Без памяти. К себе

Звуки сабвуфера проходят сквозь тело, отдаются во внутренних органах, звучат эхом на краю поплывшего сознания.

Вспышки разноцветных лучей, скользящие по вспотевшей, заходящейся в эйфории толпе, слепят.

Голова кружится и гудит. Во рту сухо.

Какие-то люди кружат вокруг, будто акулы.

Чувство надвигающейся опасности, неясной, но острой как лезвие бритвы, тревоги, наваливается многотонной плитой, не давая вдохнуть, выдохнуть, понять, кто я… где?

Картинка вокруг расплывается, меняется, как кадры авангардного кино.

Мелькающие за окнами автомобиля знакомо-незнакомые улицы – меня словно в небытие вышвырнуло, – мужская рука с выступающими венами, не позволяющая открыть окно, глотнуть свежего воздуха, уличной прохлады.

Совершенно ненавязчивый запах парфюма, проникающий прямиком в мозг, мгновенно отпечатывается там, со стойким пониманием, что уже навсегда.

Невыносимый грохот вокруг, скрежет железа, шум. Пугающее до одури нутро самолёта, почему-то по ощущениям военного…

Какое я имею отношение к военным?

Где я?

Кто?..

Чья-то мужская рука держит меня твёрдо, не позволяя провалиться в пучину страха, опутывающую меня чёрным грозовым облаком.

Откуда этот запах? Кому он принадлежит? Сгоревшая древесина, кофе, коньяк с нотками петитгрейна…

Странное слово «петитгрейн»... Я его знаю. Откуда?

Время полёта отследить не получается даже примерно.

Проваливаюсь в вакуум, пробираюсь там, как в густом киселе. Пытаюсь дышать, сдерживая тошноту.

Выныриваю на несколько секунду, чтобы увидеть всё те же металлические перегородки, какие-то ящики, сетки, почувствовать твёрдую поверхность под собой и такой же твёрдый захват мужских рук.

И снова проваливаюсь. До бесконечности. Снова и снова.

Ледяной ветер буквально сбивает с ног, не падаю только благодаря всё тем же твёрдым рукам.

Пахнет лесом, хвоей, грибами, рекой – оглушающий аромат, чуждый мне, противоестественный.

Я на другой планете?

Где я?

Кто?..

Пытаюсь повернуть голову, увидеть того, кто уверенно держит меня, и не могу.

Лицо расплывается неясным пятном, поднимается тошнота, голова кружится с утроенной силой.

Вид за окном автомобиля заставляет жмуриться. Мелькающие без конца и края высоченные деревья, как на заевшем аттракционе. Безостановочные американские горки с непрекращающейся тошнотой, головокружением, невыносимой тревогой, удушающим кошмаром.

Отворачиваюсь. Закрываю лицо руками.

Удар.

Удар.

Ещё удар.

Перед глазами белёсая пелена.

В голове шелест и запах петитгрейна…

Стены цвета грязного персика покачивались, потолок с сеткой мелких трещин то надвигался на меня, то отлетал. Из приоткрытого окна доносился птичий гвалт, чужеродный какой-то. Я будто бы не привыкла слышать птиц…

Знать бы ещё, к чему я привыкла.

– Ну-с, дорогая моя, нашлись ваши родственники, – на пороге больничной палаты, где я и лежала на застиранных простынях, появился лечащий врач.

Георгию Степановичу на вид было не меньше шестидесяти лет, поверх хирургички он носил накрахмаленный до деревянного состояния халат, очки в круглой оправе, и чем-то напоминал доктора Айболита.

Очень странно, что книжного персонажа я помнила, а себя – нет.

– Как я и говорил, вы – Петрова Марфа Семёновна. При вас ведь были документы, паспорт, медицинский полис, банковские карточки на ваше имя… а вы сомневались, Марфушка.

Марфушка Семёновна… мне что, девяносто лет?

На вид чуть больше двадцати, а может и меньше. Увидеть бы этого Семёна, который назвал меня Марфой.

Может, сейчас и увижу, кстати.

На пороге палаты появилась всплошенная женщина, годящаяся мне в бабушки. Рядом топтался мужичок лет сорока, в помятой рубашке и потёртом, видавшем виды пиджаке, видимо, оставшемся ещё со времён выпускного.

– Ваша? – торжественно показал на меня Георгий Степанович.

Тётка замерла на мгновение, засеменила к кровати, покачивая объёмными бёдрами, уложив натруженные ладони на выступающий живот, испытывающее уставилась на меня. Я смотрела на неё, ничего не чувствуя.

– Да она это, она, чего смотришь, Антонина! Одно лицо с матерью.

– Сирти-и-и-и-и-инушка ты наша, уже не ча-а-а-аяли увидеть, – завыла тётка, бросаясь мне на грудь, едва не раздавив.

– Вы тут поговорите, а я на обход, – кашлянув, сказала врач, когда я посмотрела на него буквально умоляюще. Спасите от этой странной тётки… как там её… Антонина? – Только, как я и предупреждал, с информацией очень дозировано, деликатно.

– Здравствуйте, – выдавила я из себя, когда Антонина перестала меня хватать, будто проверяя, живая ли я, существую ли.

– Что же, совсем не помнишь меня? – в неверии качнула та головой. – Тётка я твоя, троюродная, но ты с пупенку аж до двенадцати лет на этих вот руках выросла, пока мать тебя от деда в город не забрала. А это сосед мой, Николай, ты маленькая всё обещалась, что замуж за него пойдёшь.

Я перевела взгляд на мужичка, так и не покинувшего пост у дверей. Вкус у меня в детстве был так себе. Невысокий Николай, короткие, кривоватые ноги, глубокие залысины по линии лба, бесцветные глаза. Вряд ли лет десять назад он был Аполлоном.

– Нет, – качнула я головой, – не помню. Я ничего не помню.

– Ничего, ничего. Врачи говорят – это временно, из-за аварии. И как только умудрилась на пустой гравийке так в дерево врезаться… видали мы с Николаем машину, живого места не осталось!

– Зверь, видать, спугнул, – вставил слово Николай. – Народу стало меньше, по городам разъехались, вот зверья и народилось. Лось? – уставился он на меня, будто я помнила хоть что-то.

Я в ответ неопределённо повела плечами. Выходит, лось…

– Хорошо, мужики местные ехали, увидели машину и пошли водителя искать, не пострадал ли. Нашли тебя в кустах, без сознания, вызвали скорую. Места хоть и глухие, а кое-где связь ловит.

