебе помог? Он ждет меня в лесу?

Бородач качает головой.

— Твой брат? А разве у правительницы есть брат? Все знают, что твой брат умер от лихорадки много Цветений назад.

Я замираю, понимая, что он прав. Меня пронзает ужас, и я не сразу понимаю, что он не просто говорит мне это — он знает, что это не так.

— Пусть знают и дальше, — говорит бородач. — Но ты ошиблась, Инетис. Твой брат далеко отсюда, и я не служу ему и не помогаю.

— Откуда ты столько знаешь? — спрашиваю я. Сердце наполняется почти суеверным страхом — кажется, этот человек в курсе всего, что творится вокруг, ему знакомы все имена и все заклятья, и все виды магии. — Ты увез меня из-под носа слуг правителя Асморанты, ты знаешь имя моего брата и знаешь, где он, ты знаешь моего сына…

— Время еще не пришло, — говорит он, разводя руками. — Но я не враг тебе, Инетис, не враг. Я пойду с тобой в вековечный лес и доведу тебя до жилища Мастера, который даст тебе приют. Я дам весть твоему брату, чтобы он знал, что ты жива и смог тебя найти.

Я сжимаю руки в кулаки.

— А что взамен?

— Взамен ты должна будешь сделать то, что повелит тебе твое сердце.

В его устах эти слова звучат нелепо, но они только усиливают мой страх. И добродушное выражение этого бородатого лица совсем не помогает его унять.

— Что я должна буду сделать? — повторяю я.

Бородач достает узелок с едой, разворачивает его и предлагает мне краюху хлеба и сушеное мясо.

— Голодна, Инетис?

Я хмурюсь и злюсь из-за его недомолвок, но от еды не отказываюсь. Мы вечерничаем в тишине, нарушаемой лишь стрекотом каких-то букашек да шелестом травы на ветру. Потом, завернувшись в рогожу, бородач ложится спать, а я выбираюсь из повозки по нужде да и просто размяться. К присутствию этого угрюмого человека я уже привыкла, и ночное платье уже не кажется мне неподобающим нарядом для прогулки на свежем воздухе в его компании.

Я ступаю ногами в траву, чувствуя тепло нагретой солнцем земли. Ветерок обдувает лицо, вокруг тихо и спокойно. Мы в такой глуши, что, кажется, в мире вокруг больше никого и нет. Я шагаю по оврагу, аккуратно, глядя под ноги. Трава здесь почти по колено, высокая, мягкая, как шелк. В детстве я и Цили часто уходили из дома в луга, где играли и бегали дотемна, пока испуганная мать не приходила искать нас.

Пока мы были маленькими, Сесамрин не очень много рассказывала нам о магии, позволяя природе самой учить нас. Цили очень удивлялся тому, что я не чувствую запаха трав и не понимаю, как отличить простую травинку от ядовитой или полезной. А я не знала, как объяснить ему, что я слышу в вихре ветра за окном или в шепоте ручья недалеко от дома. Я пыталась напеть ему песню холодного ветра, но у меня получалось плохо, он смеялся над моим пением, я обижалась и замолкала.

Уже потом, когда мы стали постарше и поняли, что наша мать не просто варит в своем котле пучки трав и поит этим отваром больных людей, но и что-то при этом еще говорит, она рассказала нам.

Магией, по словам Сесамрин, мир был полон всегда. Это как ветер и вода, как солнце и земля, как огонь — сотни Цветений, с самого сотворения мира магия была с нами, и мы дышали ей, ели ее и пили. На севере и юге, на закате и восходе магия одинаковая и разная, как разные дети у одной матери от разных отцов.

Говорят, на севере очень много магов воды. Там много снега, всегда воют ветры, и северный народ, оёкто, строит не легкие домики из глины и дерева, а крепкие большие дома, в которых живут по несколько семей, каждая из которых по очереди поддерживает пламя в очаге. Их маги первыми овладели искусством молчаливой речи — на каменных табличках они острыми железными прутьями начали выбивать знаки, которые, если их прочитать, обретают силу настоящих слов. Северная магия сурова, обычаи оёкто странные, как и они сами.

На восходе, там, где Цветущая равнина переходит в Пустынный край, на больших, с дом размером, шестиногих черепахах кочевники бродят по выжженным солнцем землям. Их магия слаба, а сам народ малочислен и глуп. Асморанта никогда не воевала с пустынниками, и они никогда не решались нарушить наши границы. У них нет даже оружия, только длинные острые палки, которыми они убивают мелких ящериц и змей. Говорят, они едят сырое мясо и пьют змеиную кровь. Только магия крови у них и есть — чутье, позволяющее пустынникам выслеживать добычу за много мересов.

В горах, отрезающих Цветущую равнину от закатных земель, находятся Каменный водопад и Глиняная пустошь. Еще дед Мланкина отправил туда большой отряд — посмотреть, разузнать, нарисовать карту тех земель. Прошло уже больше полусотни Цветений, а отряд так и не вернулся. Ходят слухи, что за Глиняной пустошью мир кончается. Горы отрезают Цветущую равнину от бездны, дышащей холодом и мраком. В детстве, наслушавшись выдумок брата про страшных чудовищ, приходящих из бездны за маленькими непослушными детьми, я не могла спать, плакала, звала маму, а поднимавшийся в доме ледяной ветер срывал с меня одеяло и заставлял Цили хныкать от холода.

На юге узкой полоской земли Асморанта отделена от Первозданного океана. Этой землей, называемой просто побережьем, никто не владеет. Отец только цокнул языком, когда я как-то спросила его, почему нисфиур не направит туда войска и не захватит ее.

— Много вопросов для женщины. — И я отстала.

Ходят слухи, что за океаном есть другие края и другие земли, но ни мать, ни отец не знали, кто там живет, и как они называются. Считается, что север — край магии ветра и воды, на восходе сильна магия крови, на пустошах правит магия земли и огня, а в Цветущей равнине Чевь и Черь дают мощь магии трав. Родиться травником в Асморанте значит родиться счастливчиком. По крайне мере, так было до запрета.

Отказавшись от магии, Мланкин отказался от воздуха, дающего равнине жизнь. Еще только шесть Цветений прошло с того дня, и Асморанта еще не осознала, что натворил ее владетель. Я надеюсь, что мой муж опомнится.

Иначе в скором времени непременно быть беде.

Я ложусь в траву и слушаю, как поют жуки, как сладко пахнет ветер, ощущаю, как тепла земля подо мной. Я так давно не спала в траве. Каменные стены дома Мланкина давили на меня. Холоден камень. Даже объятья мужа не могли согреть меня в этих стенах. Я вспоминаю его губы на своих губах, его руки на своем теле и закрываю глаза.

Я люблю его до сих пор. Несмотря на то, что он отрекся от меня, заставил умереть, лишил меня всего — родителей, сына, богатства, крыши над головой. Я не хочу возвращаться, но сердце мое болит острой болью, которая пройдет еще очень нескоро. Я не могу злиться на него — хочу, но не могу. Инетис, дочь тмирунского наместника, не просто унижена — она раздавлена. Не сломлена, но согнута предательством так, что еще нескоро сможет распрямиться. Это все еще слишком близко.

Я закусываю губу и сворачиваюсь клубочком в траве. Не знаю, сколько проходит времени, но вот уже земля перестает казаться мне теплой, да и ветерок несет прохладу. Солнце касается холмов, вот-вот готовое скрыться за ними, и на землю медленно опускаются сумерки. Но это только кажется, что медленно. Сумрак в Асморанте обманчив. Я поднимаюсь с земли и возвращаюсь к повозке — и тут кто-то резко дергает солнце за жирный бок, и оно падает за горизонт. Наступает почти полная тьма, в которой ярким холодным светом вспыхивает луна Чевь.

Я чувствую, как меняется настроение ветра, как все вокруг меняется, обретая свой ночной облик. Трава становится почти черной, и пока свет Чеви на нее не упадет, лучше по такой траве не ходить. Я забираюсь в повозку, к безмятежно храпящему под своей рогожей бородачу. Мне холодно, я ежусь и поджимаю ноги под себя, но все никак не могу согреться. Наконец, меня накрывает своим одеялом усталость, и я засыпаю. В какой-то момент мне становится тепло и хорошо, как дома — дома в Тмиру, а не дома в постели Мланкина. Я открываю глаза и понимаю, что прижалась спиной к теплой спине бородача. Мысль о том, чтобы отодвинуться, кажется мне разумной, но мне так тепло... И я снова засыпаю.

 Мне снится странный сон.

Я вижу горы, их высокие пики вздымаются ввысь, пронзая темное низкое небо. За горами нет ничего, только бездна — та самая бездна, которая так часто мне снится в кошмарах. Я стою у ее края, но стою не одна — со мной люди, их много, и все они говорят друг с другом и со мной на незнакомом языке. Я не вижу их, просто слышу голоса, и когда поворачиваюсь, чтобы посмотреть, замечаю, что стою я на горной тропе, вьющейся по склону. Тропа широка, словно вырублена кем-то из камня специально. По ней могут проехать, не задев друг друга, две повозки. Или даже три.

Я вижу домики, прилепившиеся к горе, вижу в них людей — мужчин, женщин, детей.

Они заняты своими делами.

Громкое хлопанье крыльев заставляет меня вздрогнуть и поднять голову. На небе ярко светит Чевь, и я вижу, как ее бледно-желтый круг пересекает тень птицы, летящей прямо сюда.

Белые крылья. Как снег, покрывающий вершины гор. Серый клюв. Как пепел погасшего костра. Красные глаза. Как кровь, капающая из глубокой раны.

Фёртуса. Я слышу вокруг голоса. Они произносят это слово — «фёртуса», и я не знаю, что оно значит, но запоминаю его.

Открыв глаза, я продолжаю его помнить.

Утром мы продолжаем путь, и уже к полудню добираемся до вековечного леса. Он тянется с севера на юг, сколько хватает глаз, и кажется бесконечным, хотя это, конечно же, совсем не так.

Я молчалива — вспоминаю вчерашний сон и птицу, и бородач не задает вопросов. Мы подъезжаем к Обводному тракту, так что лучше молчать. И скрыться в лесу побыстрее, дабы не привлекать внимания.

Мы некоторое время едем по дороге вдоль леса, пока наконец бородач не замечает нужную ему тропу и не останавливает лошадь. Сойдя с повозки, он делает мне знак оставаться на месте и осторожно, словно чего-то боясь, подходит к тропе. Обнюхивает воздух, траву вокруг, срывает и сует в рот какой-то стебелек.

— То, что нужно, Инетис, — обернувшись, бородач кивает мне и машет, чтобы я сошла с повозки. — Идем же. Нам еще по тропе брести и брести. Идем.

Я берусь за рогожу, но он смеется.

— Идем же. Тебе дадут там одежду, а я уж тебя видел. Спали даже вместе. Поздно прятаться-то.

Щеки горят от смущения, но он прав. Она будет мне только мешаться.

— Кто даст мне одежду? — спрашиваю я, забирая сверток с едой и фляжку с водой из повозки и подходя к тропе, у которой стоит бородач.

Он кивает.

— Ступи на тропу ногой и стой так, Инетис. Я сейчас.

— Ты собираешься вообще отвечать на мои вопросы? — спрашиваю я в спину, но бородач только пожимает плечами.

Крякнув, он достает из повозки бочонок с водой и ставит под мордой лошади. Распрягает ее и оттаскивает повозку в сень деревьев, пряча за кустарником. С дороги почти не видно.

Травы здесь в изобилии, и лошадка явно не будет голодать. Вот только что случится, если на нее наткнется отряд солдат Мланкина? По тракту ездит много народу. Вековечный лес — прибежище магов, но дорога вдоль него — одна из самых безопасных именно поэтому. Маги значит солдаты. А солдаты значит мало грабителей. Лошадь, разгуливающая вдоль леса, явно привлечет внимание.

Я спрашиваю, и на этот вопрос бородач отвечает с охотой.

— Я тут в воду кое-что подмешал. Травки кой-какие. Никто не заметит ее, пока она будет пить воду, не переживай. А там я вернусь.

— Мозильник? — спрашиваю я, но он качает головой.

— Что ж ты думаешь, во всем мире только одни мозильником можно глаза застить? — Бородач ступает на тропу и кивает мне. — Теперь идем, Инетис. Тропа никуда не денется.

Мы проходим чуть дальше, и вот уже над головой шелестят ветки леса. Я оглядываюсь назад — лошадка сунула в бочонок узкую морду и пьет воду. Еще пара шагов, и, как я и представляла себе, ветки смыкаются за нами, загораживая обзор. Мы углубляемся в лес, и когда еще через пару шагов я решаю обернуться, вокруг только деревья, и просвета между ними совсем не видно. Как будто мы уже не на окраине леса, а где-то в его глубине. Даже свет солнца становится другим. Даже деревья. Даже воздух.

— Чуешь, Инетис? — спрашивает бородач, не оборачиваясь. — Была когда-нибудь в вековечном лесу?

Я опасливо жмусь к нему поближе и отвечаю, что нет.

— Главное — не сходи с тропы. Сойдешь — пропадешь, сгинешь в чаще. Иди за мной и поменьше оглядывайся.

— А куда мы идем?

Он нетерпеливо оглядывается.

— К одному Мастеру. Он мой хороший друг, он приютит тебя.

— Мы должны найти Цили, — говорю я.

— Ты забывчива, Инетис, — говорит бородач, не оборачиваясь. Мы сворачиваем с одной тропы на другую, и лес снова меняется. Несколько шагов — и мы выходим на опушку, ярко залитую полуденным солнцем. — Без твоего брата не обойтись. Я дам ему весточку о тебе. Он ведь травник, да?

— Да, — отвечаю я, оглядываясь по сторонам. Трава на опушке ходит волнами, и эти волны неподвластны дуновению ветра. Она словно живет сама по себе, она словно живая.

— Это дивнотравье, — говорит бородач, останавливаясь. Я едва не натыкаюсь на него. — Травы, которые обретают силу в двоелуние. Их можно сорвать и сейчас, но в двоелуние в них столько магии, что они поют.

— Мама говорила, — произношу я, припоминая ее уроки. — Давно рассказывала нам.

Мы снова трогаемся с места и добираемся до другого конца опушки. Тут бородач снова останавливается и останавливает меня. Зорко вглядываясь в высокую траву и кусты впереди, он словно что-то высчитывает.

— Му-гу. Му-гу, — бормочет он про себя. Наклоняется, разглядывая траву, потом выпрямляется и машет мне. — Идем, Инетис. Вот сюда нам.

Мы пробираемся через заросли кустов и оказываемся на тропинке.

— Ну вот, а теперь по ней и до самого порожка, — говорит бородач.

Идем мы долго. Я уже успеваю проголодаться, да и пить хочется, но мой проводник все идет и идет, не останавливаясь и не замедляя шага. Пару раз я порываюсь сказать, что устала, но что-то меня удерживает. Или все дело в тени, которая медленно на нас наползает?

Солнце в вековечном лесу ведет себя, как ему заблагорассудится. Может зависнуть над головой, как будто приклеенное, а может резко ухнуть вниз, словно пойманное сачком солнцелова. Ни мне, ни бородачу не хочется, чтобы нас застигли сумерки. Но тень бежит слишком быстро. И нам приходится тоже бежать, чтобы обогнать ее, хоть чуть-чуть.

Я слышу впереди воду и чувствую в воздухе запах мокрой травы. Знакомый писк врезается в стрекот и шелест, сопровождающий нас на пути, и я его узнаю. Крабы-пискуны. При мысли о жареном мясе у меня текут слюнки. Кажется, я не ела вечность.

— Ну, почти пришли. — Остановившись, бородач машет рукой в направлении писка. — За ручьем и стоит дом моего друга-Мастера.

— Так чего же мы стоим? — спрашиваю я.

Он чешет бороду, оглядывает меня с ног до головы и усмехается. Я пытаюсь не покраснеть, но выходит плохо. Щеки так и горят. Но говорит бородач совсем серьезно.

— Когда войдем к Мастеру, не называй при нем слишком часто имя своего мужа. В этих краях Мланкина недолюбливают. Мягко говоря.

Я киваю. Я бы удивилась, если бы было иначе после всего, что по его приказу с магами сотворили.