– Хорошо, – согласилась я, глядя на совершенно незнакомую мне женщину.

Противное чувство, липкое какое-то. Ты человека не знаешь, а он знает о тебе всё.

– Ты курочку-то кушай, я специально пожарила, как ты любишь. С хрустящей корочкой! – довольно заметила Антонина, выкладывая на стол недельный запас еды. – Завтра ещё принесу. Яблоки вот с дедушкиной яблони, может, поможет тебе… врач сказал, ассоциативный ряд нужен. Вот чем яблоки не ряд этот-то? – глянула на Николая, тот утвердительно кивнул, словно понимал значение словосочетания «ассоциативный ряд».

– Мы машину-то к дому Петра отволочём, Николай уже об эвакуаторе договорился. Пётр – это дед твой, дядька мой, выходит, – спохватилась Антонина.

– Я отдам деньги, – поспешила я заверить.

Интересно, есть у меня деньги? Если есть, то сколько? Врач упоминал банковские карточки, значит, должны быть…

– Ой, горюшко, какие у тебя деньги-то, у сироты… – вздохнула Антонина.

Выходит, не получится спросить Семёна, чем он думал, когда Марфой меня называл. Почему не Акулиной или Матроной?

Я вопросительно посмотрела на скорбно поджавшую губы тётку. Мне бы не помешала информация о себе.

Например, как давно я сирота, сколько мне лет, где живу, что вообще происходит?!

Антонина прочитала мой взгляд, видимо, прикинула в уме, что значит «дозированно, деликатно», тяжко вздохнула и начала рассказывать:

– Отца у тебя, считай, не было, покувыркался с мамкой твоей и пропал… Обычное дело, в общем. Ты с дедом жила до двенадцати лет, мамка твоя в город уехала, в Москву, счастья искать. В двенадцать твои приехала, забрала тебя. Дед не хотел отдавать, прикипел сердцем, но делать нечего. Мать есть мать, – важно кивнула Антонина. – С дедом ты общалась, пока он жив был, всё обещала вырасти и приехать, не успела вырасти, раньше он умер, – горько вздохнула. – С тех пор мы, считай, о тебе не слышали ничего, особенно как мать твоя померла четыре года назад.

– Я в Москве жила? – нахмурилась я, вычленив для себя главное – последнее место жительство. Пыталась вызвать у себя тот самый ассоциативный ряд.

Москва, Кремль, Садовое кольцо, Арбат… ничего. В голове всплывали картинки, похожие на ответ поисковика, ни мыслей, ни эмоций не вызывающие.

Ни-че-го.

– Может, мне в Москву надо?.. – растерянно буркнула я.

– Может и надо, только куда ты поедешь-то? Где ты жила, мы знать не знаем, снимала, наверное, или в общежитие институтском. В институте ты училась – это точно, а в каком? – развела Антонина руками.

– А здесь я, тогда, как оказалась? И где, кстати, «здесь»?

– Да на днях вдруг позвонила и сказала, что хочешь в отпуск приехать, родные места посетить.

С «родными местами» понятней не стало… Может, местоположение вызовет нужный ряд, ассоциативный.

Георгий Степанович называл населённый пункт, но название вылетело из головы, как не имеющий значения факт. Пустой звук, не вызывающий никаких эмоций.

Белиберда какая-то, бессмысленный набор звуков.

– Забайкалье! – провозгласил с гордостью Николай.

– А-а-а, – понимающе кивнула я.

«Где, где?!» – хотелось мне в панике заорать во всё горло.

Где находится Забайкалье, помимо очевидного, что где-то ЗА Байкалом?

Рядом с Хакасией?

Горным Алтаем? Бурятией?

Якутией?

Ханты-Мансийским округом?

На Сахалине, чёрт возьми?!

Через три дня Георгий Степанович отпустил меня с богом, выпиской и рекомендациями на одном листе. Приехала за мной Антонина и всё тот же Николай.

– Я в доме деда прибралась, всё намыла, начистила, блестит, как новое, – отчиталась та, усаживая меня на переднее сидение старенькой Нивы, рядом с Николаем, важно держащимся за руль. – Ежели что, можешь и у меня пожить, но нас там тьма народа, – махнула рукой. – А тебе, врач сказал, покой нужен и этот… ряд.

– Мы недалеко живём, – кивнул Николай, – на выелке, там двенадцать дворов всего. А ты в самом Сапчигуре* устроишься – село так называется, родина твоя, – пояснил он.

Точно, несколько дней я рассматривала собственный паспорт, вглядываясь в безликие строки в надежде вспомнить что-нибудь, почувствовать. Но нет – пустые буквы, по-прежнему ничего для меня не значащие.

Ехали долго, сначала по асфальтированной дороге, потом по гравийке, после снова, как из ниоткуда, взялся асфальт, который и привёл на мою родину… это если верить тому, что говорили.

Не верить, впрочем, причин не было.

Накануне Антонина привезла фотографии, те, что оставались у неё и в доме деда. Девочка, запечатлённая на них, действительно была похожа на отражение, которое смотрело на меня в зеркале. Не одно лицо, конечно, если верить паспорту, мне двадцать два года, а той девочке лет двенадцать-пятнадцать, но черты лица, худое телосложение, похожи.

Широкие скулы, серо-карие глаза, тёмные волосы. Носы разные, но, если верить врачам в больнице, куда я попала, у меня была ринопластика, и губы другие – тут и удивляться нечему. Кто сейчас не вкалывает пару кубиков гиалуронки?

– Так отец-то твой башкир, – кивнула Антонина, глядя, как я в удивлении рассматриваю собственные детские фотографии, где были заметны монголоидные черты, сейчас они сгладились, скулы в Европе назвали бы «славянскими». – На заработки приехал, тебя вот только и заработал.

Башкир Семён, значит.

И как же ты, башкирка Марфа, умудрилась забыть настолько причудливый факт своей биографии?

Въехали в небольшое село, тянущееся улицей, по которой мы двигались, от кромки густого леса до реки. Остановились у одного из домов, на самом краю.

Большой сруб, потемневший от времени, глядел окнами на огород, где красовалось несколько грядок с бог знает чем. Ботвой, в общем.

– Это я сажаю, – кивнула Антонина. – Ты наследница по закону, мы не претендуем, не подумай чего, так только… огородом пользуемся. Картошка пусть мелкая, но родит, морковь, лук да чеснок – всё за зиму уходит.

– Сажайте, – пожала я плечами, равнодушно глядя на грядки и чужой дом

И открывающийся пейзаж с заднего двора моего, выходит, имущества.

– Машина твоя, – заявил Николай, сдёргивая кусок брезента с куска железа, которое когда-то было автомобилем.

Синего цвета, судя по шильде – Опелем.

Действительно чудо, что выжила. Багажник был цел, морда же собралась гармошкой, впечатав передние сидения в задние. Несчастный опель словно с бетонной стеной встретился. Хотя, учитывая размеры некоторых деревьев по пути сюда, неудивительно, если я в такой увернулась, встретив лося…

Лось… мамочки.

– Телефона твоего мы не нашли, – вздохнула Антонина. – Ни в машине, ни на месте аварии. Может и мужики умыкнули, что скорую вызвали, кто ж признается? Вот, купили тебе… – протянула упаковку с новым телефоном. – Не бог весть какой, не обессудь уж, но продавец клялся, что все нужные функции есть. Симка пока моя стоит, обживёшься маленько, в город съездим, на себя оформишь. В банк сходишь, да и мало ли, купить что надо будет. Я вещи-то твои из машины вытащила, что смогла, постирала, посушила. Не серчай, если что не так.

– Спасибо, – искренне кивнула я, кажется, первый раз почувствовав что-то к этой незнакомой женщине.

Благодарность? Тепло?

– Это, что ли, Марфа? – раздался женский голос за нашими спинами.

Мы с Антониной синхронно обернулись. Перед нами стояла целая делегация просто одетых людей, с жадностью рассматривающих меня.

– Не больно похожа, – вынес вердикт сухой старик с крючковатым носом.

– Да одно лицо, нос только тоньше. У Марфы фирменный был, Петровский, а тут… – сощурилась женщина в возрасте, критически осматривая меня. – А скулы её, башкирские.

– Операцию на нос она делала, – громко ответила Антонина. – В Москве на какую ни глянь – деланная-переделанная, Марфа-то вон только нос да губы зашаманила, а так-то одно лицо с матерью.

– И то правда! – крикнул кто-то.

– Ой, да дайте человеку отдохнуть с дороги-то, тем более, головой ударенная! Понимание иметь надо, – отдал распоряжение женский, громкий голос, прямо Людмила Зыкина пропела.

– Ты, внучка, ежели что, заходи ко мне, – подошла ко мне сухонькая бабушка. – Я деда твоего хорошо помню, бабку, царство им небесное. Мать твоя на моих глазах росла, ты тоже, пока в Москву не забрали тебя… Всё расскажу, покажу. Магазин где, медпункт, почта, банкомат, если надо. Я вон в том доме живу, – показала на домик, обшитый жёлтым сайдингом. – Бабушка Агриппина меня зовут, Груша по-простому. А если по хозяйству помочь, то кучу зови, он аккурат напротив, – ткнула на относительно новый дом из клеёного бруса.

Новый в сравнении с моим наследством, конечно.

– Мирон! – закричала бабушка Груша. – Мирон, ходь сюда! Чалдон ты бестолковый, кому говорю, ходь сюда!

Все дружно обернулись на дом напротив, в ожидании какого-то Мирона и Чалдона бестолкового, что бы это ни значило.

Ну и какой-то кучи… кучи чего-то, надеюсь, не того, во что превратилась моя жизнь после потери памяти.

А может, она и была таковой до?

– Куча – это фамилия такая, – улыбнулась бабушка Груша тонкими, старческими губами. – Перебрался сюда года два назад, калымит на приисках, между вахтами здесь живёт. Если кому чего надо – он первый помощник. За копейку малую, а то за еду. Народ здесь небогатый, кто чем может, тот тем и платит. Мирон!

Через минуту открылась калитка в доме напротив, появился высокий мужчина, издали возраст было не разобрать.

Подошёл, засунув руки в карманы серых, потёртых треников. Лицо с чёрной, неопрятной щетиной на подбородке, который можно было бы назвать волевым, но с общим расхлябанным видом, накинутым капюшоном толстовки, такой же потёртой и застиранной, как штаны, не вязалось.

Окинул толпу недовольным взглядом светло-серых, почти голубых глаз. Прищурился, уставился на меня в упор так, что гусиная кожа побежала по рукам.

Что-то было во взгляде такое…

Не знаю какое, неуютное! Меня словно рентгеном просветили и парочку смертельных диагнозов нашли, вместо одной амнезии.

– Чего, тёть Груш? – лениво проговорил он.

– Познакомься вот, Марфа наша, ежели что, так она к тебе шмыгнёт.

– Ну пусть, ежели что, – с усмешкой ответил он, ещё раз просканировав меня с головы до ног.

*Сапчигур – выдуманный населённый пункт.

Сапчигур – посёлок домов на триста, чуть больше.

Люд разный, встречались дети, иногда молодёжь, но чаще старики, кто был в силах – разъехались на заработки, в поисках лучшей жизни.

До этих странных событий я в деревне никогда не бывала… так мне казалось, во всяком случае.

Только если прислушаться к себе, я и в городе не жила.

Возникла из ниоткуда и смотрела теперь на знакомо-незнакомый мир, где для меня не существовало места.

Дом деда Петра был простым, тёплым и каким-то до странности комфортный при всей неустроенности. Окрашенные водоэмульсионной краской стены, деревянные полы, сплошь покрытые ткаными половиками, старая деревянная мебель.

Особенно выделялись круглый массивный стол по центру большой комнаты и трёхстворчатый шкаф на изогнутых ножках с чуть потемневшим зеркалом, в который я сложила свои вещи.

Я внимательно осмотрела каждую вещичку из собственного гардероба, от обуви и белья до ветровки и треккинговых кроссовок, в надежде вызвать у себя пресловутый ассоциативный ряд, хоть какие-то воспоминания.

Ничего.

Просто груда непонятного хламья, которую непонятно зачем я купила, будто с чужого плеча.

Фирмы производители тоже ничего не сказали. Самый обыкновенный масс-маркет, представленный в каждом крупном городе, ничего особенного. Никаких локальных брендов, ничего выделяющегося, подчёркивающего индивидуальность, вкус.

Я даже перемерила каждую шмотку, крутясь перед зеркалом, пытаясь представить о чём бы я могла думать, покупаю ту или иную вещь.