Мы снова идем вперед. Небольшой, но быстрый ручей течет у самого порога бревенчатого домика. Крабы-пискуны шуршат где-то поодаль, видимо, совать свои клешни туда, где их запросто могут поймать, им не хочется. Из трубы валит дым, значит, хозяин дома.

Деревянная дверь со скрипом отворяется, и нам навстречу, словно он уже знал, что мы придем, выходит старик, один из тех, кого называют халумни — мудрец, знающий время своей смерти. Он мал ростом, едва ли мне по плечо. Седые длинные волосы заплетены в жидкие косы, тонкие руки в широких рукавах простой рубуши кажутся совсем детскими.

Старик останавливается, перешагнув порог, и мы останавливаемся прямо перед ним. Тонкая рука протягивается вперед и касается моего плеча. Это как укол иголкой — резкая боль от прикосновения чужой и чуждой магии. Плечо немеет, но я не опускаю взгляда и терпеливо жду.

Наконец, старик отпускает меня и поворачивается к моему спутнику.

— Мастер, — говорит бородач. — Я привел тебе ту, которую ты ждал.

Мы въезжаем в город во второй половине долгого дня. Устали все — и я, и Улис, и лошади. Мой спутник зевает и беззастенчиво потирает рукой онемевший от долгого сидения в седле зад. Я ерзаю, сгорая от желания плюнуть на все и последовать его примеру.

Улис ведет меня окольными путями — мимо городской помойной ямы, дым от которой ест глаза и заставляет кашлять, мимо лобного места, пришедшего в запустение с тех пор, как указ о казни магов был заменен на указ об изгнании. В Тмиру, Шиниросе и Асморе казнили почти за городом, там, где дым и вопли сжигаемых заживо преступников не мешали добрым людям. В Шембучени, где сыростью пропитывался даже воздух, огонь наоборот, разводили в центре города или села. После того, как кого-нибудь сжигали, огонь не тушили. На нем готовили еду, сушили одежду, грели воду. Шембученцы сжигают не только живых, но и мертвых — все из-за проклятых шмису, которым только дай волю — вмиг нашпигуют живот, сожрут потроха и целую тьму себе подобных произведут. У них к огню совсем другое отношение. Хотя я похлебку, сваренную на останках любимого дедушки, есть бы точно не стал.

— О, — говорит Улис, — это чего-то?

Я смотрю вперед, понимаю, где мы, и разражаюсь ругательствами.

— Ты зачем нас через клетки повел? — Лошадь, встревоженная уже доносящейся до нас вонью жуска, начинает фыркать и нервничать. — Неужто другого пути не нашлось?

— Зато время не потеряем, — говорит он. — Радуйся, что жуск, а не что покрепче, благородный.

Да уж, повод так повод. Мы уже приближаемся к клеткам, и запах становится все сильнее. Жуск. Клетки. Не думал, что когда-нибудь полюбуюсь на них так близко.

В каждом большом городе есть преступники, которые натворили что-то такое, за что и казнить не казнишь, и на свободу сразу не отпустишь. Еще во времена Челмариса Могучего пленников и преступников сажали в глубокие ямы, где они гнили заживо, сожалея о содеянном и моля о пощаде.

Но когда вокруг много земли, вокруг много ее магии. А когда преступник — маг, то этой магии в два раза больше. Из ям днями и ночами доносились вопли терзаемых чароземом преступников. Им казалось, что земля шевелится и в яму снизу кто-то лезет, они слышали стоны и ужасные голоса, видели, как обваливаются, грозя засыпать, земляные стены. После возвращения из очередного похода, Челмарис без зазрения совести заменял «старых» тронувшихся умом пленников на «новых», но походы кончились, Алманэфрет покорился весь, и остатки пленников вскоре стали грызть себя и биться головами о стены ямы, окончательно спятив. Пришлось нисфиуру смилостивиться и казнить лишившихся разума, а на будущее подумать о способе наказать за преступление, не сводя преступника с ума.

Клетки стали хорошим решением.

Скрепленные магией, сделанные из твердых пород дерева, они могли служить долго. Днем преступник висел в клетке над ямой, он дышал воздухом, видел мир вокруг, понимал, что потерял из-за своего неподобающего поведения. А ночью клетку опускали в яму — чтобы закрепить урок. После пары-тройки ночей в яме, которая воет и рычит страшными голосами, даже самый отпетый убийца проникался содеянным и обретал просветление. В клетках держали иногда по чевьскому кругу и даже дольше. Но не больше сезона — слишком уж гнетуще действовала на рассудок чистая и дикая магия чарозема.

Поскольку преступник из клетки не выходил, вскоре от него и из ямы начинало тянуть всем тем, чем обычно тянет из таких мест. Дно ямы засыпали жуском, который раз в чевьский круг сгребали вместе с отходами и вывозили к помойной яме, благо клетки обычно ставили от нее недалеко.

В Тмиру клетки пустовали. Отец предпочитал наказывать работой. Воры чистили конюшни, клеветники помогали в поле, мошенники ухаживали за скотиной. Но в Шиниру, похоже, это приспособление было в ходу. Я слышу характерный скрип лебедки и голоса солдат. Мы выезжаем из-за поворота, и клетки предстают перед нами во всей своей красе.

В одной, повернувшись к дороге спиной, сидит мужчина. Три клетки лежат в ямах, раз лежат днем, значит — пусты. Еще одна стоит на земле у ямы, рядом с повозкой, из которой воины вытаскивают очередного преступника.

Преступницу.

Я замедляю ход лошади, чтобы разглядеть ее. Это совсем молодая девушка, Цветений двадцать, не больше. Грязная одежда, растрепанные волосы, связанные руки — может, воровка? Один из солдат, высокий и светловолосый, с друсом в руке, что-то тихо говорит, и два его спутника поднимают девушку на руки и резко ставят рядом с повозкой. Она падает на колени, не сумев удержаться на ногах.

— Вставай! — Голос светловолосого еле слышен отсюда, но я все же разбираю слова. — Приехали. Клетки. Твой новый дом.

Девушка что-то говорит, не поднимая лица — я вижу, как шевелятся ее губы. Ее снова поднимают и на этот раз поддерживают. Тем временем охрана клетки открывает дверцу. Светловолосый дает короткое указание, и девушку затаскивают внутрь. Она поднимает лицо, бледное, с огромными от отчаяния глазами, и я замечаю на нем длинный шрам, искажающий черты.

— Пожалуйста, — слышу я ее звенящий голос. — Вы ведь знаете, что я не навредила бы вам. Отпустите меня.

Ее ставят на пол клетки, дверца захлопывается, и охрана запирает клетку на большой железный замок.

— Развяжите ее.

Теперь, когда магия и прутья не позволят девушке бежать, узлы развязывают. Веревку солдаты забирают с собой. Я слышу в коротком разговоре «Асклакин» и вспоминаю, что это имя шиниросского наместника. Чем же она ему насолила? Что она сделала?

— Жаль девушку, — замечает Улис.

Я понимаю, что нам надо ехать, если не хотим привлечь внимание — а мы его привлечь не хотим. Мы проезжаем мимо под скрип лебедки. Натягивающаяся цепь подтягивает клетку выше, и вот уже девушка повисает над ямой. Ухватившись за прутья, она что-то говорит своим тюремщикам, и это не мольба. Светловолосый едва успевает ухватить за руку своего смуглого товарища — тот уже готов был выпустить боевую иглу из перчатки.

— Увидимся на лобном месте, маг! — выплевывает он. — Поехали! Наместник ждет.

— Маг, — произносит Улис слово, которое я повторяю про себя. — Давненько магов тут не ловили.

Он оглядывается, но тут же поворачивается и смотрит на меня.

— Молоденькая ведь совсем. Изведет ее чарозем.

Я молчу. Улис прав. Маг эта девушка или нет, сильна ее магия или нет, от чарозема никому не спастись. Клетка не пропускает магию наружу, она не дает ей расправиться в полную силу, а значит, защитить себя девушка не сможет. Сколько она выдержит? Как долго должно будет продлиться наказание?

Мы едем дальше, и в сердце у меня снова вспыхивает ненависть. Нет, не вспыхивает. Она и была там, никуда не девалась. Эта клетка скоро сгубит еще одну человеческую жизнь. В чем состояло преступление этой девушки? В том, что она — маг, и ей не повезло попасться соглядатаям Аклас… Аслак… наместника на глаза? Но они всего лишь выполняют свою работу — не могут не выполнить, потому что тогда просто ее лишатся. Приказ Мланкина, отданный шесть Цветений назад, сгубит еще одну едва успевшую начаться жизнь.

Мы едем дальше, и вонь жуска становится все слабее. Уже видны городские постройки, слышны голоса людей. Дорога становится ровнее, и наши усталые лошади бегут рысью чуть шибче.

Шин — большой город. Он раскинулся на двух пологих холмах, от края до края пешком можно полдня идти. Рынок уже не гудит, но Улис говорит, что днем его слышно на обоих концах города — словно кто-то набил дзурами крепко завязанный мешок и хорошенько его встряхнул. По пути мы слышим разговоры возвращающихся из рабочей части города людей — все только и говорят, что о разбойниках из-за реки, да о мигрисе, который сегодня ездил с наместником на рынок, собирать гиржу.

Кажется, мы прибыли вовремя.

Дом наместника находится далеко от рынка, на отшибе. Мы подъезжаем к нему совсем скоро, проезжаем мимо, не сбавляя хода — просто два шиниросца, едущие по своим делам в другую часть города. Какой-то работник угрюмо выгребает из конюшен навоз, девушка в переднике стирает в корыте белье, но ни наместника, ни мигриса не видно.

На мгновение я позволяю себе смириться с тем, что опоздал. Уже поздно, какими-то неведомыми путями мигрис уже увез из Шина наследника, и план мой провалился. Но тут из дома выходит еще один работник, за которым следом на пороге показывается высокий человек в дорожной одежде. Он задумчиво чешет затылок и зевает, и я узнаю в нем мигриса Чормалу.

Мы доезжаем до конца улицы и сворачиваем за деревья. Я прошу Улиса остановиться.

— Дальше поедешь один.

Он неодобрительно качает головой.

— И куда же мне ехать по-твоему, благородный?

— Отправляйся в ближайший самдун. Жди меня там.

Улис прищуривается:

— В пабину что ль?

Я киваю.

— Да. Остановишься там, вот деньги. Я все разузнаю и найду тебя. — Я протягиваю ему кольца. Мысль о кружке пива и хорошей вечерней трапезе, а потом и теплой постели кажется такой притягательной. Если мигрис собирается уезжать, нам не придется отдыхать слишком долго. Как тогда быть с лошадьми, я не знаю. Они не вытянут еще одного перехода. — Ну же, иди. Теряем время.

Он берет кольца и цокает языком.

— Как ты узнаешь, в какой я пабине, благородный?

Я спрыгиваю с лошади и достаю из седельной сумки сверток с травами.

— А за это уж не беспокойся.

Я кладу сверток в карман корса и, махнув рукой, устремляюсь в сторону дома наместника. На ходу я растираю стебли мозильника меж ладоней. Сок обильно смачивает мои руки, и я протираю лицо и тело под рубушей, хлопаю себя руками по бедрам и голеням, бормоча присловье:

— Зелена трава, сокрой меня от глаз людских, мертвых и живых. Зелена трава, сокрой меня от глаз людских, мертвых и живых.

 Сок на руках и лице начинает пощипывать кожу — знак того, что магия действует. Теперь меня не заметит ни один самый зоркий глаз. Я сокрыт чарами, которые может снять только маг воды, да и то, если умоет меня — а с магами воды я в доме наместника лясы точить не собираюсь. Мне нужен наследник, сын ненавистного Мланкина и прекрасной Лилеин, той, которая своим мужем была забыта уже через чевьский круг после смерти. Мою сестру ждет та же участь. Я не сомневаюсь. Быть может, правитель Асморанты уже сейчас стоит над картой своих земель и перебирает свитки людской переписи, припоминая, у кого из благородных фиуров засиделась в девушках дочь.

Мланкин очень хочет увидеть своего сына. Что ж, мертвым он его увидит.

Я подхожу к дому с подветренной стороны и останавливаюсь так, чтобы видеть, что происходит. Мигрис по-прежнему стоит у порога, очевидно, кого-то ожидая. Он приглаживает усы и смотрит вдаль. Кажется спокойным. Уверенным в себе. Решительным.

Из дома выходит юноша со светлыми, почти белыми волосами, и я понимаю, что это тот, кого я искал. У прекрасной Лилеин были такие же светлые, почти белоснежные волосы. Ошибиться невозможно — передо мной наследник, и слова мигриса только подтверждают мою догадку:

— Ну что, фиоарна, готов?

Юноша кивает, нетерпеливо отбрасывает со лба длинную прядь.

— Да. Чем скорее мы доберемся до деревни, тем скорее я увижу свою мать.

— Да, — говорит мигрис. — Ты сможешь попрощаться с ней.

Юноша сжимает зубы — я вижу, как ходят желваки на его челюсти. Он поворачивается в мою сторону и смотрит прямо сквозь меня.

— Фиуром в моей деревне станет другой человек. Ее дом больше не там, почему я не могу забрать ее с собой? Она потеряла отца, а теперь теряет и сына.

Мигрис пожимает плечами, проводит рукой по усам. Речь его спокойна, льется плавно, как река.

— Она знала, что этот день наступит. Твоя названая мать получит хорошее вознаграждение, она сможет купить себе дом в любой деревне Шинироса. Да и новый фиур не оставит вдову старого фиура без поддержки.

— Это не необходимость. — В сравнении с полноводной рекой речи мигриса речь юноши — быстрый горный ручей. Он не течет — сражается, не говорит — слова словно прорываются наружу. — Я хочу, чтобы эта женщина поехала со мной. Как наследник.

Если мигрис называет его фиоарной, значит, неутаимой печати в его руках нет. А это значит, что юноша еще никто, всего лишь неопределенный, и судьба его может измениться, и не раз. Мигрис, однако, не осаживает своего нетерпеливого собеседника. В Асморанте белые волосы — такая же редкость, как и разгуливающие под носом у наместников маги. И совпадение слишком велико — возраст, лицо, волосы — все указывает на то, что юноша на самом деле сын Лилеин. Неутаимая печать здесь — всего лишь досадная заминка на пути в Асмору. Но как бы ни хотел Мланкин увидеть своего сына поскорее, этой заминки не избежать.

Из дома выходит еще один человек, рябой мужчина плутоватого вида. Из разговора я понимаю, что все трое собираются ехать в деревню, разграбленную разбойниками в самом начале двоелуния. Неутаимую печать нельзя сжечь огнем и разбить кузнечным молотом. Рабрис — а рябой оказывается именно им — говорит, что готов ехать. Он заглядывает в глаза мигрису, а юношу словно не замечает. И говорит он только с Чормалой, не спрашивая у неопределенного наследника одобрения.

Я подхожу ближе, чтобы услышать, о чем они говорят. Судя по всему, выехать они намерены прямо сейчас. Но наши с Улисом лошади еще не отдохнули, и мчаться во весь опор, как предлагает юноша, они не смогут. Я понимаю, что действовать мне нужно наверняка, и что убив юношу здесь, в Шине, я рискую всполошить всю Асморанту. Дело стоит того, если это на самом деле наследник.

А если нет?

Неутаимая печать — единственный способ узнать это. Белые волосы юноши ничего не значат. В истории Асморанты были случаи, когда охочие до больших денег фиуры выдавали за наследников своих сыновей. Черномор, самая страшная напасть всех семи земель Цветущей равнины, косил больших и малых без разбора. В прибрежных деревеньках свою дань собирали реки, в тех, что лежали ближе к лесу — сам лес. Детские хвори в Асморанте были страшными, и даже самому сильному травнику справиться с ними иногда оказывалось не под силу.

Но наследника потому и прятали в глухомани подальше от столицы, что кроме хворей и собственной неосторожности ему угрожала ни много, ни мало — магия. Чужая магия тех, кому хотелось, чтобы славный род правителей Асморанты прервался. Наследников заколдовывали на смерть и на безумие, и во времена, когда магия еще не была под запретом, семьи, в которых в одно Цветение с наследником родились мальчики, тряслись за жизни своих детей. Магический друс бил точно в цель, но иногда маги именно с целью и ошибались.