Платье из вискозы длиной по щиколотку с открытыми плечами, например. Или несколько футболок с принтами цветов. Почему именно цветов, а не мультипликационных героев или геометрических фигур, или базовых, однотонных?

Нашлось несколько пар джинсов, тренировочные тёплые штаны, толстовка, лосины, а платьев или юбок было мало. Как и не было кружевного белья, только хлопковое, удобное.

Может, я спортсменка или, например, хожу в походы?

Внимательно оглядела себя. Худая, не загорелая, наоборот бледная, несмотря на только пробежавшее лето. Не похожа на ту, что дружит со спортом, тем более ходит в походы.

Безликая какая-то картинка вырисовывалась.

Поездка в ближайший город, в банк, показала, что деньги у меня имелись. Немного, но для жизни в деревне на ближайшее время хватит.

Оформила сим-карту на своё имя. Прошерстила все социальные сети в поисках собственной страницы – по известному мне имени – ничего. Лишь одна, закрытая, очень старая, где той же девочке на аватарке, что показывала мне Антонина на фотографиях, лет двенадцать. Написала в техподдержку, впрочем, не сильно веря в чудо.

Выходило, что я существовала.

В шкафу лежали мои вещи.

Приезжали мои родственники.

Соседи здоровались со мной по имени, передавали привет Антонине, радовались, что я нашлась, говорили: «Ничего, ничего, господь поможет» и «Врачи не дураки», рассказывали истории из моего детства, искренне пытались помочь.

Страница в социальных сетях была, пусть очень старая и закрытая, но была ведь.

Но меня самой – нет. Не было. Не существовало.

Я выглянула в окно. Самое начало осени, днём ощутимо веяло летним теплом, ночами температура опускалась до плюс десяти.

Решила прогуляться, сходить на берег реки. Здесь, у посёлка, не слишком широкой, если же пройти пару километров по течению, русло резко расширялось и делало поворот почти на девяносто градусов, открывая живописный пейзаж.

Нацепила босоножки, краем сознания отметив, что спортивные, не слишком удачно на мне сидящие, широковаты на мою узкую ногу.

На распродаже купила? Или треккинговая обувь и должна так сидеть?

Найду я когда-нибудь ответы на свои многочисленные вопросы?

Кинула взгляд на печку, где теплился огонёк, за чем я пристально следила, боясь, как бы не потух. Выяснилось, что я не умела растапливать печь, а в доме деда отопление было именно печное, как при царе-батюшке, когда и был построен этот дом.

Антонина сказала, что дед был противником инноваций, потому от газового отопления отказался категорически. Сейчас провести можно, только стоит дорого. Вот ежели я решу остаться… то тогда да, тогда конечно, а пока, чтобы сырость не стояла в доме, можно и печью обойтись.

Печью обойтись… звучало, как что-то на старославянском, бьющим по моей и без того «ударенной» голове.

Хорошо, что имелся старенький, но рабочий бойлер в крохотной ванне и электрическая плита в кухне. А то бы пришлось готовить на костре и мыться в тазике.

Вышла на улицу, захватив ветровку. Пошла вдоль улицы, разглядывая то, что видела.

Большая часть домов на краю, где стоял дом деда – своим назвать я его не могла даже в мыслях, – деревянные срубы. Стояло два новых, недостроенных дома из клеёного бруса, смотрящих на улицу пустующими, огромными окнами.

Дальше тянулась целая улица кирпичных домов, как сказала баба Груша, недалеко когда-то добывали редкие и нужные стране ископаемые, шахта давала жильё специалистам.

Шахты не стало, как и страны, а дома и специалисты остались.

В центре посёлка находилось почтовое отделение, работающее четыре раза в неделю по несколько часов. Два магазина, торгующие всем, от консервов до трусов, здание сельсовета и одноэтажная школа с небольшой спортивной площадкой перед деревянным крыльцом.

Вокруг этой школы я ходила два дня подряд, заглядывая за каждый куст, даже зашла внутрь в надежде, что вспомню что-нибудь.

Выходило, что именно сюда я пошла в первый класс. Здесь появились мои первые приятели и, может быть, первая любовь.

Сама директор – полная, добродушная, с ямочками на лице, – провела меня по нескольким классам, рассказывая, где я сидела, с кем дружила, жаль, что все поразъехались, так бы пообщалась с друзьями-подругами.

В этот раз я прошла мимо, повернула к реке и поспешила к берегу через луг, покрытый высокой травой, по узкой, утоптанной тропинке.

Навстречу тяжёлым шагом шёл мужчина, переставляя ноги в высоких резиновых сапогах. На широких плечах брезентовая куртка, на голове затёртая бейсболка с длинным, сломанным вдоль козырьком, хмурый взгляд исподлобья.

Мирон Куча.

– Здравствуйте, – поздоровалась я первой, когда мы поравнялись.

Тот окинул меня недовольным взглядом, будто я оторвала его от важного дела и вообще – никчёмное существо какое-то, прилипчивое и противное.

– Здрасьте, – ответил, останавливаясь. – Гуляете, Марфа? – с ленцой проговорил он, явно заставляя себя проявить вежливость.

Тянул себя за язык, вынуждал оторвать от нёба и произносить звуки.

– Хотела пройтись… – показала я неопределённо рукой на окрестности. – А вы грибы собирали, да? – уставилась на полное ведро грибов.

В плечи Мирона впивались лямки брезентового, видавшего вида рюкзака, видимо, тоже с добычей.

– Грибной нынче год, – прокашлявшись, ответил Мирон, тряхнув ведром.

– Они съедобные, да? – с интересом разглядывала я круглые шляпки и ножки

Некоторые были, как на детских иллюстрациях, того и гляди – заговорят, подобно Деду Боровику. Некоторые тёмные, с кривыми шляпами, похожие на неудавшиеся пироги.

Удивительная штука человеческая память. В памяти всплывали книги, рисунки, песни, блюда паназиатской и французских кухонь, что такие кухни существуют, умение пользоваться интернетом, приложениями, сериалы… но о себе ни-че-го.

– А то ж, – кивнул Мирон, глянув на меня как на идиотку.

– Послушайте, а вы не могли бы продать мне немного?.. – выпалила я, прежде чем сообразить, что понятия не имею, как готовить грибы.

Не могла даже вспомнить, ела ли я вот такие, прямо из леса, из-под ножа. Вспомнился вкус рамена, буйабеса, грибного супа-пюре, настоящего, лесного – нет.

– Могу и продать, – пожал он плечами. – Сейчас или занести, когда пройдётесь? – обвёл рукой пространство. Мне показалось, что он спародировал меня.

– Занесите, – спешно кивнула я. – Если вас не затруднит, – добавила, как можно вежливее.

– Пойду я, грибы ещё чистить, – откланялся Мирон, обходя меня. – Хорошей прогулки.

– До свидания, – всё, что оставалось мне ответить.

Всё-таки странный он какой-то, чем-то неуловимым отличается от местных жителей. Говором, может? Баба Груша говорила, что не местный, недавно здесь появился, понятно, почему заметна разница.

Бродила я недолго. Смотрела на лес, начавший кое-где желтеть, на помятую траву вдоль берега, на блеск тёмно-серой, в синеву, воды. Пыталась выудить из себя проблески воспоминаний.

Говорят, дома и стены помогают. Мне не помогали ни стены, ни пейзажи, ни люди…

Потянуло ветром с реки, запахло осенью, небо заволокло тучами, начал накрапывать дождь. Я накинула ветровку и поспешила в сторону посёлка, разномастные крыши которого виднелись на пригорке.

Заскочила домой, когда начало накрапывать сильнее. Разулась у порога, прошлёпала босыми ногами к шкафу, отыскала тёплые носки, нырнула в них, отметив, что погода не для босоножек.

Открыла холодильник, окинула взглядом контейнеры с готовой едой, которые мне исправно привозила Антонина, иногда заскакивал Николай, передавал «гостинцы». Кастрюльку с супом, собственноручно приготовленным по видео-уроку.

Если я и умела готовить, то благополучно забыла вместе с собственным именем.

Суп, кстати, вышел под стать имени Марфа для девушки с башкирскими скулами.

Стук в дверь испугал, с опаской выглянула в окно. На крыльце стоял Мирон, держа в руке полиэтиленовый пакет с грибами. Я успела забыть, что хотела купить. Открыла дверь, пропуская жестом гостя.

– Столько хватит? – вместе приветствия протянул он пакет. – Если надо ещё – принесу. На сушку есть, солоновиков много.

Я заглянула внутрь, там лежало два прозрачных пакета с уже очищенными грибами. Сервис…

– Хватит, – растерянно ответила я, не представляя и примерно, сколько нужно грибов, например, на кастрюлю супа.

Один, два, три штуки, килограмм?

– Вот эти – на суп хорошо будут, – ткнул пальцем Мирон в один из пакетов. – Можно сейчас сварить, а можно заморозить. Посреди зимы, с добавлением сушёных – вкуснота! А эти лучше сейчас с картошкой пожарить.

– Спасибо, больше не надо, – поспешила я заверить.

Слова о заморозке на зиму повергли меня в откровенный шок. Я буквально застыла, осознавая, что могу остаться в этом месте на зиму, а то и на всю жизнь… ведь это не моя жизнь.

Нет!

– Сколько я вам должна? – спешно уточнила я, скрывая собственные эмоции.

– Сколько не жалко, – пожал плечами Мирон.

Имя какое… всё-таки. Красивое.

Не подходящее совсем этому угрюмому человеку с хмурым, пронизывающим взглядом, оценивающим, таким, что между лопаток холодок пробегал.

– Назовите сумму, пожалуйста, – пролепетала я. – Понимаете, я и примерно не представляю, сколько это может стоить… – промямлила с нотками оправдания.

– Да? – посмотрел он на меня, приподнимая брови. – А, ну да, – выдохнул он, назвал сумму. – Нормально? Можно и меньше, если дорого.

– Отлично, – радостно кивнула я, достала телефон. – Переводом же нормально?

– Чего ж не нормально, нормально, – буркнул в ответ, продиктовал номер своего телефона. – Солоновики-то нести? И готовые уже имеются.

– Я не помню, что такое солоновики… название? – призналась я.

– Грибы, которые солят, – криво усмехнулся Мирон, почесав затылок. – А готовить-то умеешь, картошку пожарить сможешь? – снисходительно спросил он, в одностороннем порядке перейдя на «ты».

– В интернете всё есть… – промямлила я.

– В интернете расскажут, – снисходительно протянул он. – Это ж грибы. Богу душу-то отдать недолго, умеючи надо обращаться.

– Прямо рыба фугу, – усмехнулась я.

– Фугу не знаю, а картошку пожарить смогу, – не обратил на моё ёрничество внимание гость.

Кинул толстовку, висящую на плечах, с завязанными вокруг шеи рукавами, на стул. Двинулся в сторону кухни, оглядывая пространство.

– Уютно, – вынес вердикт, ткнув пальцем в трёхлитровую банку с садовыми астрами на подоконнике.

Моя слабая попытка придать жилищу человеческий вид, единственное цветовое пятно, которое казалось моим – ещё бы.

Сама банку добыла, сама отмыла до блеска, сама цветы срезала, сама место в доме нашла.

– А как вы здесь очутились? – чтобы хоть чем-то заполнить тишину спросила я, наблюдая, как Мирон аккуратно чистит картошку, срезая тонкую шкурку на расстеленную газету.

– Через дорогу перешёл, – буркнул Мирон, будто одолжение сделал.

Само красноречие…

– Я имею в виду, бабушка Груша сказала, что вы не местный, недавно переехали. Сапчигур не самое очевидное место для переезда… – смутилась я, договаривая.

Село – моя родина, я должна любить его, каждый кустик, каждую веточку, каждый уголок, а я говорю про неочевидное место для переезда.

– Место как место. Не хуже других, – проворчал в ответ. – Чалдон я, из такого же села, только под Тобольском.

– Кто? – переспросила я.

– Русские старожилы Сибири, потомки тех, кто в шестнадцатом веке перебрались, до всех переселенцев ещё. Говорят, с Дона казаки, но чего не знаю, того не знаю. Мои все на земле и на предприятиях работали, служивых не припомню. Так что, мне здесь хорошо. Просторно, душа дышит, и работа есть – прииски. Горщик я. Миллионы не платят, только кто мне их платить-то станет, с девятью классами за плечами, – равнодушно пожал он плечами. – Сковорода где?

– Вот, пожалуйста, – подскочила я, достала из стола старую чугунную сковородку.

Мирон молча кивнул, поставил на плиту, принялся за готовку.

Всё так же в тишине, никак не комментируя свои действия, не пытаясь поддержать беседу.