Мне придется последовать за мигрисом и его спутниками, но они вряд ли отправятся в путь в одиночку. Наместник был бы глупцом, если бы отпустил с наследником всего двоих, один из которых, судя по виду, тяжелее плошки в руках ничего никогда не держал.

— Мне нужно оружие, — говорит юноша. — Я потерял свой меч во время нападения, но я — воин.

— У тебя будет меч, — кивает мигрис. — Мы все вооружимся. Времена настают неспокойные — маги выходят из лесов, разбойники приходят из-за Шиниру. Нам нужно быть начеку.

Я вспоминаю девушку, запертую в клетке над ямой с чароземом. Если от таких магов мигрис готов защищаться мечом, то как он защитится от того, кто стоит сейчас под завесой невидимости рядом с ним?

Из дома выходит еще один мужчина. Он обшаривает цепким взглядом местность вокруг, и мне становится не по себе, когда маленькие глаза на мгновение останавливаются на моем лице. Я мог бы поклясться, что этот человек как-то связан с магией.

— Фиур, — обращается к нему рабрис, и я всматриваюсь в мужчину внимательнее. Передо мной наместник Шинироса. Человек, отвечающий за казни магов, человек, чьи войска денно и нощно охраняют вековечный лес. Я ожидал увидеть кого-то вроде моего отца, знакомого с магией, но не связанного с ней. Здесь что-то другое.

— Торша! — перебив рабриса, наместник оборачивается и резко кого-то зовет. — Торша!

Из-за угла дома выбегает парень, чистивший недавно конский навоз. Он замирает перед наместником, почтительно, но без заискивания глядя на него и благородных, застывших рядом.

— Спусти собак, — голос наместника звучит резко, как пила. — Пусть проверят все вокруг, пока благородные здесь. Спускай всех троих, немедленно. Приступай!

Парень послушно убегает за дом, и вскоре я слышу приглушенный лай и звон цепи.

— За вами могла быть слежка, — говорит наместник мигрису. — Кто-то может поджидать вас. Маги — пронырливое племя, уж приезд мигриса в Шинирос они бы не пропустили.

— Но о наследнике не знает никто, — говорит рабрис. — Мигрис приехал в Шинирос по другому делу.

— Все знают, что мигрис не ездит с пустыми руками, — говорит наместник. Он стоит вполоборота, и я не вижу его лица, зато вижу лицо мигриса, к которому он обращается. Чормала серьезен, он внимательно слушает… и не менее внимательно смотрит по сторонам. — Мои собаки обучены чуять магию...

Наместник говорит что-то еще, но его слова заглушает дикий лай. Из-за дома вылетают три длинноногих остромордых собаки, их пасти оскалены, а глаза налиты кровью. Две черных и одна пятнистая, как змея. Они не останавливаются, не замирают, увидев незнакомых людей. Одна бежит в сторону клеток, вторая — по той же дороге, но в другую сторону, третья устремляется ко мне.

— Ага! Здесь кто-то есть! — торжествующе вопит наместник. Глаза его горят, рука, вытянутая в мою сторону, трясется. — Джока почуяла мозильник! Убей мага! Убей мага!

Мускулистое черное тело собаки стремительно сокращает расстояние между нами. Я застываю в растерянности. Шиниросец оказался умнее своего правителя, он натаскал собак на мозильник, а от меня им несет за полмереса. В поле ветер смешивает и заглушает запахи. Но ни один ветер не обманет наученную различать вонь мозильника собаку. И ни один человек не убежит от собаки с такими длинными и быстрыми ногами.

Но я не дожил бы и до конца первого Цветения со дня запрета магии, если бы не знал, как скрыться от чуткого собачьего носа. Инетис смогла бы запутать собаку быстрее, просто изменив вокруг себя направление ветра. Но я травник, и мне воздух неподвластен. У меня есть только одна попытка, да и на ту уже остается совсем немного времени.

Я падаю на четвереньки. С губ слетают слова заклятья, но как бы быстр я ни был, я уже вижу, что не успеваю. Собака несется ко мне, молча, целеустремленно. Она не станет лаять, она просто нападет и сделает то, что ей приказали сделать.

— Травы-муравы, зеленая волна, я тоже трава, я тоже трава. Травы-муравы, зеленая волна, я тоже трава, я тоже трава.

Раз, два, три я проговариваю заклинание. Собака близко, я уже слышу ее дыхание и вижу черные зрачки желтых неподвижных глаз. Она раскрывает пасть и приседает, готовясь прыгнуть, и я падаю на землю. Утыкаюсь носом. Замираю, продолжая шептать заклятье, которое или спасет меня, или убьет — другого не дано.

Прыжок — и тяжелое собачье тело приземляется прямо на мою спину. Рычание над ухом заставляет меня еще плотнее прижаться к земле. Собака замирает в замешательстве — запах здесь, но она никого не видит. Я все бормочу и бормочу еле слышно заклятье, а собака крутится на мне и вокруг, обнюхивая воздух и землю. Пару раз она почти тыкается носом в мою щеку.

— Джока, ищи, ищи! — слышу я голос наместника.

Собака вскидывает голову и гавкает. Животное чутье тяжело обмануть даже магией. Запах мозильника никуда не делся, иначе она бы уже увидела меня, но на земле собачьи лапы меня не ощущают. Пока я лежу — я трава, дерн, пропитанный вчерашним дождем, ростки, только-только проклюнувшиеся из-под земли.

Собака укладывается на меня сверху. Ее тяжелое тело придавливает меня к земле, и я понимаю, что обхитрить мне ее совсем не удалось.

— Кажется, потеряла след, — слышу я голос мигриса.

— Вовсе нет. Джока ждет, — отвечает наместник. — Эй, Торша! Кликни-ка ребят, пусть возьмут друсы и сходят, посмотрят, что там.

Мне становится все труднее дышать. Заклятье маскировки короткое, нужно постоянно его повторять, чтобы удерживать невидимость — трава быстро понимает, что я ее обманываю, и пытается сбросить чары. Долго я так не протяну. Если солдаты наместника начнут тыкать друсами вокруг собаки — просто так, чтобы проверить — мне точно не поздоровится.

Но я не знаю, что делать. Собака кладет морду мне на спину. Она почти скучает, я чувствую, как открывается и закрывается в зевке зубастая пасть.

Кажется, я попал в ловушку.

Ветер сдувает с моего лица злые слезы ярости. Я сижу на полу клетки, задыхаясь от доносящейся из ямы вони, и смотрю на закат. Отряд уже уехал, и мы остались вдвоем — я и мужчина в соседней клетке, два пленника, ждущих ночи. Светловолосый воин едва удержал своего друга от расправы надо мной. Но я всего лишь сказала, что запомнила его лицо. Я надеялась, что ветер растреплет косу одного из них, и что мне удастся поймать губами чей-нибудь волос. Мне хватило бы капли своей крови. Там, за решеткой, на свободе, это могло спасти меня.

Но клетки сделаны из заговоренного железа и дерева. Сплетенные воедино, тепло и холод, жизнь и смерть, сдержат любую магию. Разорвать их связь можно только разбив клетку. Но даже падение с высоты в яму не оставит на ней и царапины. Погибнет или покалечится только тот, кому не посчастливится в тот момент оказаться внутри.

Охраняют клетки шестеро, но они не приближаются к ямам без надобности. Жуск въедается в кожу, волосы, забивает нос. По нему и золотарей и узнают, но ведь охрана — это не они, и этим людям совсем не хочется быть принятыми за тех, кто ковыряется в выгребных ямах и вывозит в больших бочках городские нечистоты. Стеречь преступников — вовсе не зазорно, а даже почетно. У нас, в Шембучени, клетки в ямы не опускают — слишком сырая земля, постоянно осыпается. Наши пленники живут и мучаются долго — на ветру, под дождем и снегом, в вечной сырости. Кожа трескается от холода и влаги, в ранах заводятся черви — их у нас и без шмису предостаточно. Сырость съедает преступника заживо. Наместник Шембучени редко принимал решения сразу, обычно черви успевали основательно попировать. Похожего на живого мертвеца преступника обычно не выводили — выносили из клетки, морщась от запаха и вида. Освобожденные редко доживали до следующего Цветения. Многие после уже после первого чевьского круга за решеткой умоляли о казни.

О чароземе я слышала от Мастера. Магия земли — один из самых редких видов магии, которым дано овладеть человеку. Мастер за всю свою жизнь встречал двоих или троих магов земли. Говорили, что за Шиниру их больше, но Мастер всерьез считал, что это все россказни. Подчинить травинку легко, она слаба и послушна. Легко управлять потоком изменчивого ветра, направлять послушные касанию руки водные струи, менять течение крови в теле. Огонь и сам тянется за человеком, покоряется ему, льнет к руке, прося ласки. Но с землей все не так. Магия не может подчинить себе одну песчинку или один камешек. Земля — это как черви-шмису. Ты или способен приказывать всем песчинкам вокруг, или чарозем пожрет тебя, чтобы напитаться новой магией.

Асморанта уже давно пала бы ниц под пятой такого мага, говорил Мастер. Он знал двоих или троих: одного поглотил чарозем, другой покинул Цветущую долину еще до моего рождения, направившись на север, третий пропал без вести во времена казней шесть Цветений назад. Никто из них не мог бы сказать, что подчинил себе землю. А ведь они были сильные маги, Мастер отзывался о них с уважением.

Эти мысли заставляют мое сердце снова наполниться страхом. Если уж Мастер боится земли, если уж сами маги не могут ее подчинить, то куда мне, ученице, с ней тягаться. Чарозем сведет меня с ума. Ночь в темной яме страшна и без шепота земли вокруг. Я смотрю на закат, к которому медленно клонится солнце. Мысли мои совсем не веселы.

Чуть позже нам дают воду и еду. Дородная женщина на двуколке привозит три бочонка — с похлебкой, водой и вином. В большом свертке я вижу пресные сухие лепешки. Охрана потирает руки в ожидании, но женщина передает им слова Асклакина.

Пленникам тоже дать похлебку и лепешки. И воду, когда попросят. Наместник приказал хорошо кормить обоих. Охрана недовольна и выражает это недовольство вслух, совсем нас не стесняясь. Нас решают покормить первыми, чтобы потом не отвлекаться. Клетки опускают на землю, нас заставляют отойти от дверей и вытянуть руки за прутья решетки. Солдаты подходят с веревками. Запястья крепко связывают вместе, даже чересчур усердствуя. Я вскрикиваю от боли и слышу вокруг резкие смешки.

— Думала, на званую трапезу попала, маг? — Я сжимаю губы и молчу, опустив голову. — Ну, погоди, скоро ночь, а в яме-то холодно. Посмотрим, как заговоришь, когда проберет до костей.

Я слышу, как открывается дверь клетки. Веревка не позволяет мне даже повернуться. Остается только слушать и ждать. Стучат плошки, потом дверь закрывается. Меня развязывают, тоже особо не церемонясь.

— Хватайте жратву! — рявкает один из охраны.

Я едва успеваю подхватить с земли плошку с похлебкой и большую лепешку, которая, к моему счастью, застряла между прутьями, когда ее швырнули. Скрипит цепь, клетка отрывается от земли. Мы снова повисаем над ямами. Похлебка брызжет в разные стороны, капая мне на руки и на одежду, хотя я изо всех сил пытаюсь удержать плошку прямо. Нам даже не дали ложек. Я прижимаю к груди кусок лепешки и едва не плачу.

Наконец, клетка перестает раскачиваться. Я заглядываю в плошку — там все еще больше половины. Макая лепешку, я ем. Запах жуска из ямы заглушает запах похлебки, но мне все равно.

Подняв голову, я вижу, как жадно отхлебывает из плошки мой товарищ по несчастью. Он сидел спиной, когда меня привезли, а теперь уселся лицом, и я могу его разглядеть. Волосы с проседью, темная борода, худое лицо. Он не стар, но изможден. Кожа да кости. Кажется, эта еда — первая для него за несколько дней. И судя по тому, как скоро он заканчивает вечерничать, в его плошке было совсем немного.

Я очень хочу есть, но смотрю на него и понимаю, что просто не могу. Я сую остатки лепешки в карман корса и допиваю похлебку так. Она не слишком наваристая, но и не пустая, так что от голода я точно не умру.

Все повторяется. Нас опускают, привязывают, забирают плошки, снова поднимают. Солнце катится по небу все быстрее, и скоро наступит ночь. Охрана приступает к трапезе. Женщина отпускает грубоватые шуточки, мужчины смеются. Из ямы начинает тянуть холодом, и меня знобит. Я гляжу внизу сквозь частые прутья пола, но вижу под собой только черную дыру.

— Лучше не смотри, — слышу я тихий голос.

Я делаю вид, что не расслышала. Усаживаюсь у стенки, боком к соседней клетке, вытягиваю ноги, провожу руками по лицу.

— Давно ты здесь? — спрашиваю я тоже тихо.

— Меня сегодня покормили в первый раз с начала двоелуния, — говорит мужчина. — Я — Ирксис. Вор.

— Я — ученица, — говорю я. — Маг.

— В глаза чарозему лучше не заглядывай, ученица, — продолжает Ирксис. — Недолго и с ума сойти раньше времени.

Он разражается хриплым смехом, на который ни один из солдат не обращает внимания — видимо, привыкли.

— Хорошо покормили сегодня. Заботится о магах наместник.

— Если б заботился, не прислал бы сюда, — отвечаю я с горечью.

— Ну так ты ж, наверное, указ нарушила. Из леса зачем-то вышла, правда ведь?

Я закрываю глаза и молчу.

Двоелуние кончилось, и я не вернулась и не принесла нужных трав. Мастер уже понял, что со мной что-то случилось, но кому от этого легче? Ритуал зарождения я делать не научилась. И уже не научусь. Я вспоминаю слова наместника о том, то судьбу мою он будет решать, но не сейчас. Это значит, что в клетке мне придется провести не день и не два. Быть может, Мастер догадается искать меня в Шине. А быть может, и нет. Ветер носит разные запахи, пойди-ка разбери в вони жуска запах ученицы мага.

— Сегодня тебе еще не страшно, — говорит Ирксис. — Сегодня еще не страх.

Я поворачиваю голову и вижу, что он сидит, прижавшись лицом к прутьям клетки. Взгляд его голодных глаз напоминает мне все жуткие истории о клетках, которыми потчевали меня в детстве товарищи по играм.

— А вот завтра будет страшно. Завтра ты уже будешь знать, что тебя ждет. Завтра мы с тобою будем наравне.

— Прекращаем общаться, э! — доносится до нас голос одного из солдат. — Или тебя пораньше в яму опустить, Ирксис? Насчет тебя указания холить и лелеять не было.

Ирксис перемещается к другой стороне своей клетки, но я все равно слышу его голос.

— В вековечном лесу дивнотравье цветет. Из похода домой парня девушка ждет. От реки Шиниру два денечка идти. Поспеши-ка домой, ты не сбейся с пути. Кончик друса на солнце сверкает, поет. Поднимается тьма из проклятых болот. Он домой не вернется, напрасно ждала. Его тело себе Шиниру забрала.

На долину медленно опускается сумеречная дымка. Ирксис все повторяет и повторяет одно и то же — обрывки каких-то песен, не имеющие смысла. Его голос похож на жужжание дзуры над ухом, но гораздо монотоннее и нагоняет сон.

Трапеза окончена, женщина увезла пустой бочонок из-под похлебки, оставив те, что с вином и водой. Но солдаты не налегают на вино. Приближается ночь, и они все чаще поглядывают в нашу сторону, и все чаще до меня доносятся недобрые смешки.

— Они тоже знают, чего ждать, — говорит, прервав свое бормотание, Ирксис. — Нас не будут опускать в яму ночью. Они тоже боятся чарозема. Еще немножко — и по ямам. Немножко — и по ямам.

— Хватит пугать мага, Ирксис! — один из солдат подходит поближе и глядит на нас, морщась от жуска. — Смотри, она уже вся зеленая. Испачкает клетку — поменяю вас местами.

— Пора по ямам! — рявкает Ирксис.

— Еще не пора, — обрывает солдат. — Наслаждайтесь солнцем, особенно ты, маг. Ночка покажется тебе долгой.

Я поджимаю под себя ноги и замираю. Нащупав рукой кусок лепешки в кармане, я достаю его и впиваюсь зубами, не совсем понимая, что делаю. В животе страх скручивается, завязывается в крепкие узлы, и мне надо его чем-то развязать. Хоть чем. Хоть пресной лепешкой.

— Что там? — живо спрашивает Ирксис. — Ты ешь? Ты ешь?

Я хотела бы отдать этот кусок лепешки ему. Но прутья слишком частые, и от клетки до клетки слишком далеко. Я не смогу дотянуться. А брошу — не поймает. Не пролетит кусок через прутья, не настолько я точна.

Я убираю лепешку обратно за пазуху, когда вижу, что к лебедке идут сразу четверо. Кажется, пора по ямам.

Цепь со скрипом начинает разматываться, и я сжимаю кулаки, пытаясь проткнуть кожу ногтями. Немного крови. Хотя бы капельку. Хотя бы одну.

Клетка ползет вниз. Из ямы тянет сладким жуском и чем-то еще, не столь приятным.

— Если надо сходить по нужде, ночь — самое время! — кричит один из солдат, и я понимаю, что это за запах. Ну, конечно. Куда еще деваться пленникам. — Эй, маг! Подними голову и смотри на меня. Не пытайся колдовать — не поможет. Лучше в последний раз на свет погляди.

Я отрываю руки от лица и оглядываюсь вокруг. Сумерки наступают, но пока светло. Ирксис забился в угол клетки и поджал под себя ноги. Он смотрит только перед собой, не хочет встречаться со мной взглядом. Он снова бормочет про Шиниру и болота. Мы медленно опускаемся в яму, и вот уже ее черные края скрывают от меня остальной мир. Яма глубока. Не сразу клетка касается ее дна. Но вот легкий толчок — и скрип цепи наверху прекращается.

Я поднимаю голову. Пока еще сверху сюда падает свет, но это ненадолго. Вскоре настанет ночь, и тогда все вокруг будет одинаково черно.

Клетка стоит посреди широкой круглой ямы. Если я подойду и протяну через прутья руку, я смогу коснуться земляных стен, но мне не хочется этого делать. Земля подо мной холодная и сырая. Я поднимаюсь на ноги и снова смотрю вверх. Сумерки в Асморанте быстры, как полет боевой иглы. Еще немного — и темная пелена накроет небо. У меня совсем мало времени.

Я смотрю на свою ладонь, на крохотное пятнышко крови на ней. Плюю и растираю две своих жидкости — кровь и воду тела, заставляя их смешаться с воздухом вокруг. Просунув пальцы сквозь прутья, я беру щепотку земли и примешиваю к слюне и крови. Земля холодна, и в моей руке она не становится теплее. Это не моя магия. Я не могу приказать ей. Я даже не могу просить.

Но я должна попробовать.

— Кровь и вода теплы, земля холодна, как пришла одна, так ушла одна, — говорю я. — Кровь и воду мои, земля, прими, не друзья с тобой, но и не враги.

Мастер не учил меня защищаться от чарозема — это бесполезно. Присловье, которым я пытаюсь спрятаться от его магии, делается, чтобы изгнать из тела раненого заразу, занесенную землей. Мне не приходилось лечить воинов, если не считать Серпетиса, но мой Мастер посчитал, что я должна научиться.

«Если в рану попадает земля, сначала ничего не бывает, — говорил он. — Но потом земля и кровь начинают бороться между собой, и внутри зажигается огонь. Тело раздувается — и в нем заводится воздух. Кровь превращается в мутную воду и течет из раны — это мертвая кровь и земля, которая ее убила. Ты должна научиться мирить кровь и землю до того, как она призовет себе на помощь воду, воздух и огонь. Лихорадка — признак того, что ты не успела. Начинай все делать до того, как в теле заведется огонь. Поняла меня?»

Я узнала, что если рану промыть водой, которая кипела на открытом огне, то может случиться так, что вода и огонь подружатся и потом не придут на помощь земле. Я промыла раны Серпетиса водой, которую сама же вскипятила на пламени очага. Может быть, еще и это помогло его ранам зажить так быстро?

Но земля на моей ладони холодна. Слюна и кровь засыхают, и я вытираю руку о прутья клетки на том месте, где стою. Если у меня ничего не вышло, я сама виновата. Я ведь даже не маг, так, половинка мага, которой теперь не узнать, как проводится ритуал зарождения.

Железо и дерево клетки защищают меня от магии, которая витает вокруг. Но они же не дают мне самой колдовать. Я кладу руки на прутья пола, касаюсь пальцами холодной земли и снова говорю шепотом слова мира.

И замолкаю, когда стены ямы начинают шептать в ответ. Сначала этот шепот совсем слаб, как шорох осенней листвы, гонимой ветром. Но потом он становится явственнее. Я начинаю разбирать слова, но не понимаю их смысла. Это другой язык, мне неизвестный — древний язык природы, на котором уже многие Цветения никто не говорит. Быть может, потому чарозем и не понял меня? Ведь я говорила с ним на языке, который знаю я.

Я задираю голову — небо уже темно-серого цвета. В яме совсем темно, и мне становится не по себе. Шепот все плотнее, и, кажется, вот-вот я смогу потрогать его рукой. В темноте я вижу, как земля начинает осыпаться. Я знаю, что это мне чудится, и все же не могу не дрожать. Я сажусь в центр клетки, туда, где растерты по прутьям моя кровь, слюна и земля. Шепот не усиливается, но и не ослабевает. Я слышу, как шуршит земля — ш-ш-ш-ш-ш… — поднимаю голову, чтобы увидеть небо, но не вижу его. Нет ни звезд, ни луны, нет ничего. Только чернота вокруг клетки, внутри клетки, вокруг меня, внутри меня.

Везде.

Шепот перемежается пощелкиванием и потрескиванием, как будто где-то поблизости горит костер. Но тепла нет. Я чувствую только холод, и он заставляет меня обхватить себя руками. Стучат зубы. Встают дыбом волосы.

Неподвижно, не сходя с места и не глядя вокруг, я провожу в этом ужасном месте всю ночь.

Когда наступает утро, я совсем измождена. Губа похожа на кровавую лепешку — мне дважды приходилось кусать ее и подкреплять заклятье, чтобы не поддаться чарозему. Я устала, хочу пить и спать. Когда первые утренние лучи солнца проникают в яму, я просто ложусь на пол клетки и закрываю глаза. Все оказалось не так страшно, как я думала, но это только первая ночь. Губа болит и опухает все сильнее. Я не могу умыться, мне нечем стереть кровь — только краем своего грязного корса. Но тогда я могу занести внутрь землю, и заболею. В ране вспыхнет огонь, под кожей появится воздух, а потом кровь превратится в мутную воду, и я умру.

Цепь скрипит, клетки поднимают наверх. Я лежу на полу, скорчившись и обхватив себя руками — утренний холод пробирается под корс, ледяными пальцами сжимает тело.

— Время выпить воды, — слышу я голос одного из солдат.

Наша охрана уже сменилась, и теперь это другие люди. Они разглядывают меня с любопытством, щурятся, уставившись на шрам, обмениваются замечаниями по поводу моего вида и одежды. Я могла бы оскорбиться, но слишком хочу спать.

Глаза слипаются, но я заставляю себя разомкнуть веки и подняться. Теперь мне нужно встать к стене клетки спиной. Руки связывают, туго, как и вчера, и в клетку входит один из солдат с ковшом, полным воды. Второй, с друсом наготове, стоит чуть позади.

Я бросаю взгляд на Ирксиса. Он безучастно сидит на полу и не подчиняется приказам.

— Сначала умывание.

Воду из ковша выливают мне прямо на голову. Я кричу от неожиданности и жгучего холода, и солдаты в клетке и снаружи покатываются со смеху. Я плююсь — волосы попали в рот, — и солдаты хохочут еще громче.

— Теперь пить. — Мне подносят еще один ковш, и я пью вдосталь, а последний глоток не делаю, задерживаю воду во рту. Мне нужно помыть руки. Смыть кровь и грязь, особенно кровь, чтобы никто не заметил.

Клетку запирают, меня отвязывают. Я осторожно выплевываю воду и вытираю мокрые руки об бруфу. Все, крови теперь не видно. Я дрожу от холода из-за мокрых волос. Воды «для умывания» в ковше было немного, но и этого хватило, чтобы промочить воротник. Я мерзну, стучу зубами. Солнце еще только выглянуло из-за горизонта, и согреюсь я нескоро.

Солдаты крутятся у клетки Ирксиса. Он словно в полусне. В конце концов двое солдат входят в клетку и умывают его тем же способом, что и меня. Холодная вода приводит Ирксиса в чувство. Он дергает головой, выкрикивает ругательства. Выплескивает воду для питья на пол, пытается пнуть солдата с друсом, рычит.

Наконец, охране надоедает с ним возиться. Клетку запирают, нас поднимают над ямами. Я сразу же засыпаю, но это тяжелый сон — прутья впиваются в тело, мокрый воротник неприятно давит на шею, я долго не могу улечься.

Просыпаюсь я к полудню, когда слышу голос вчерашней женщины. Она снова привезла три бочки, на этот раз в одной из них — каша. Уже остывшая, она кажется мне невкусной, как свечной воск. Я заставляю себя поесть, и уже готова снова провалиться в сон, но тут слышу обрывок разговора приступивших к утренней трапезе солдат.

На дом наместника напал какой-то маг. Он был убит, но отряды Асклакина теперь рыщут по всем дорогам — наверняка маг этот был не один, и, поговаривают, целью его был совсем не наместник.

— Мигрис забрал с собой того юнца из дальней деревни, — говорит женщина. — Он вроде новым фиуром будет после смерти отца-то. Красивый парень, волосы длинные, белые, а глаза — синие, как ночь. Надолго один не останется. Быстро найдут ему благородную в пару. Если мигрис даст добро, построят деревню заново лучше прежней. Работы много, муж мой подумывает наняться. Платить хорошо будут, с этим уж наместник не жадничает.

Я понимаю, что они говорят о Серпетисе, и настораживаюсь. Мысль о том, что он найдет себе жену, неожиданно горька для меня. Я не хочу слушать, как они будут это обсуждать, но не могу. Помимо воли жадно ловлю каждое слово в надежде хотя бы еще раз услышать о нем.

— Что-то крутит-мутит наш наместник, — отвечает один из солдат. — Вчера уже на ярмарке новый фиур работников набирал. Какой-то местный вояка из солдат Асклакина, и совсем даже не юный парень. Уже и отправил туда людей он. Отряд из наших сегодня с ним уехал поутру. Наверно, еще будут набирать. Пусть муж твой не зевает, Уланда. Пусть сегодня сходит к наместнику, разузнает все.

— Хочешь сказать, этому беленькому владений отца не видать? — спрашивает женщина. — Зачем же тогда он поехал в деревню? Я слышала, живых там уж и нет. Одни мертвецы остались. Солдаты Асклакина целый день тела к лесу таскали. Если фиур сменился, ему там делать нечего. Лучше в городе ему быть, хоть к наместнику в отряд наняться бы мог.

— А кто его знает? Может, у него в деревне ценность какая осталась. Да и слышал я, вроде выжил кто-то. — Похоже, солдатам надоел этот разговор, и они возвращаются к обсуждению еды и грубым шуткам, над которыми женщина смеется, как и вчера.

А я думаю.

По закону, после смерти фиура правитель должен разрешить сыну или одному из сыновей покойного занять место своего отца. Весть о смерти фиура и свое мнение по этому поводу наместник земли сразу же передает через скорохода в столицу. Слово наместника «за» или «против» имеет тут большой вес. В конце концов, именно наместнику фиур подчинялся, именно его землей владел, именно его богатства приумножал или растрачивал. Фиуры и наместник виделись раза два-три в сезон, на ярмарках работников, на сезонных сборах гиржи с деревень, да по всяким таким делам. Наместник как никто другой знал семью фиура. Раз в Цветение он объезжал землю, останавливаясь в домах фиуров больших деревень и собирая под их крышей фиуров маленьких. В моей деревне наместник Шембучени задерживался постоянно. Его дочь была женой нашего фиура, пока не умерла родами в Цветение, когда меня позвал к себе Мастер. Приезжает ли наместник теперь, я не знаю.

Если Серпетису отказано во владении землей своего отца, почему наместник принял его у себя? Из разговора солдат я понимаю, что Асклакин не просто приветил его, а поселил в своем доме. Это все кажется мне странным. Или наместник просил за него правителя, и тот отказал? Но тогда еще в день приезда мигриса его должны были проводить в дом, который освободил новый фиур, дать денег и предложить работу по ремеслу, которым он владеет.

Я снова думаю о словах женщины.

«Белые волосы, и глаза — синие, как ночь». Узнал бы он меня теперь, вспомнил бы, кого держал за руку в бреду?

Коснувшись рукой лица, я задеваю шрам и напоминаю себе, кто я и что я такое.

Даже если все и так, и Серпетис больше не благородный, мне не стоит о нем думать. У меня и у него совсем разные дороги.

Пробитое друсом насквозь тело мага все стоит у меня перед глазами. Широко открытые серые глаза, простое, даже какое-то простоватое рябое лицо. Совсем еще не старый, в поношенной одежде, стоптанных башмаках.

Он выскочил из-за деревьев, выкрикивая на ходу какие-то заклятия и размахивая руками, навстречу собакам, которые тут же громко залаяли и кинулись на него. На мгновение все обернулись в его сторону. Друс запел, вылетев из руки одного из воинов — и маг тут же слетел с седла, упав в дорожную пыль. Следом раздался вой, от которого у меня в жилах застыла кровь. Джока, черная собака наместника, поджав хвост и почти по-человечьи причитая, понеслась прочь от его дома. Она так и не вернулась, сколько Асклакин ее ни звал. Другие две собаки гавкали и носились вокруг тела, норовя вцепиться зубами, пока наместник их не отогнал, а Джока как в воду канула.

— Лучшая моя собака была, — сказал Асклакин нам, уже прощаясь. — Прикажу магу сначала голову отрубить. Может, чары и спадут, вернется.

Мы уже оседлали лошадей и обменивались перед отъездом последними любезностями. Нуталея выглянула из дома и тут же скрылась за дверью, когда в ответ на скрип наместник обернулся. Тело мага солдаты куда-то унесли, кровь на дороге затерли пылью. Глаза наместника обшаривали поле позади нас и деревья, скрывающие поворот.

Я снова вспомнил о девушке, которую солдаты повезли к клеткам, вспомнил, что хотел спросить о ней, пока не поздно.

— Сегодня утром… — начал я, и взгляды Асклакина и мигриса обратились ко мне. Наместник приподнял брови, Чормала нахмурился. Они, видимо, сразу поняли, о чем речь. — Сегодня утром я видел, как в клетки увозили мага.

— Да. — Асклакин кивнул, но объяснять не спешил.

— У нее на лице был шрам?

Наместник и мигрис переглянулись, и их молчание сказало мне все.

— Я хочу, чтобы ее доставили в Асму. Живой и поскорее.

Лицо наместника потемнело.

— Фиоарна, — предупреждающе начал мигрис, но я прервал его взмахом руки:

— Да, я знаю. Это владения наместника, а я неопределенный наследник. Я не имею права требовать. Но я не требую. Я прошу, и выслушайте, почему.

Я коротко рассказал им о том, что случилось в домике Мастера в вековечном лесу. Содрогаясь от отвращения, но не отводя взгляда, поделился своими предположениями, и лица мигриса и наместника становились все мрачнее и мрачнее с каждым моим словом.

— Я хочу, чтобы правитель разобрался с этим делом. Если она — одна из первых, то скоро будут такие другие. Асма должна знать, что творится.

Асклакин пожевал губу, раздумывая, потом снова кивнул.

— Да. Если окажется, что маги научились лгать и не терять магии, изменится многое, и не только в Шине. Ты прав, фиоарна. Хорошо, что ты задал этот вопрос. Я отправлю мага в Асму уже завтра. Скороход побежит туда сегодня вечером. Нисфиур должен знать.

Я знал, что наместник скажет дальше еще до того, как он открыл рот.

— Но это будет мое решение, а не твое.

Я склонил голову.

— Я понимаю.