Я нажала на пульт телевизора, уставилась на диктора новостей, который вещал про убийство высокопоставленного чиновника, связанный с этим скандал международного уровня, найденный труп молодой женщины – по непроверенным данным любовницы, – гибели семьи чиновника при невыясненных обстоятельствах.

Показали фотографию самого чиновника в окружении семейства. Мужчину чётко, крупным планом, семью заблюрили – можно подумать, интересующиеся не найдут информацию в интернете.

Потом показали сюжет про амурских тигров, про конкурс юных музыкантов, спортивные новости, погоду.

Бесцельно пролистала несколько доступных каналов, никакого кабельного телевидения в доме деда, естественно, не было.

Вздохнула. Ничего интересного.

В город надо съездить, купить умную колонку. Алиса всяко интересней, чем диктор с пресным лицом, говорящий о каком-то погибшем чиновнике.

Я резко обернулась, почувствовав взгляд, такое бывает, когда-то кто-то в упор смотрит на тебя – неприятное ощущение.

Мирон?

Странно. Он в это время флегматично переворачивал картошку, не глядя в мою сторону.

– Лук порезать? – спросила я, желая помочь и чем-то занять руки.

Да и неудобно получается, гость готовит, а я в телевизор уставилась.

– Нарежь, вдоль, так вкуснее, – кивнул Мирон.

Вдоль… взяла я пару луковиц.

Интересно, где у лука «вдоль»? Выходит, я точно не умела готовить… не могла же я об опасности рыбы фугу помнить, а как резать лук забыть. Хотя, кто знает, вдруг взяла и забыла, а на самом деле я шеф-повар знаменитый, потому не загорелая в конце лета – на кухне мишленовской круглосуточно торчала.

– Вот так, – показал Мирон, придержав луковицу. – Чеснок можешь почистить, если ешь.

– Не знаю, ем ли, – неопределённо тряхнула головой.

– Чисть тогда, заодно и узнаем, – уверенно заявил Мирон. – Целоваться тебе здесь всё равно не с кем. Парни твоего возраста наперечёт, постарше все женатые, – усмехнулся он.

Я мельком глянула на говорящего, будто прикидывала, стоит ли рассматривать его кандидатуру для поцелуев.

Академическим красавцем точно не назвать. Черты лица грубоватые, широковатый нос с горбинкой, глаза выразительные, с хищным прищуром, взгляд с напускной ленцой. Волосы тёмно-русые, неаккуратно подстриженные со свисающей на лоб чёлкой, будто наспех в первой попавшейся парикмахерской оболванили. На скуле небольшой шрам, жёсткая линия рта, щетина.

Возраст неопределённый. Сильных морщин и мешков под глазами нет, но загорелая, обветренная кожа лица и рук, как и хмурый взгляд, прибавляли возраст.

Тридцать пять – сделала я вывод, оставив за собой право на ошибку. Не удивилась бы, если тридцать или все сорок.

Вообще, Мирон Куча не производил впечатления человека, рядом с которым комфортно, напротив, от такого здоровому человеку захочется поскорее уйти, скрыться с глаз.

Но я здоровой не была, поэтому присутствие соседа меня никак не смущало, наоборот, нравилось.

Наверное, я просто устала от одиночества, которое нарушали только суетливая Антонина и немногословный Николай. А может, чувствовала себя в безопасности, находясь рядом с Кучей этим…

Совершенно иррационально, стоит заметить.

Я ничего не знала о соседе, кроме того, что он рассказал. Не факт, что произнесённое – правда. А что выглядело правдиво – работа на приисках, – не должно было вызывать чувство безопасности.

Вряд ли туда нежные колокольчики с тонкой душевной организацией идут, не способные повысить голос на пролетающую муху.

По кухне разносился оглушающий запах картофеля с лесными грибами, настолько аппетитный, что я невольно удивлялась, как моя психика умудрилась забыть подобное?

– Останетесь на ужин? – спросила я Мирона, не желая сидеть в одиночестве.

– Можно и остаться, – кивнул он, – если не помешаю, – будто смущаясь, ответил, что никак не вязалось с его обликом.

– Нет, что вы, буду рада! – искренне воскликнула я.

Поспешила накрыть круглый стол у окна. Накануне я нашла скатерть с вышивкой по краям – очаровательная, винтажная вещица, тарелки с золотым кантом, рядком сложенные столовые приборы, бокалы в коробке со штампом ГОСТа СССР и надписью «Гусевской хрустальный завод».

Мирон отправился домой, вернулся почти сразу. Выставил на стол банку солёных грибов, двухлитровую бутыль красного компота, пояснив, что из лесных ягод – сплошные витамины, мне полезно, – и початую бутылку коньяка – если верить этикетке.

Хм, ладно.

Мы сели чинно, друг напротив друга. Мирон в однотонной серой футболке и простых джинсах. Я в оверсайз футболке с цветочками и лосинах. Волосы, подумав, расчесала и оставила распущенными.

Картофель всё ещё дымился, грибы, жареные и солёные, щекотали рецепторы, компот в хрустальном бокале поигрывал яркими бликами.

На приём на высшем уровне не похоже, но по-своему симпатично.

– Вкусно, – сделала я комплимент кулинарным способностям Мирона.

– Грузди попробуй, – довольно сказал он, двигая ко мне тарелку с солёными грибами.

Я положила себе пару ложек, смело наколола мясистую шляпку на вилку, отправила в рот.

Ого! Солёно, немного кисло, остро, ароматно. Оглушающе вкусно!

Почему я раньше не пробовала ничего подобного?! Как могла пропустить подобный опыт?

Хотя… Сапчигур – моя родина, значит, пробовала, но забыла.

Лучше бы я забыла вкус сыра Таледжио.

– Коньяк? – галантно поинтересовался Мирон, бесцеремонно наливая себе рюмку. – Или врачи запретили? Таблетки, может, принимаешь?

– Не принимаю, – покачала я головой. – Сказали – нет лекарств от амнезии, нужно ждать.

– Ясно, – кивнул он. – Так что? – помахал бутылкой над хрустальной рюмкой, глядя, как с сомнением смотрю на этикетку. Авария меня убить не сумела, суррогат с тремя звёздами доконает. – Магазинный, проверенный, – важно кивнул он, хлопнул по донышку, поставил рядом с моей тарелкой.

– За знакомство! – провозгласил.