Конечно же, до определения я не мог обращаться к Мланкину напрямую. Любое происшествие, любая несправедливость сначала должны были быть представлены на суд благородного наместника. И это было правильно. Если бы каждый деревенский фиур спешил со своей бедой к дому правителя, Мланкину пришлось бы принимать ходоков целыми днями.

Я вспоминаю этот разговор и лицо убитого мага намного позже, когда мы уже едем мимо вековечного леса. Я узнаю место, где из подлеска выходит тропа, по которой мы с отрядом солдат Асклакина ушли от дома Мастера. Не думал, что снова увижу ту девушку. Я надеюсь, что Мланкин не станет судить ее сразу. Асклакин пообещал передать через скорохода слово в слово содержание нашего с ним разговора. К тому времени, как скороход доберется до Асмы, я уже буду знать, есть во мне кровь правителя Асморанты или нет. И если есть, об этом сразу же узнает вся Цветущая долина. И Мланкин, которого я пока даже в мыслях не готов называть отцом, тоже узнает.

Я надеюсь, он позволит мне самому рассказать о том, как все было. Я должен был бы прибыть в Асму вместе с магом, к делу которого причастен, но поскольку обстоятельства у меня более чем уважительные, правитель вправе принять решение без меня. Он может уже завтра снова сменить указ об изгнании на указ о расправе — и определение наследника ознаменуется чередой новых казней. Но я надеюсь, что он дождется меня. Я хочу сам посмотреть в глаза этой ученице и сам задать ей вопросы.

Как лишенный владений сын фиура я не мог попросить мигриса проехать мимо клеток. Разговаривать с магами, тем более, с преступившими закон, запрещено. Только наместник и правитель могут приказывать охраняющему клетки отряду — или те, кто прибыл по их приказу. Асклакин мог бы согласиться, если бы я настоял. Но внимание наследника к девушке-магу могло бы показаться подозрительным. Даже я заподозрил бы неладное, если бы кто-то из жертв магии вдруг изъявил горячее желание поговорить с тем, против кого будет свидетельствовать перед лицом правителя. Наместник не подумал бы, что я с магом заодно — он решил бы, что на мне чары — и мог бы оказаться прав.

Мигрис рассказывает мне и рабрису историю очарованного Суорнкина — Несчастного Шиниросца, как называют его в народе. Судьба и смерть его мне незнакомы — отец не любил магические россказни, и историю эту я слышу впервые.

Чормала — хороший рассказчик. Он неторопливо подбирает слова, стараясь подражать шиниросскому говору, иногда усмехается в усы и замолкает, припоминая, что было дальше, потом продолжает снова. Мы с рабрисом слушаем.

Это случилось в те времена, когда Челмарис Могучий даже еще не ворочался в чреве матери, и Цветущая долина была разделена четкой линией соленых земель надвое. Земли Северного и Южного Алманэфрета, бедные и почти незаселенные у границ, тем не менее, не спешили признавать господства Асморанты. Отец Челмариса, амбициозный и честолюбивый, но слабый здоровьем правитель, поседел и высох к тридцати Цветениям от постоянных тревог — да так сильно, что его жена и будущая мать наследника всерьез перепугалась за жизнь своего правителя и супруга.

Поскольку родом син-фира была из Шинироса, она обратилась за помощью к магам вековечного леса.

Правитель не ест, не пьет, только и думает, что про войну и походы. Тридцатое Цветение вот-вот настигнет и саму син-фиру, а у них нет даже одного ребенка. Если что-то случится с правителем, власть перейдет к наместнику Тмиру — жестокому воинственному Бреусису, а тот за три Цветения своего наместничества уже успел разругаться с соседями в пух и прах.

Маги уважительно отнеслись к просьбе син-фиры, которую многие из них еще помнили босоногой девчонкой с развевающимися волосами. Они приготовили отвар, который должен был отвратить взор наместника от пустынь Алманэфрета и приковать к красавице-жене. Доставить отвар в Асму поручили молодому фиоарне Суорнкину. Из Шина с ним наместник заодно отправил и послание правителю — ежесезонный свиток с доходами и расходами земли Шинирос.

Суорнкину сказали, что отвар должен придать правителю силы. Никто не знает, что творилось в голове фиоарны, когда он решил попробовать этот укрепляющий силу напиток и отпил глоток. Но день его приезда в Асму запомнился надолго.

Суорнкин бывал в Асме, и стража без вопросов пропустила его в дом. Было уже поздно, правитель задержался в трапезной, обсуждая с травником свои больные кости, и встретила посланника син-фира. После пары слов приветствия, передав отвар и послание для правителя, фиоарна Суорнкин вдруг набросился на правительницу Асморанты, повалил ее на пол и попытался овладеть ею. На крики сбежались все, кто был поблизости. Уже почти голого Суорнкина стащили с рыдающей от испуга и ярости син-фиры. По приказу разгневанного правителя фиоарну бросили в яму с чароземом, где обречен он был гнить до конца дней своих. Но син-фира попробовала на муже отвар. И действие его оказалось таким, что уже спустя черьский круг в животе ее зародилась новая жизнь. На радостях син-фира упросила правителя помиловать Суорнкина, и тот не смог отказать своей теперь уже горячо любимой супруге.

Но стоило освобожденному из ямы преступнику переступить порог дома правителя, как все повторилось. После пары слов благодарности Суорнкин рванулся к застывшей на месте от ужаса син-фире с такой силой, что его едва удержали восемь человек. Маги в один голос твердили, что такого быть не может, и что отвар должен был выйти из организма самым естественным путем и от его действия уже давно и следа не осталось.

Рвущийся к плачущей правительнице Суорнкин доказывал, что они ошибаются.

— Его вернули в ямы, где он провел остаток своих дней. Маги пытались его вылечить, но все оказалось бесполезно. Если бы Суорнкина сразу не бросили в яму, может, им и удалось бы, кто знает. — Мигрис пожимает плечами. — В народе говорят, чарозем его с ума свел. Парню не было и двадцати Цветений. Умер он уже в начале Холодов. Ямы тогда ничем не накрывали, а шли дожди, и вода стояла в яме по щиколотку. Промок парень, заболел и истаял как свечка. Но к тому времени уже родился Челмарис, и син-фира позабыла про Суорнкина. Все про него забыли.

Я молчу, жду, что скажет мигрис дальше.

— Бывает, что заклятый и сам не знает, что заклят. А мага или какого-то человека определенного увидит, и просыпаются чары. Неутаимая печать снимает все чары. Если тебя в детстве зачаровали, сделав похожим на прекрасную Лилеин, к примеру, как только ты коснешься печати, все спадет.

— Но это же магия, — говорю я слова, которые не раз говорил отцу. — Мланкин запретил магию, но печати не отменил. И друсы воины используют. Если отменять, то отменять все, разве я неправ?

Но мигрис качает головой.

— Друсы — оружие, без которого нам не удержать границы Асморанты на замке. Неутаимая печать — гарантия того, что править Цветущей долиной будет тот, кто по рождению должен ей править. Есть законы, которые даже Мланкин отменить не может, хоть и хотел бы. Неутаимую печать, друсы и зубы тсыя принесли в Цветущую долину не мы. Не наш народ.

— А кто? — спрашиваю я.

Желудок громко урчит, и рабрис с мигрисом переглядываются. Уже темнеет, нам пора поискать привал. У костра можно и поговорить, и я почти предвкушаю этот разговор, но рабрис, доселе молчавший, вдруг меня удивляет.

— Не стоит говорить о предках в преддверии ночи, да еще и на краю вековечного леса. Только днем, при солнечном свете их имена нужно вспоминать.

И мигрис с ним соглашается — сразу же, как будто и сам хотел мне это сказать.

Мы съезжаем с тракта в овраг. Солнце садится, скоро наступит ночь. Впереди вдалеке я вижу огонек костра — наверное, это отряд охраняющих тракт воинов наместника тоже решил отдохнуть у огня. Мы находим удобное место, расседлываем лошадей, разминаемся. Вскоре костер пылает, мясо жарится, и я чувствую, что готов уснуть прямо сейчас, хоть еще и не поздно.

Мы вечерничаем — жаренный на огне кролик, головка чеснока на троих, две пресных лепешки. Я хвалю кухонную наместника — лепешки мягкие, наверняка и завтра останутся такими. Поев, мы тушим огонь и, накрыв лошадей попонами, укладываемся спать.

Холодное око Чевь смотрит на нас с темного неба. Ее свет призрачен и невесом — как паутина. В чевьский круг мне всегда спится крепче, но на этот раз заснуть я не могу. В темноте мне чудятся чьи-то шаги и слышатся какие-то звуки. Я поднимаю голову и гляжу в синеву ночи прямо перед собой, но ничего не вижу. Мигрис отказался от отряда, который предлагал нам в помощь Асклакин — на дороге, сказал он, и так много солдат. Если деревенские спокойно ездят каждый день в Шин на рынок, что может помешать нам так же спокойно добраться до деревни? Асклакин был явно расстроен потерей своей собаки, и настаивать не стал.

Но, может, зря? Мигрис, несмотря на свое привилегированное положение, не благородный воин, и носить меч ему нельзя. Рабрис вообще не носит оружия. Мой меч лежит где-то возле леса, там, где я выронил его из руки, сражаясь с разбойниками, и из оружия у нас с собой таким образом всего лишь два кинжала, да перчатки с боевыми иглами, которые на ночь с рук мы сняли — ненароком выстрелить можно запросто, и хорошо, если игла улетит в траву, а если себе в глаз попадешь?

Лошади, однако, ведут себя спокойно. Изредка фыркают, переступают с ноги на ногу, помахивают хвостами, отгоняя ночных букашек. Я укладываюсь на спину, сжав рукоять кинжала, и долго смотрю в небо, прислушиваясь. Определенно кто-то бродит вокруг нашего маленького лагеря, но сколько я ни слушаю, кроме еле заметного шороха травы ничего не слышу. Так я и засыпаю.

Наутро мы с новыми силами пускаемся в путь. Я рассказываю мигрису о том, что слышал ночью, и он пожимает плечами.

— Наверное, ночные звери. Огонь отпугнул их. Не переживай, фиоарна, обратно мы поедем с отрядом...

Он не заканчивает фразу словами «если ты окажешься наследником», но я понимаю. Почти все зависит от этого, и говорит со мной мигрис сейчас именно как с наследником, если не считать того, что называет фиоарной без положенного «син». Если я окажусь сыном фиура Дабина, охрана мне будет не нужна. И даже если той же ночью из кустов выберется какой-то зверь и отгрызет мне голову, это уже не будет никого волновать.

— У тебя хорошая речь, фиоарна, — говорит рабрис. Его тоже, похоже, не очень озаботили мои слова. — Не похоже, что рос ты в деревне.

— Отец учил меня. Считал, что я должен уметь говорить чисто, если хочу однажды стать… — Я запинаюсь. — Наместником.

Мигрис кивает так, словно я не сказал ничего особенного.

— Фиур Дабин был на хорошем счету в Асме. Всегда.

И это были не пустые слова. Отца и в самом деле прочили в наместники — он обмолвился как-то по секрету, что в доме правителя уже давно ведут разговоры о том, чтобы «посадить» кого-то в Хазоире. Эта маленькая земля не знала другой власти, кроме власти правителя Асморанты, но в последнее время там становилось неспокойно.

Хазоир наравне с Шиниросом пострадал во время сожжения магов. Земелька эта была густо населена — Асмора близко, рядом проходят две больших дороги — Восточный тракт, по которому товары и люди путешествуют из пустынь Алманэфрета и обратно, и Водный путь по реке Шиниру через весь Шинирос и Южный Алманэфрет к приграничным землям.

В Хазоире много родников. За чистую и целебную воду эту землю когда-то сами жители называли родником Асморанты. Закон запрещал торговать этой водой, но для собственных нужд набрать бочку-другую никому не возбранялось, и в Хазоир постоянно ехали немощные и хворые из других земель. Кто-то мыл водой язвы, кто-то сводил бородавки, кто-то пил, чтобы вылечить больной желудок.

А сколько в Хазоире было магов — не счесть. Вода из хазоирских родников не годилась для колдовства, но она помогала восстановить силы. А после какого-нибудь опасного и сильного ритуала маги иногда лежали больными два, а то и три круга. Некоторые умирали, потеряв слишком много сил — случалось и такое. Если маг оставался жив, но был слишком слаб, ученики нанимали за десяток колец какую-нибудь скрипучую ветхую повозку и везли своих Мастеров к родникам. Отпаивали водой, делали припарки, купали в горячих источниках.

Многих магов в горячих ваннах указ Мланкина и застал.

Воины тогда хватали всех без разбору. Говорили, что костры горели целый чевьский круг, день и ночь, а горячий пепел лежал кучами вокруг, и его даже никуда не увозили, просто сгребали в сторону. Но если шиниросские земли не позволил выжечь дотла Асклакин, который первым начал сгонять магов в вековечный лес, то Хазоир защитить было некому. Ветра вот уже шесть Цветений развеивали по этой земле пепел и прах. Источники засорились этим прахом, и вся целебная сила из них пропала. Земля беднела и пустела, а Асма рядом процветала и богатела правителю на радость. На ежесезонных ярмарках все громче подавали голос недовольные положением фиуры. Хазоир остался никому не нужным после того, как потерял свою главную ценность — воду. И каждый из требующих справедливости фиуров считал, что простыми ситами пепел из источников не вычерпать.

Нужна магия.

Отец называл хазоирских фиуров лентяями. Шиниру частенько бушевала и выходила из берегов в начале Жизни, затопляя окрестные поселки. И люди возвращались в залитые водой дома и выгребали за порог ил, и жарили на тут же разведенных кострах еще живую выброшенную на берег рыбу, и ели, и с новыми силами все вместе брались за восстановление деревни. Если бы хазоирцы не ныли, а действовали, они уже очистили бы свои родники и вернули бы земле процветание. Торговые пути никуда не делись. Шиниру все так же несла свои воды на юг, по Восточному тракту все так же шли караваны с тканями и деревом, орфусом и железом, вышитыми узорчатыми рубушами и частыми рыбацкими сетями.

Мланкину надоело слушать жалобы фиуров, и он задумался о том, что пора поток недовольных направить куда-то подальше от дома.

Отец говорил, что в Хазоир правитель думает посадить кого-нибудь молодого и горячего, человека, который не побоится работы и не станет причитать над бедой, а сразу возьмется за дело.

Я был готов взяться.

— Что это впереди? — прерывает мои мысли мигрис.

Я прищуриваюсь и вглядываюсь в том же направлении, что и он. Из-за поворота мы выбрались на прямой, как полет друса, участок дороги. Поля и тракт просматриваются на мересы вокруг, и далеко впереди у нас на пути я замечаю блестящие на солнце наконечники — это друсы, но их там много, как будто на дороге зачем-то собрался большой отряд.

— Неужели еще одного мага поймали? — спрашивает мигрис почти про себя. — Развелось их не вовремя.

Но мне почему-то не кажется, что дело в этом. Рука сама собой сжимает рукоять кинжала.

Мы едем, и расстояние между нами и отрядом сокращается. Я вижу, что воинов на дороге на самом деле много. Десять, двадцать друсов. Что делает такой величины отряд посреди Обводного тракта? Почему не охраняет границы, почему не прочесывает берег Шиниру?

Похоже, мигрис задается теми же вопросами. Он хмыкает, покачивает головой и делает нам знак придержать лошадей.

До отряда где-то с полмереса. Мы переходим на медленный шаг, потом останавливаемся. И я, и мигрис уже заметили, что что-то не так. Полмереса — это не так уж и далеко. Если мы заговорим, отряд услышит голоса, хоть и не разберет слов. Но мы слышим оттуда только тишину. Шелест покосных лугов слева от дороги, шорох листвы вековечного леса — но ни фырканья лошадей, ни голосов.

Мы уже различаем людские силуэты, и эти силуэты…

— Они не двигаются, — говорит мигрис. — Это еще что такое?

— Это чары, — бормочет под нос рабрис. — Это морок леса, разве вы не видите? Разве вы не видите, что у них одинаковые лица? Разве вы не видите, что все они стоят и смотрят на нас, не моргнув и глазом?

 И хотя глаз отсюда не разглядит даже зоркий крылатый ырнус, мы с мигрисом пытаемся.

— Мороки леса не выходят из леса, — уверенно говорю я.