Я неуверенно подняла рюмку, мы чокнулись. Мирон выпил одним махом, я пригубила, с опаской опустила кончик языка в янтарную жидкость.

Язык обожгло, сразу же разлилось приятное тепло, обдав насыщенным древесным ароматом с послевкусием табака.

Ничего себе три звезды…

– Так ты, Марфа, действительно ничего не помнишь? – спросил Мирон, с интересом разглядывая меня, словно я зверюшка в зоопарке.

– Что-то помню, что-то нет, – нервно дёрнулась я. – Про себя ничего, про мир вообще – почти всё. Число, год, имя президента, столицы стран, сайты, мемы – помню, а как пользоваться стиральной машиной – показала на накрытую салфеткой с вышивкой стиралку, – нет.

– Машинка дело нехитрое, – небрежно махнул рукой Мирон. – А что себя не помнишь – плохо. Но ничего, память дело такое… сегодня нет, завтра появится. Может, ещё рада не будешь… не всё приятно помнить, – задумчиво проговорил он.

– Всё равно лучше, чем не помнить ничего, – выдавила я из себя хрипло.

– Согласен, – кивнул он, налил себе рюмку, посмотрел на меня вопросительно.

Я благоразумно отказалась. Употреблять в компании незнакомого мужчины – плохая идея.

На один из базовых принципов безопасности хватало и ударенного мозга, тем более в голове уже шумело и кружило, несмотря на то, что выпила я совсем мало.

Может, я совсем не пью?

Мирон выпил рюмку махом, закусил груздём, встал, направился в сторону уборной. Я осталась за столом одна, разглядывая нашу трапезу, стены, которые меня окружали, снова и снова пытаясь вспомнить хоть что-нибудь.

Георгий Степанович уверял, что торопить себя не надо, всё придёт, когда психика, по какой-то причине блокирующая доступ к моей личности, сама решит.

Не получалось.

Существовать, реагируя через раз на собственное имя, отвратительно.

Жить будто не свою жизнь, смотреть на чужие лица, умом понимая, что они вовсе не чужие, чувствуя при этом пустоту – убийственно.

Я словно кошмарном сне блуждала, где-то между горькой реальностью и больной фантазией, и никак не могла найти выход к самой себе.

– Мара! – вдруг раздался грозный, громкий окрик, заставив меня крупно вздрогнуть всем телом.

– Что?! – подпрыгнула я на стуле, уставилась на стоящего у окна Мирона, который произнёс моё имя.

Моё имя?

– Да кошка моя, Мара, повадилась ботву свёклы грызть, как валерьянкой ей намазано! – открыл окно, крикнул ещё раз: – Мара, уйди, уши оторву!

– Витаминов не хватает, – повела я плечом, подходя к окну.

Действительно, на грядке Антонины, среди ботвы, развалилось трёхцветное, пушистое создание, лениво грызло ботву у корня, обхватив двумя лапами.

– Всего ей хватает. Балуется.

Я покосилась на Мирона, который грозил кулаком кошке. Интересный горщик с девятью классами образования…

– Так ты сама сходи, соберёшь на компот да на варенье, брусники наберёшь, мочёной наделаешь на зиму, в детстве, помнится, любила, – рассуждал Николай, откладывая из своих корзин в мою пластиковою тару ягоды, некоторые из которых я видела впервые. – Костяника это, – поймал мой взгляд гость на ягоды, отдалённо похожие на малину. – Чего дома-то сидеть? Одуреть ведь можно со скуки-то… работу не нашла? – дежурно спросил он.

– Не нашла, – покачала я головой.

Честно сказать, мне казалось, я уже с ума схожу от безделья.

Ходить некуда, общаться не с кем, развлечений – ноль.

В какой-то момент посетила идея найти работу, всё равно какую, на многое не претендовала. Баба Груша тогда покачала головой, говоря, что здоровым-то бабам здесь не найти работы, что говорить про меня, головой ударенную.

В школе все места заняты, на почте, в медпункте тоже, и кто меня возьмёт с неизвестно каким образованием.

Институт окончила, если верить Антонине, и на вид – девушка не глупая, только какой именно институт-то? Кто я по образованию?

Может, бухгалтер, а может, компюторщик – так и сказала, «компюторщик». У соседа её, Володьки, дочь системный компюторщик, тоже с виду умная, как я.

На всякий случай я прошлась по всем местам, где могут дать работу, безрезультатно. Место технички в школе – и то оказалось занято.

Большинство женщин в Сапчигуре работали вахтами, сменами в городе почти за сто километров, преодолевая расстояние на рейсовом автобусе или на электричке, сначала пройдя несколько километров пешком до полустанка, где вокзала даже не было, одна деревянная платформа у первого вагона.

Думала отправиться на поиски удачи в тот же город или Москву, но врач настоятельно рекомендовал держаться места, которое мне уже знакомо, где знают меня, и я кого-то знаю.

Неизвестно, чем была вызвана амнезия, травмой, сильным психологическим потрясением или ещё чем-то, гарантировать, что не случится рецидива, невозможно.

И что тогда делать?..

В Сапчигуре, если повторится амнезия, мне расскажут кто я, откуда, а в Москве некому.

Временно я смирилась с тем, что на неопределённый срок останусь в селе Забайкальского края, тем более на мой счёт упала приличная сумма, происхождение которой выяснить не удалось – перевод от юридического лица, условного «Рога и Копыта».

Может, я действительно компьютерщик, и оказывала услуги фирме-однодневке.

– Куда идти? Далеко? – вернулась к насущному вопросу сбора ягод.

Правда, я не представляла, зачем они мне нужны, не стану же я, в самом деле, варить варенье, хотя… чем-то заниматься нужно, чтобы окончательно не свихнуться.

Достаточно того, что память отшибло, не хватало душевную болезнь заиметь. Шизофрению, например, на этом мои познания в сфере психиатрии бесславно заканчивались.

– Рядышком, – довольно кивнул Николай. – Сначала вниз по реке, с километр, не больше. Русло повернёт, лес начнётся, вон, отсюда видать, – указал на видневшуюся сине-зелёную полосу. – Так вдоль леса и иди, река рядом, не заблудишься, по ней вернёшься, мимо Сапчигура не пройдёшь.

– Понятно, – кивнула я, всё ещё раздумывая, идти ли…

Лес вызывал у меня безотчётный страх, необъяснимый какой-то, будто я понятия не имела, что это.