— Маги не нарушают клятв, да, фиоарна? — напоминает мне мигрис о девушке со шрамом, и мне нечего ему возразить. Быть может, за шесть Цветений изменилось не только это. Быть может, напоенный пришлой магической силой вековечный лес стал сильнее. — Что будем делать?

Как по знаку, в стоящем напротив нас отряде начинается движение. Я, мигрис и рабрис переглядываемся, и я снова сжимаю кинжал.

— Они заметили нас.

— Скачут навстречу.

— Нам надо развернуться, — говорит рабрис, умоляюще глядя на мигриса. — Или съехать с дороги, дождаться, пока морок развеется.

Мы уже должны слышать стук копыт по пыльной дороге, но по-прежнему ни звука не доносится со стороны приближающегося отряда. Я начинаю различать лица, и понимаю, что рабрис прав.

У воинов, несущихся нам навстречу, одинаковые лица. Лица мага, которого вчера вечером убил друсом воин Асклакина.

Я не успеваю поделиться открытием — в то же мгновение слышу откуда-то сбоку высокий короткий свист, и рабрис падает с лошади, схватившись за горло.

— Боевая игла, — выкрикивает мигрис, изо всей силы ударяя мою лошадь по крупу. — Езжай, фиоарна! Скачи к ближайшей деревне, спасайся!

Он прижимается к шее своей лошади и пускает ее вскачь, почти сразу спускаясь с дороги в овраг и дальше — к полю.

Еще один свист — и в спину мне одна за другой вонзаются три боевых иглы. Отряд воинов с лицами мертвеца начинает расплываться у меня перед глазами. Я хватаюсь немеющими пальцами за шею лошади и сжимаю пятками ее бока, намереваясь последовать за Чормалой, но лошадь только вскидывает голову и пляшет на месте, очевидно, сбитая с току тем, что видит впереди.

— Беги-и-и, фиорна-а-а! — слышу я издалека крик мигриса, но убежать уже не могу.

Что-то обвивается вокруг моей шеи, и потом резким рывком, чуть не оторвавшим голову, меня стягивают с беспокойно ржущей лошади на землю.

Маг-халумни — редкое явление в Асморанте с недавних пор. Именно они были самыми упертыми в те дни шесть Цветений назад. Именно их Мланкин сжигал десятками в день, не принимая просьб о помиловании и не давая времени на раскаяние, как он стал делать потом.

Глаза старика смотрят на меня в упор. Но не его взгляд заставляет меня переминаться с ноги на ногу, как маленькую провинившуюся девочку. Моя магия чувствует его магию. Ощущает родство, которое дают схожие силы — вода или ветер, что ему подчиняется? Его магия сильна, намного, намного сильнее моей.

— Я привел тебе ту, которую ты ждал.

Бородач снова повторяет эти слова, но старик словно не слышит. Он смотрит на меня, не отрывая взгляда. Разглядывает своими водянистыми глазами, ощупывает, узнает меня. Мне становится не по себе от его внимательного разглядывания, но я стараюсь не подать виду. То, что я чувствую — не страх. Но сила, которая кружит вокруг меня, принюхиваясь и прислушиваясь ко мне.

 — Кто это? — Наконец я слышу голос старика. Он слабый и тонкий, чуть громче журчания ручья неподалеку от нас.

 — Ее имя Инетис, — говорит бородач.

Маг поджимает губы, не отводя взгляда.

— Я знаю ее имя. Думаешь, я мог не узнать правительницу? — спрашивает он. — Я спрашиваю про то, кто она.

Я открываю рот, чтобы высказаться самой, но бородач успевает первым.

— Она — та, про которую сказано, Мастер. Она умерла, но жива, она была возвышена и пала. В ней сплетены сила и слабость, вода и ветер. Она — та, кто нужен нам.

Я не понимаю его слов, но слишком заворожена магией старика, Мастера, чтобы вдуматься. Она клубится вокруг него, как дым вокруг очага, полного мокрой травы. Она пытается коснуться меня, пытается в меня заглянуть. Я чувствую в маге силу ветра и воды. Родство такое сильное, что моя магия тоже откликается на присутствие другой и тоже пытается ощупать и обнюхать прикасающуюся к ней силу.

Старик подходит еще ближе. Он почти одного роста со мной, и взгляд его направлен мне прямо в глаза. Он не пытается проникнуть в мои мысли, не пытается зачаровать меня. Он просто смотрит, разглядывает мое лицо, словно пытаясь найти на нём что-то, что подскажет ему ответ на вопрос, повисший между нами.

 — Ты маг воды и ветра. — Я не спрашиваю, я говорю это.

Он отступает, словно удивившись звуку моего голоса.

 — Мы с тобой ближе, чем ты думаешь. Моя магия беснуется, чуя твою. Нам лучше зайти в дом. Не стоит раньше времени пробовать родство на прочность.

Старик разворачивается, едва не хлестнув меня косами, и направляется в дом. Мы следуем за ним. Бородач предупреждает меня, чтобы я наклонила голову — притолока на входе низкая, и я едва успеваю последовать его совету. Мы входим в жилище. Оно совсем небольшое, такое же, каким кажется снаружи. Я вижу чисто выскобленный деревянный стол, на котором стоят две плошки и плоское блюдо со стопкой лепешек. Одна из плошек дымится горячей похлебкой, во второй лежат какие-то травы. Старик усаживается за стол, берет ложку и принимается за трапезу, как ни в чем не бывало.

 — Похлебка в котелке, — говорит он нам, откусив кусок от лепешки. — Давайте же. Ешьте.

Я не знаю, стоит ли принимать такое приглашение. Бородач кивает мне.

— Садись, Инетис. Я подам тебе еду. Тебе надо набираться сил.

Я усаживаюсь за стол, внимательно глядя на старика. Бородач подходит к очагу и наливает мне похлебку — я слышу, как звонко черпак стучит о железный бок котелка. Старик тем временем высыпает травы на стол и подает опустевшую плошку бородачу.

— Наливай сюда. И закрывай котелок, остынет. До ночи пламя я разжигать не стану.

Я берусь за ложку и начинаю есть. Похлебка вовсе не такая вкусная, какой кажется. В ней не хватает соли и слишком много лука. Старик, видимо, замечает на моем лице удивление, качает головой.

— Что, не по нраву? Ждала асморских яств?

Я вспыхиваю.

— Вовсе и не ждала. Но тут не хватает соли. У тебя есть соль?

— На полке над очагом, правительница, — отвечает Мастер.

Я поднимаюсь и подхожу к погашенному очагу. От него еще идет тепло, видимо, пламя потушили совсем недавно. Над очагом в стене выбито углубление, в нем ровным рядом стоят крошечные глиняные кувшинчики. Работа аккуратная, видно, что делал мастер. Но явно не тот, что сидит за столом и язвит гостям.

— Где?

— Второй справа.

Я беру кувшинчик и возвращаюсь к столу. Внутри соль, но совсем не та, что я привыкла видеть в трапезной своего дома в Тмиру или в Асморе. Крупные коричневые кусочки напоминают непросеянный песок.

— Немногие в Шиниросе спешат нарушить запрет, — говорит старик, когда я высыпаю немного соли в ладонь и разглядываю ее. — Нам приходится самим шить одежду, добывать еду и выпаривать соль. Не волнуйся, Инетис, она чистая. И по вкусу такая же, как та, что подают у тебя в доме.

Я высыпаю щепотку в похлебку, и вкус становится не намного, но лучше. Трапезничаем молча, и я оглядываюсь вокруг, замечая то, на что не обратила внимания раньше. Повсюду в убранстве дома видна хозяйская рука. Начиная с кувшинчиков над очагом, заканчивая плетенным из дудуков ковриком на пороге в жилую часть дома. Котелок блестит начищенным боком, шкура на окне чистая, на полу нет крошек и грязи.

— Ты сказал «Шинирос».

Старик поднимает на меня взгляд.

— Да, я так и сказал.

— Почему Шинирос? — поворачиваюсь я к бородачу.

— Мы уже не в Асморе. — Он пожимает плечами. — Инетис, это ведь вековечный лес. Если знать тропы, можно за день добраться от Шинироса до Шембучени.

Я нетерпеливо прерываю его:

— Я все это знаю. Я спросила, почему. Почему ты привел меня в Шинирос и привел именно сюда? Ты сказал, этот человек — твой друг, но разговариваете вы с ним не как друзья. Ты сказал, он даст мне приют.

— Я не прогоню тебя, Инетис, — кивает старик. — Ты останешься здесь, если захочешь.

— Зачем? — быстро спрашиваю я.

— Я не буду тебе лгать, и потому прошу тебя подождать еще несколько дней. Моя ученица пропала, мне нужно найти ее, пока не случилась беда. А потом я все тебе расскажу.

— Куда ты отправил ее? — спрашивает бородач. — Ты отправил ее за дивнотравьем? Она ушла за травой и не вернулась?

Старик останавливает поток вопросов взмахом сухой руки.

— Да, все именно так. Еще в двоелуние ушла, и, думаю, что уже не вернется. В Шине ничего не слышно про нее?

Бородач качает головой.

— Я был в Асморе, Мастер. Ты знаешь это. Теперь, когда Инетис здесь, я должен передать весть ее брату. Ты ничего не слышал о нем?

Кажется, от магов ничего не утаить. Мастер не кажется удивленным словами о Цили, а меж тем даже в Тмиру все верят, что он мертв. Последний подарок Сесамрин или ловкость рук самого Цили? Я не знаю. Но Мланкин не объявлял на Цили охоту, хотя мою мать искали и в Асморе, и в Тмиру. Пять Цветений ей удавалось скрываться от глаз воинов с друсами, прежде чем ее поймали и убили. Не знаю, как — Цили рассказал мне только о ее смерти. Быть может, когда мы встретимся с ним…

Но я не уверена, что хочу расспрашивать про подробности.

— Он был в Асме, — говорю я, когда Мастер качает головой. — Он был там в ту ночь, когда я едва не умерла.

Из-за воротника я достаю зуб тсыя.

— Принес мне это.

Мастер допивает похлебку, закидывает в рот последний кусок жесткой лепешки. Его, похоже, мои слова совсем не интересуют. Как и зуб на моей шее.

— Ты знаешь, где он может быть сейчас? Он говорил о чем-то, когда вы виделись?

Я качаю головой. Если Цили на что-то и намекал, я упустила из виду. Меня тогда жгла лихорадка, и даже разум казался объятым пламенем. Я готовилась лишиться жизни и только попрощалась со своим сыном. Мне было не до планов Цили. Я просто хотела жить.

Я вытягиваю вперед руки ладонями вверх и смотрю на них. Все еще напоминают тонкие палки. Я еще не восстановилась после болезни, а после двухдневного путешествия и вовсе похожа на пугало. Я, Инетис, дочь тмирунского наместника, жена правителя Асморанты, сижу в грязном ночном платье за столом с двумя мужчинами, ни один из которых не является мне родственником. За пару дней моя жизнь так изменилась.

— Мы можем отыскать его по следу крови, — говорит бородач задумчиво.

— Сначала нужно найти мою ученицу, — отвечает Мастер. — Маг крови — она, не я. Я отправлюсь в путь завтра. Я дожидался тебя. Хотел увидеть, кого ты приведешь.

— А что делать нам?

— Правительница должна восстановить силы. У ручья можно постирать одежду и помыться.

Он смотрит на меня.

— Я дам тебе корс и бруфу своей ученицы, носи бережно — ей еще пригодятся. — Старик поднимается из-за стола. — Помой посуду в ручье, а ты, Инетис, идем со мной.

Я подчиняюсь, решив, что показывать норов тут не стоит. Бородач, вздохнув, собирает со стола плошки и выходит наружу.

За закрытой дверью оказываются две сонных, и одна из них явно принадлежит женщине. Комнатка совсем крошечная — кровать, камень с доской для еды, на которой лежит сейчас одежда, задернутое шкурой маленькое окно. Мастер убирает шкуру, и при дневном свете сонная кажется еще меньше.

— Вот одежда. — Он кивает в сторону доски. — Помойся и переоденься. И можешь здесь отдохнуть.

Я поворачиваюсь к нему и снова натыкаюсь на взгляд водянистых глаз. Я должна спросить. Я не собирать просто подчиняться указаниям, не зная, что ждет меня завтра.

— Зачем меня привезли сюда? Я ведь не пленница. Я могу уйти, если захочу?

Старик проходит мимо меня к выходу из сонной, останавливается, оборачивается.

— А тебе есть, куда идти, Инетис?

Он поднимает руку, и в сонной сразу становится холоднее. Воздух наполняется влагой, и вот уже между нами повисает легкая водяная дымка.

— Может, ты не знаешь, Инетис, но вся Асморанта оплакивает тебя. Оплакивает мертвую жену правителя, которая ушла во тьму из-за колдовства своей матери, проклятой Сесамрин.

— Не называй, — начинаю я, но он не дает мне закончить:

— Мланкин сделает все, чтобы и твой сын тебя забыл. Кмерлан вырастет таким же, как его отец.

Слова о сыне заставляют меня задохнуться от пронзившей сердце боли. Мой мальчик, еще черьский круг назад сидевший у меня на коленях, пока я рассказывала ему легенды о его великих предках, остался наедине с отцом. Мланкин так сильно ненавидит магию, что ему все равно, кто ею владеет. Он без раздумий лишил своего сына матери, а себя — жены. Мастер прав. Он сделает все, чтобы Кмерлан забыл меня.

— Подумай, Инетис. Куда ты пойдешь, если захочешь уйти? Возвращаться в Асму тебе нельзя. Цилиолис скоро будет здесь. Ты — среди своих, правительница, и, хочешь ли ты этого или нет, ты — одна из нас и здесь тебе самое место. Убери дымку.

— Что? — От неожиданности я не сразу понимаю, о чем он просит.

— Это вода и ветер, Инетис. Не бойся, они тебе подчинятся. Я хочу, чтобы твоя сила попробовала сладить с моей.

Я опускаю руку и одновременно произношу два коротких присловья. По сонной проносится ветер. Он взметает дымку и выносит ее за окно. В сонной холодно, но теперь я вижу, что творится вокруг. Мастер кивает, и я понимаю, что он и не сомневался во мне.

— Сесамрин была сильным магом. Ты — ее дочь.

— Если я останусь... — Я сверлю его взглядом. — Что вы предложите мне?

Мастер обводит рукой вокруг.

— Лес предложит, Инетис. Разве ты не чувствуешь, как дрожит от магии воздух? Ты восстановишь силы — для начала. Потом мы найдем твоего брата. А потом... Потом ты сама решишь, останетесь вы с нами или уйдете. Я предлагаю тебе кров. Завтра на рассвете я направлюсь в Шин, чтобы разузнать о судьбе своей ученицы. Ты и Фраксис останетесь здесь. В ручье есть рыба, за домом есть пара грядок с овощами, иногда к воде приползают крабы-пискуны. Фраксис — хороший охотник. И он умеет обращаться с оружием.

— Магам запрещено выходить из вековечного леса, — говорю я. — Тебя схватят. Цилиолис всегда пользовался мозильником, но здесь он не растет.

Мастер качает головой.

— Асклакин мне кое-что должен... Его люди не тронут меня. Мы с Фраксисом сейчас должны сходить кое-куда по нашим магическим надобностям. Помойся в ручье, переоденься, постирай одежду. Ложись отдыхать, и когда проснешься, не вздумай никуда уходить. Ты спаслась от смерти, но стала изгнанницей. У тебя теперь нет даже имени — оно умерло вместе с тобой. Считай, что ты родилась заново. Учись жить жизнью отшельницы.

— Я хочу однажды вернуться в Асмору, — говорю я. — Мой сын там. Я хочу снова увидеть его.

— Ты еще молода, и можешь ждать, — говорит маг. — И у тебя есть время, еще много Цветений. Ты увидишь его.

Он произносит это так, словно дает мне обещание.

Потом разворачивается и выходит прочь, притворив за собой дверь.

Окно открыто, и вскоре я слышу голоса — Мастер и бородач, Фраксис, выходят из дома и направляются куда-то по ведущей на закат тропе. Я остаюсь одна.

Скинув с себя грязное платье, я моюсь в ручье недалеко от домика. Ветер играет листвой, которая вот-вот и начнет желтеть в преддверии Холодов, щебечут птицы, стрекочут какие-то букашки. Вода холодная, и я почти бегом бегу к домику. В передней тепло, но я все равно подбросила парочку брикетов орфусы в огонь. Согревшись и вытерев тело куском чистой ткани, я переодеваюсь в одежду ученицы Мастера. Она коротковата и висит на мне, но я чувствую себя намного лучше. Пусть корс совсем простой, а на бруфе темнеют свежие заплаты, это лучше, чем ночная одежда умершей правительницы Асморанты.

Я забираюсь в чужой одежде в чужую постель и засыпаю крепким сном. Я и забыла, когда спала так сладко. С того дня, как меня стала мучить лихорадка, мне ни разу не удавалось хорошо поспать.

Старик и бородач возвращаются, но не будят меня. Я просыпаюсь отдохнувшей и снова чувствую голод. В сонной темно, а значит, уже совсем поздно. Я завешиваю окно шкурой и выхожу в переднюю. Там светло, горят две плошки, Мастер и Фраксис о чем-то оживленно беседуют за столом. Мастер одет в дорожную одежду — крепкий корс, штаны-сокрис, на ногах — пыльные башмаки. Кажется, он собрался уйти сегодня, а не завтра, как мне сказал.

Увидев меня, они замолкают.

— Кое-что интересное узнал я о своей ученице, — говорит Мастер почти нараспев. — Мне придется отлучиться уже сегодня, иначе она совсем пропадет.

Я опускаюсь на лавку, и пламя в плошке прыгает от дуновения воздуха.

— Асклакин любит сажать людей в клетки, — говорит бородач сквозь зубы.

— В клетки? — Меня передергивает от его слов. — Что сделала твоя ученица? Какое преступление совершила?

Я обрываю себя. Преступление, да. То же преступление, что совершила и я, дав много лет назад магическую клятву. Этого достаточно, чтобы запереть любого человека в клетку — по крайней мере, так считает мой муж.

— Еще одна ночь в яме с чароземом может лишить ее рассудка, — говорит Мастер, поднимаясь. Смотрит на Фраксиса. — Ты отвечаешь за ее жизнь до моего возвращения. Как за свою.

— Иначе быть и не могло. — Фраксис качает головой, но это вовсе не ответ на слова старика. В его голосе злоба и ярость. Он поднимается из-за стола и поворачивается к завешенному шкурой окну. — Они сразу проверили ее карманы. Вытащили травы, если у нее они были. Ты найдешь ее, но это уже ничего не изменит.

Старик взмахом сухой руки прерывает его.

— Что будет — не знаем даже мы с тобой.

Они долго смотрят друг другу в глаза, пока я пытаюсь понять, о ком или о чем речь. Нет, не о ком. Они наверняка говорят об ученице Мастера, и слова бородача уж слишком полны чувства — он знает ученицу, и знает хорошо. Но переживают они не о ней.

— Если она потеряла травы... Ей можно сгинуть в клетке. Ничего не изменится, — повторяет бородач.

Старик говорит медленно, выковывает слова языком. Каждое звучит так, словно сделано из железа:

— Я не доживу до следующего двоелуния, но я не оставлю девочку умирать. Ты всегда ждал от нее слишком многого. А я не ждал. И потому, Фраксис, ты и злишься сейчас. Но за твоей злостью меньше правды, чем за моим спокойствием. Ты должен помнить.

Он уходит в ночную темень, и мы с Фраксисом остаемся одни. Он вспоминает о роли бородача-простака, которую играл в нашем путешествии, усаживается обратно за стол, кладет перед собой руки.

— Эта девочка еще в детстве была отмечена особым знаком, — говорит он с ухмылкой. — Как и ты, Инетис. Но ее знак на лице, а твой — в сердце. Вы обе владеете двумя видами магии. У обеих сила магии сочетается со слабостью духа. Уверен: вы подружитесь.

— О чем ты говоришь? — спрашиваю я.

Мне неприятны его слова о слабости духа — они слишком правдивы. Я была замкнутой и робкой с самого детства. Хотела всем угодить, и потому часто отступала там, где нужно было постоять за себя. Цили в детстве дразнил меня послушной овечкой, мама упрекала в нерешительности, особенно во время занятий. Я осваивала магию долго и тяжело. Это теперь я применяю ее так, словно дышу ею. Чтобы почувствовать уверенность в своих силах мне понадобилось полжизни.

Но откуда он может это знать?

— Ты все поймешь, как только увидишь ее, — Фраксис подмигивает. — Как тебе в новой одежде, Инетис? Непривычно?

В какой-то миг я отчетливо осознаю, что нахожусь наедине с мужчиной посреди леса. Взгляд Фраксиса пробегает по моему телу, и мне становится не по себе. Даже если я успею выбежать и закричать — кто услышит? А если попробую сбежать, то, скорее всего, сгину в вековечном лесу без следа.

Руки у меня начинают дрожать, меня бросает то в жар, то в холод. С трудом я выдерживаю вечернюю трапезу, а после почти обрываю все попытки Фраксиса завязать непринужденный разговор и ухожу в сонную. Замирая от каждого шороха, прямо в одежде, я лежу на кровати без сна почти до рассвета. Лишь потом засыпаю, чтобы проснуться, когда солнце уже высоко в небе.

Но уже за дневной трапезой Фраксис развеивает мои страхи.

— Ты испугалась меня вчера, — говорит он. Пристально смотрит на меня, держа ложку с подгоревшей кашей у рта. — Инетис, я не трону тебя. Я не должен тебя касаться.

Не должен? Потому что я — правительница? Но мне не показалось, что обоим им — и Мастеру, и Фраксису — есть дело до того, кем я была. И я не ожидала от него такого благородства.

— Я признательна тебе за спасение... — начинаю я, но он фыркает:

— Погоди благодарить, Инетис. Я бы не стал спасать тебя. Ты не так уж и молода, да и ценности никакой, даже в качестве жены.

Я краснею, понимая, что он не хочет меня оскорбить — это все правда, и от этого только неприятнее.

— Мланкин заплатил бы мне кучу денег, если бы я привез ему твое тело. Уж не знаю, признались ли ему воины или нет, но рано или поздно он узнает правду. Ты сама не выдержишь вдали от сына тридцать, а то и сорок Цветений. Или больше, если Мланкин собирается править до старости. Ты ведь захочешь его увидеть.

И я увижу, говорю себе я, но вслух спрашиваю другое:

— Но тогда почему? С чего вдруг такая доброта? Я думала, что попросил или нанял тебя Цили... но вы и сами не знаете, где он.

— Ты все узнаешь, Инетис, — говорит он. — Пока же скажу тебе только, что ты предназначена другому мужчине. Потому я тебя и не тронул. А так, поверь, я вовсе не благородный. — Он хрипло смеется. — Хотя и благородному тут было бы тяжело удержаться.

— Другому мужчине? — повторяю я в замешательстве. — Предназначена? Ты, наверное, носишь зуб тсыя недавно, Фраксис. Предназначение — удел шарлатанов. Все знают, что будущее никому не открывается. Такой магии просто нет.

Он смотрит на меня очень серьезно и качает головой.

— Инетис, ты правда думаешь, что знаешь о магии все?

— Моя мать научила меня, а она была...

— Я знаю, кто твоя мать, — перебивает Фраксис, и в этот раз я это не спускаю ему с рук:

— Мама сталкивалась с этим так называемыми прорицателями. У Первозданного океана их полно, глядят в воду, видят каких-то чудовищ и рассказывают вот уже сотню Цветений о конце мира. Это все сказки. В Цветущей долине есть магия трав, воды, воздуха, крови и огня. Она же есть во всем известном мире. Есть и маги земли, правда, мама их никогда не видела. — Я сжимаю зубы. Я наверняка рассказываю ему то, что он и так знает — знает, если он маг. — Ты должен это знать. В Асморанте никто не учит... прорицанию.

— Видеть будущее магам не дано, — кивает Фраксис.

— Тогда почему я предназначена кому-то? И откуда ты знаешь? Этот человек сам пришел и сказал тебе, что у него есть на меня право? Можешь ему передать, что я снимаю с него все его обязательства. И у меня есть муж, хоть он думает, что я умерла.

Я киплю от злости. Прорицание, предсказание, пророчества. Мама еще девчонкой была как-то на ярмарке работников со своим отцом. И какая-то работница-маг, возомнив себя пророком, вдруг крикнула им вслед, что девочка проживет долгую жизнь, если отдаст свое сердце человеку, облеченному властью. Фиур города тут же приказал посадить нахалку в клетки, но мама запомнила эти слова и рассказала о них нам, когда мы подросли.

Мой отец — наместник Тмиру. В его власти целая земля, правда, теперь он не имеет наследников, и после его смерти Мланкину придется поломать голову над кандидатурой нового наместника. Мама любила его всем сердцем, и, рассказывая нам про тот день на ярмарке, не позволяла себе даже намекнуть на то, что выбрала его из-за брошенных тогда слов.

Я всего однажды робко заикнулась о том, что моя мать могла бы раскаяться и отречься от обетов, но Мланкин засмеялся и, хлопнув меня пониже поясницы, сказал, что я, видимо, совсем не знаю Сесамрин и еще глупее, чем кажусь.

В отряде, который был послан за ней, сначала умерли все лошади, потом передохли и люди. Слова моего мужа. Второй отряд потерялся в лесу, третий так и не собрали — травница из провинции уже успела навести на людей ужас. Сесамрин пропала из виду, но вряд ли приняла бы даже из рук дочери милость в обмен на раскаяние.

— Ты спишь со мной и ешь мою еду. Ты носишь моего сына, который будет сыном своего отца, а не внуком своей бабки. Ты отреклась от магии, Инетис, ты уже на моей стороне. Не понимаю, ты правда решила, что все это сделаешь и сможешь остаться собой? Идем в постель, надо выбить из тебя эти мысли.

Моя мать умерла, прожив всего сорок три Цветения. Пять из них она провела, скрываясь. Прорицание? Предназначение? Наверняка перед смертью мама вспомнила те слова. Что она чувствовала тогда?

— Эти шарлатаны дарят людям надежду, — говорю я. — А потом время ее отнимает. Это не магия, иначе мы бы чувствовали ее.

— Люди не могут видеть будущее, — кивает Фраксис. — Я не был у Первозданного океана, но слышал то же, что и ты. Эти маги даже зубы тсыя не носят. Знают, что могут нарушить клятву.

— Потому что все предсказания — ложь.

— Люди не могут предсказывать, — снова говорит Фраксис. — Но есть кое-кто, кто знает, что будет. Вот он может.

Я качаю головой.

— И кто же это? Не ему я, случайно, предназначена? — Меня утомляет это переливание из пустого в порожнее, да и о маме я сейчас думать не хочу. Я поднимаюсь и направляюсь к двери в сонные. — Я пойду отдохну.

— Инетис, ты предназначена человеку, но предназначение твое определил кое-кто другой, — говорит Фраксис.

Я оборачиваюсь.

— Я не собираюсь никому принадлежать. И не хочу больше слышать о предназначениях и всей этой чепухе. Хватит.

Я ухожу.

Ветер разносит сплетенные с конь-травой волосы мертвеца, и улисы начинают пропадать из виду, как и их лошади. Я стою за деревьями, наблюдая, как маги выходят из леса — два, четыре, шесть. Все в зелено-желтых корсах, сливающихся с листвой, все почти одинаково бородаты и молчаливы. Они держат в руках кинжалы, у одного на руке — боевая перчатка.

Он подает остальным знак, и четверо сразу подхватывают вылетевшего из седла юношу на руки и тащат в лес.

Я крадусь вслед за ними, и мысли мои лихорадочно мечутся.

Нападение магов на мирных путников на Обводном тракте — прямое и открытое нарушение запрета. Нападение на мигриса и рабриса, и, возможно, наследника — еще и оскорбление. Мланкин прикажет свернуть им шеи, как цыплятам, если поймает.

Что могло заставить магов пойти на это?

Я оборачиваюсь только раз — увидеть, как ударом по крупу лошадь юноши отправляют прочь. Мигрис и рабрис уже возвращаются, и я слышу окрик Чормалы, но поздно. Я едва успеваю ступить на тропу за магами. Лес меняется, и дорога пропадает из виду бесследно. Мы где-то посреди чащи, и солнце уже клонится к закату. Маги волокут юношу бесцеремонно, даже грубо.

Похоже, они знают, куда идут.

Я достаю из кармана остатки мозильника и обмазываю себя с ног до головы. Теперь главное — не приблизиться к ним, чтобы они не услышали запаха. Уж магам-то он наверняка знаком.

Высокий коренастый бородач отдает тихие указания. Кажется, он здесь главный, остальные беспрекословно подчиняются ему. Мы движемся по тропе, и мне приходится прилагать все усилия, чтобы не отстать — даже с ношей маги идут быстро, торопливо, словно боясь не успеть.

Мы добираемся до прилепившейся к стволу огромного дерева лачужки. Постепенно опускается сумрак, хотя только что был день, но меня это не удивляет — мы в вековечном лесу, здесь время и место ведут себя как хотят.

Маги останавливаются, юношу просто бросают на землю. Я прячусь за стволом дерева, слушая разговоры. Мне не нравится то, что я слышу.

— Оставите его здесь под присмотром. Он не должен никуда выходить, главное — не позволяйте ему видеть женщин. — Бородач качает головой. — Он сказал: никаких женщин кроме предназначенной. Это понятно?

Он? Предназначенной?

— Это и правда тот, кто нам нужен? — спрашивает высокий худой маг писклявым голосом. — Это тот юноша, про которого сказано?

— Спросишь у него самого, когда вернется, — отрезает бородач. — Или, может, ты перестал верить ему?

Маг качает головой.

— Я верю. Я верю, Фраксис.

— Я не желаю слышать имен здесь. — Бородач склоняется над лежащим на земле юношей, потом поднимает голову и окидывает стоящих вокруг тяжелым взглядом. — Если он запомнит имена, он запомнит и слова. Несите его в дом. Уложите на кровать и не отходите ни на шаг.

— Как быть, если он проснется и захочет уйти?

— У вас есть веревки. Вы знаете, что с ними делать.

Юношу поднимают с земли и заносят в домик. Он такой крошечный, что я спрашиваю себя, как в нем могут поместиться пять человек. Но, как видно, внутри лачуга больше, чем кажется.

— Я ухожу и вернусь через несколько дней, — говорит Фраксис остальным. — У нас есть та, что возвысилась и пала. Есть тот, что потерял все, чтобы все обрести. Нам нужны тот, кто все отдал, и та, у которой нечего отнять. Мастер скоро приведет девушку, а я пока разузнаю все про четвертого.

— Ты сказал, что он — брат предназначенной, — говорит быстроглазый молодой маг. — Разве не так?

— Не я сказал, но так сказано.

— Да... сказано так, что брат предназначенной и есть тот, кто все отдал. Но ведь все знают, что он давно умер.

— Он не мог умереть. Его защитили от смерти. Он будет с нами, — говорит Фраксис. — И как только он будет с нами, колесо повернется.

Я не понимаю, о чем они говорят, но при этих словах на глаза опускается тьма. Я как будто воочию вижу перед собой картину: река, закатное солнце и огромное колесо в небе, вращающееся само собой. Нет, не само собой. На короткое мгновение из ниоткуда появляется женская рука, тонкая, серая — рука мертвеца. Она толкает это колесо, заставляя его вращаться быстрее.

Где-то плачет ребенок.

Гремят кости.

Открывается передо мной холодная бездна, из которой на меня глядит ярко-красным глазом серокрылая птица.

Я глубоко вдыхаю, возвращаясь к настоящему. В носу и под носом мокро, я оттираю рукавом — на нем кровь. Что это был за морок? Что это было за видение? Мне не знаком этот вид магии, я не знаю, что за силы могли вызвать такое.

— Мы доживем до дня, когда все свершится? — спрашивает тот же маг.

Фраксис пожимает плечами.

— Вы — молодые. Наверное, вы доживете. Я стану свидетелем начала — мне этого хватит.

Из домика выходят четверо. Они докладывают, что юноша уложен в постель и крепко связан.

— Не злоупотребляйте веревкой, — говорит Фраксис. — Он не простой пленник. Он — сын прекрасной Лилеин, вы ведь знаете это.

У дома остаются стеречь четверо. Фраксис забирает еще двоих и уходит. Я усаживаюсь у дерева и жду. Мне некуда идти — без дорожной травы по лесу и шагу не ступить. У магов в домике наверняка есть запасы, но мне туда еще нужно пробраться. Я обхожу дерево и осторожно заглядываю в открытое окно лачуги. Она и правда крошечная. Кровать, на которой лежит наследник, занимает всю комнату. Один из магов входит внутрь и начинает греметь посудой. Я вспоминаю, что не ел со вчерашнего дня — уже сутки, хоть время в лесу и прыгнуло вперед. Вокруг лачуги наверняка должны расти ягоды, да и овощи маги часто для себя сажают. Я обхожу небольшую поляну и натыкаюсь на куст чериса. Он густо усыпан сладкими ягодами, и даже мысль о том, что от него мне может стать плохо, меня не останавливает. Я собираю горсть и закидываю в рот. И еще одну.

В голове почти сразу начинает звенеть. Я набираю еще горсть и сую в карман — на случай, если лес изменится. Вернувшись на свое место за деревом, усаживаюсь у корней и слушаю разговоры магов, сторожащих дом. Вовремя. Один из них чувствует запах мозильника и начинает беспокоиться, а вместе с ним и я.

— Откуда здесь взяться чужаку? — спрашивает высокий маг, говоривший с Фраксисом. — Ты спятил? Об этой хижине и этой тропе знаем только мы, Фраксис да его Мастер.

Быстроглазый маг, однако, более осторожен. Он предлагает проверить поляну — глазами и магией. Вооружившись кинжалами, маги начинают обнюхивать все вокруг, бормоча каждый свое заклинание. Я не знаю, какую силу они призывают на помощь, но одно из заклятий вполне может сработать. Это вековечный лес, здесь магия изменчива, как ветер.

Я прижимаюсь к дереву, ухватившись за кору. Запах никуда не денется, его не унять заклятьями. Я смогу только спрятаться, скрыться — и то, если повезет. Под моими ладонями кора начинает подаваться, дерево слышит мои слова и подчиняется тому, кто владеет силой подчинять.

— Кора древесная, старая, древняя, прошу, расступись, укрой меня. Кора древесная, старая, древняя, прошу, расступись, укрой меня.

Мне в шею упирается кинжал, и я замолкаю.

— Молчи. Повернись.

Я разворачиваюсь и вижу перед собой лицо высокого мага. Его зрачки красны, как кровь. Кинжал прижимается к моей шее чуть сильнее.

— Кто ты?

— Я маг, — говорю я правду.

Нас тут же окружают остальные. На меня наставлены кинжалы, меня сверлят взглядами. Даже без пустоты в голове я не смог бы справиться с четырьмя магами сразу. Мне остается только отдаться на их милость.

— Где твой зуб, маг?

— Я порвал ремешок. Зуб в кармане. — На лицах магов — замешательство, хоть они и должны были предположить по запаху мозильника, что имеют дело с магом. — Как вы увидели меня?

— Я не вижу тебя, маг. — Настала моя очередь теряться. — Я чувствую твою кровь.

— Я чувствую твою воду, — говорит один из магов позади. — Твоя кожа покрыта потом, а изо рта пахнет черисом. Ты ел черис, маг?

— Да, ел. Я голоден, — говорю я. — Черис был лучше, чем ничего.

Они переглядываются, и я вижу по лицам, что мне хотят верить.

— Если ты скажешь, почему ты здесь, мы дадим тебе пищу.

Но это не так. Они скорее убьют меня, если узнают, что я следовал за ними от самого Обводного тракта. Я очень жалею сейчас, что не могу лгать.

— Я здесь из-за юноши, которого вы принесли с собой.

Снова обмен взглядами, и кинжал сильнее упирается мне в шею. Вот-вот пойдет кровь.

— Ты знаешь его?

— Да.

— Ты его друг?

— Нет.

Высокий маг отступает и опускает кинжал.

— Свяжите его. Пусть с ним говорит Фраксис.

— Почему ты не спросишь, враг ли я ему? — Это черис говорит за меня, но я не могу сдержаться.

Красные зрачки смотрят прямо на меня. Мне трудно поверить, что они меня не видят.

— Если я спрошу, и ты ответишь «да», мне придется убить тебя. Я не хочу этого делать. Не в вековечном лесу. Мы здесь не убиваем людей, даже тех, кто приходит не с миром.

Меня связывают и бросают возле кровати, на которой лежит бездыханный наследник. Положили бы куда-то еще, но места в домике просто нет. Как тут умещаются эти шестеро? Должно быть, спят стоя.

Пол земляной, холодный, и вскоре меня начинает бить дрожь. Я ворочаюсь с боку на бок, но все бесполезно. Руки и ноги уже скоро немеют, как и кончики ушей. Я стучу зубами, сжимаю и разжимаю кулаки, но холоду все равно. Он заползает под кожу, охватывает ледяным кольцом сердце, превращает пальцы в куски камня.

— Когда придет Фраксис? — спрашиваю я у высокого мага, когда тот заглядывает в сонную некоторое время спустя — проведать наследника.

Он не видит меня и потому смотрит немного мимо. Наследник еще под действием яда — лежит на спине и легко похрапывает. Я почти завидую — уж ему-то не холодно.

— Через несколько дней, — отвечает маг. — Тебе придется дождаться его. Только Фраксис может решить, что с тобой делать.

— Дайте мне одеяло, — прошу я. — Мне холодно.

— Тебе, может, еще горячего бульона принести? Одеял лишних нет. К ночи что-нибудь придумаем. — Он выходит, но останавливается на пороге и словно спохватывается. — И не называй больше имен. Тебе не разрешали их называть.

Вскоре маги, за исключением двоих, приставленных нас охранять, выходят из домика. Я слышу запах дыма и треск огня. Разговоров мало — подкинь хворост, сполосни котелок, несите лепешки. Кажется, они собираются вечерничать. Темнеет. Мне на земляном полу становится неуютно, от холода начинает болеть низ живота, а от веревок ноют руки и ноги. Во рту сухо, хочется пить, голод становится просто невыносимым. Я дважды порываюсь позвать кого-то — и дважды себя останавливаю. Я должен вытерпеть.

Опускается ночь, и луна Чевь выбирается из-за горизонта, чтобы уставиться своим серебристым глазом прямо в лицо лежащего на кровати наследника. Он беспокойно мечется на постели, пытаясь спрятаться от ее взгляда, но без толку.

Ему пора просыпаться. Яд боевой иглы уже должен растаять в его крови.

Я дремлю, устав дрожать, когда юноша начинает стонать, а потом резко охает и приходит в себя — отпускает сквозь зубы крепкое ругательство, дергается, пытается разорвать веревку, крякает от натуги. Светлые заплетенные в косу волосы свисают с низкой кровати почти мне на лицо.

— Не выйдет, — говорю я, и он замирает.

— Кто здесь?

— Ты пока не увидишь меня, — я хмыкаю. — Я маг. Тоже пленник, как и ты.

— Маг? — В голосе столько льда. Мне становится еще холоднее, хотя я и так уже совсем закоченел. — Где мы находимся? Что это за место?

Услышав голоса, в сонной тут же показываются двое. Они уже видят меня — действие мозильника постепенно проходит. Высокий маг разглядывает мое лицо так пристально, что становится не по себе.

— Ты кого-то напоминаешь мне, — говорит он.

— Как поймешь, кого, скажи, — отвечаю я едко. — Мне очень интересно.

— Кто вы и зачем схватили меня? — спрашивает наследник. — Вы знаете, на кого напали? Это был мигрис правителя. Вы совершили преступление, за которое ответите.

Лежа на кровати, связанный веревками, он еще и угрожает.

— Мы готовы отвечать перед твоим правителем, Серпетис, сын Дабина. — Они не называют его фиоарной, но обращаются все-таки уважительно. Как с тем, кто вполне вероятно может оказаться наследником. — Тебе никто не причинит вреда, это мы обещаем.

Если бы нас хотели убить — нас бы уже убили. Это точно.

— Вам лучше меня отпустить. У меня важное дело. Поручение правителя.

Высокий маг косится на меня.

— Поручение правителя для нас ничего не значит, Серпетис, сын Дабина, — говорит он. Я почти вижу, как в голове его кружатся мысли, и одна из них точно касается меня. Не из-за этого ли поручения я следовал за юношей? Маг отворачивается и говорит тем, кто стоит у входа в сонную позади него: — Поднимайте их. Усадите к костру. И развяжите. Пусть согреются и разомнутся. И дайте еды и воды. Если будет нужно — выведите в лес по нужде.

Нас развязывают, но перед этим поят каким-то отваром, состав которого я угадать не могу. Дымнохмырник и еще какие-то травы, мне не знакомые. Я бы и рад не пить, но маги заставляют проглотить и открыть рот, чтобы убедиться.

Отвар быстро начинает действовать. Мы становимся вялыми, я едва могу поднять руку и донести кусок мяса до рта. Нас кормят жаренной на огне кабаниной. Она жесткая, горьковатая, не очень приятная на вкус. Но маги уплетают за обе щеки — очевидно, это их привычная еда. В лесу вряд ли можно найти откормленную домашнюю свинку.

Я набиваю живот, а Серпетис пытается подняться и походить. Шатаясь, он бродит у костра под пристальным наблюдением магов. Взгляд его осоловелый после питья, но даже сквозь дурман в нем чувствуется злость.

— Зачем вам я? — спрашивает он, отхлебнув из поданной кем-то фляжки. Кашляет, плюется. — Что это?

— Брага, — говорит один из магов. — Поможет разогнать кровь. Пей.

Но Серпетис сжимает губы и отказывается сделать глоток, протягивает фляжку обратно.

— Нет. Ваши заколдованные зелья оставьте при себе. Мне они не нужны.

— В нем нет колдовства, это просто перебродивший сок, — говорит тот же маг.

— Забирайте или я вылью.

Фляжку передают мне. Я отпиваю, проглатываю кисло-сладкий напиток. В желудке этот глоток устраивает настоящую бурю. Поспешно сунув в рот кусок соленой лепешки, я пытаюсь умирить свое нутро. После пары болезненных спазмов становится легче.

Маги внимательно наблюдают за мной, но еще внимательнее они следят за Серпетисом.

— Я не собираюсь это пить, — говорит он, когда фляжку снова пытаются дать ему. — Я же сказал. Не стану.

Я заканчиваю трапезу и поднимаюсь. Пока можно, лучше подвигаться. При мысли о ночи на холодном полу меня охватывает дрожь, я вскидываю взгляд на бегущую по небу Чевь и думаю о том, что будет, когда вернется Фраксис. Дожить бы еще до дня, когда он вернется.

— Зачем я вам нужен? — спрашивает Серпетис. — Вы ведь не хотите убить меня, так зачем?

— Ты нужен не нам, — говорит быстроглазый маг. — Ты нужен тому, кто послал нас. Ты — тот, кто все потерял, чтобы все обрести, Серпетис, сын Дабина.

— Когда мигрис обо всем узнает, вас сожгут на костре, — говорит Серпетис. — Я позабочусь о том, чтобы ваши слова дошли до него. И до правителя тоже. Вы ведь знаете о том, что наказание за ваше преступление — даже не клетка. Это смерть.

— Ты можешь не оказаться наследником, Серпетис, сын Дабина, — говорит высокий маг. — Ты ведь не коснулся неутаимой печати. Ты еще не определен.

Лицо Серпетиса на мгновение искажается. Слова мага попали в цель. Я и сам думаю об этом, и именно потому я и отправился вслед за мигрисом, рабрисом и неопределенным наследником в это путешествие. Серпетис может быть похож на Лилеин, как две капли воды — но это может быть из-за дальнего родства, а вовсе не потому, что он — ребенок покойной син-фиры.

— Правитель защищает не только своих близких, но каждого жителя Асморанты.

В его словах так много убежденности, он так сильно им верит, что вера эта кажется почти фанатичной. Но я чувствую за этой уверенностью что-то еще. Как будто она — не просто вера. А способ защититься.

— Правитель-защитник приказал убить так много людей шесть Цветений назад, — говорит быстроглазый маг. Вокруг царит тишина, но я ощущаю молчаливую поддержку сидящих в круге у огня. Все эти маги — мои ровесники или старше, а значит, все они были свидетелями тех событий. И уж кому, как не им знать о милостях Мланкина. — Среди них были старики и совсем еще дети, юноши и девушки. Правитель сожжет этот лес вместе с тобой, Серпетис, когда узнает, что ты здесь. Ведь он прекрасно понимает, что наши тропы запутают его людей. Вековечный лес так просто тебя не отдаст — и магов не отдаст, поверь.

— Я сам прикажу выжечь этот лес, если стану правителем, — говорит Серпетис, повернувшись к нему. Остальные по-прежнему молчат, но теперь это враждебное молчание можно пощупать рукой. — За шесть Цветений вы отвыкли от власти и порядка. Правитель дал вам место, чтобы спокойно жить. Вы платите ему тем, что нарушаете его запреты.

Я вскидываю взгляд. Власть? Порядок? Этот уверенно говорящий юноша выбирался хоть раз в своей жизни за пределы родной деревни, не говоря уже о Шиниросе?

— Моя мать лечила людей всю свою жизнь, — говорю я сквозь стиснутые зубы. — Ей отрубили голову только за то, что она была магом и отказалась снимать с себя магический обет. Мой отец лишился всей своей семьи, он остался один на закате дней. Власть? Порядок? Порядок, который лишает тебя близких и родных?

Маги смотрят на меня — я чувствую кожей их взгляды. Они могли бы прервать меня, ведь я — чужак и пленник, но почему-то они позволяют мне говорить.

— Если бы твоя мать любила твоего отца, она бы отреклась от магии, как это сделала син-фира Инетис, — говорит Серпетис. — Она выбрала семью, отбросив в сторону гордость. В Шиниросе многие последовали ее примеру.

Перед глазами у меня темнеет. Инетис отреклась от магии и была проклята. Она попыталась спастись от проклятия, снова приняв обет — и умерла. Она пять Цветений спала в одной постели с человеком, отдавшим приказ убить нашу мать, и на шестое Цветение к ней в сонную вошел самый настоящий убийца.

— Не смей произносить ее имя! — Мой шепот подобен шипению углей, на которые плеснули водой. — Не смей говорить об Инетис!

Я вскакиваю на ноги и оказываюсь с Серпетисом лицом к лицу. Он немного выше меня и плечистее, но я не позволяю смотреть на себя сверху вниз.

— Ты и понятия не имеешь, что произошло на самом деле. Инетис умерла — ее настигло проклятие, которое Мланкин запретил снимать. Зная, что его жена умрет, а его сын останется без матери!.. Он обрек на смерть свою жену, когда понял, что без магии она умрет. Вот она — любовь Мланкина. Вот она — милость мудрого правителя Асморанты.

— Ты ведь ее брат, — говорит высокий маг. — Я понял, откуда мне знакомо твое лицо.

Я не отрываю взгляда от Серпетиса. На его лице — смятение и борьба, я вижу, как он пытается найти слова, которые могли бы опровергнуть сказанное мною. Но он не сможет. Потому что — я вижу это по его глазам — он знает, что я могу быть прав.

Слова мага доходят до меня, я поворачиваю голову. Остальные так и смотрят на меня, и в свете костра их лица темны, словно вылеплены из глины.

— Да, — говорю я, — я Цилиолис, брат Инетис, син-фиры Асморанты.

Быстроглазый маг выступает из тени. Подходит ближе и кладет руку мне на плечо — легко, уверенно, одобрительно.

— Твоя сестра не умерла, — произносит он четко, чтобы слова дошли до меня с первого раза. — Она жива, и вы скоро увидитесь с ней.

В груди как будто что-то трескается. Я забываю о Серпетисе, я застываю на месте и просто смотрю на мага, который только что вернул мне частичку сердца.

Этого не может быть, — говорит мне разум.

Маги не могут лгать, — опровергает сердце.

— Жива? — повторяю я.

Маг кивает.

— Фраксис спас ее. Она в вековечном лесу. Ты скоро увидишься с ней...

Он переводит взгляд на Серпетиса, который, покачиваясь, стоит рядом.

— И ты тоже.