Привыкла бродить средь пейзажных садов, и настоящий лес, тем более тайга, вызывали первобытный ужас.

– Вглубь не заходи, только если совсем немного, если брусники захочешь, там как раз болото начинается, – крякнул Николай.

– Ладно, – кивнула я.

Николай, щедро поделившийся ягодами, сел в Ниву и уехал.

Я осталась во дворе, не зная, чем себя занять. От скуки я уже перебрала и изучила всё, что нашла в доме деда Петра. Ни одна вещь не вызвала никаких ассоциаций, не мелькнуло проблеска воспоминаний, зато теперь я знала, что имеется в моём скудном хозяйстве.

Например, ручная мясорубка, деревянное корыто и сечка для рубки капусты, кадки разного размера, пельменница и позница.

Наследство пришлось опознавать с помощью интернета, все эти предметы не вызывали в моей ударенной голове ничего, кроме недоумения.

Невозможно так существовать…

А если вся моя жизнь теперь будет состоять из таких никчёмных, заполненных пустотой и беспамятством дней?

Жалко стало себя невыносимо, до слёз. Сама не заметила, как щёки покрылись горячей влагой, глаза защипало, губы скривились в обиженной гримасе.

Вытерла лицо, шмыгнула носом, как маленький ребёнок, решительно направилась в дом.

Переоделась в тёплые тренировочные штаны, худи, ветровку и трекинговые ботинки. Схватила висящую на крючке корзину, закрыла дом на навесной замок и отправилась в сторону реки и леса.

Пойду, наберу ягод, наварю варенья, компотов, сделаю мочёную бруснику, что бы это ни значило, капусты заквашу, не зря же нашлась сечка!

И… и… и не знаю, что ещё.

Грибов соберу и засушу, чтобы на всю зиму хватило.

Вот!

Проходя мимо дома Мирона, невольно покосилась на тёмные окна, лишь в одном горел тусклый свет, и из трубы бани вдали двора шёл дым.

Сосед вызывал у меня необъяснимый интерес.

Он не был интересен мне как мужчина, скорее наоборот, провоцировал какую-то оторопь, желание замереть, напрячься всем телом – и это несмотря на то, что ничего плохого не сделал.

Всегда здоровался, пусть в снисходительном тоне. Помогал, если я просила, иногда вызывался сам, заметив, что у меня чего-то не получается.

Растопил дедову баню, увидев, как я направляюсь к маленькой избушке на задах с охапкой дров. Показал, как открывается погреб, помог справиться со старым замком на сарае, иногда чистил двор от листьев, которые начали осыпаться с деревьев.

Всё это словно между делом, свысока, с налётом лёгкого раздражения, будто само моё существование нервирует его. За неимением других помощников, я была рада и такому подспорью. Себе же признавалась, что лишний раз общаться со смурным, вечно недовольным соседом не хотелось.

И, тем не менее, постоянно ловила себя на том, что смотрю в сторону его дома, бросаю взгляд на окна, если там горит свет.

Особенно если горит… ведь там может мелькнуть хозяин.

Мирон словно загадка, которую необходимо разгадать… ключ к моему прошлому, но ведь он никак не мог быть связан со мной. Даже если я была знакома с ним, как почти с каждым жителем Сапчигура – о чём не помнила, конечно же, – он должен помнить меня, как помнили остальные.

Правильно?

А из коротких реплик соседа выходило, что родился он под Тобольском, откуда уехал в поисках лучшей доли, покатавшись по стране, осел здесь.

Душе здесь, видите ли, дышится легко.

В то время, когда я жила здесь с дедушкой, Мирон не знал о нашем селе. Обо мне, до нашего знакомства, ничего не слышал. Пустует дом напротив и пустует, не его ума дело. В Сапчигуре много пустого жилья, какое-то заселяются на лето, а какое-то годами разваливается.

Можно списать любопытство на то, что в округе не было мужчин подходящего для меня возраста. Либо старики, либо дети, либо женатые, некоторые из которых бросали заинтересованные взгляды, но держались в стороне, как и я от них. Только мужчины, именно как мужчины, меня совсем не интересовали.

Женский интерес совершенно не мелькал в моей ударенной голове, попросту не умещался под спудом миллиона других вопросов, начиная с главного: как вспомнить себя?!

И, всё равно, Мирон не выходил из моих мыслей, и мне это почему-то нравилось.

Протопав мимо соседского дома, я свернула к реке.

Прошла в нужную сторону примерно километр, дождалась, когда река свернёт, уткнулась в сплошную стену леса, начинающегося с короткого подлеска и опушек, ещё покрытых густой зеленью.

Пригляделась. А вот и первая удача.

На невысоких кустиках, стелющихся вдоль земли, висели тёмно-фиолетовые ягодки, покрытые светлым налётом – черника. Поодаль виднелась костяника. Действительно много, больше, чем я себе представляла.

Бабу Груша говорила, что сапчигурцы не успевают обрабатывать все дары леса. На продажу мало кто собирал: нужно добраться на автотрассу, местным без толку продавать, ехать же – нужна машина и бензин – затраты могут не окупиться.

Вот и росли ягоды и грибы щедро, любому вдоволь хватало.

Через полчаса у меня затекла спина и ноги, руки покрылись чернотой, казалось, несмываемой, корзина же оставалась полупустой. Ягода маленькая, ёмкость большая, умаешься, пока наберёшь полную.

Ничего, зато как следует устану, вернусь к вечеру, буду спать без задних ног и сновидений, которые всё чаще заставляли меня вскакивать в холодном поту от необъяснимого страха.

Вспомнить, что именно снилось, не получалось, но чувство, что всю ночь мне выворачивали руки и мозг, не покидало по полдня.

Я не отходила от края леса, держалась так, чтобы в просвет деревьев был виден блеск реки – мой ориентир. Углубляться совершенно не хотелось, несмотря на соблазн, наверняка там ягоды можно полными жменями собирать, и точно так же грибы. Уж подосиновик или подберёзовик я отличила бы от поганки… наверное.

Только лучше без жменей, чем заблудиться.

Опустились прозрачные сумерки. Мошкара с истеричным ожесточение зажужжала вокруг меня, грозя залезть в нос, рот, осесть толстым слоем на одежде и открытых участках кожи. Пока лишь кружила, отгоняемая репеллентом, но долго ли он будет действовать, неизвестно.

Я встала, разогнулась, подхватила увесистую корзину, оглянулась. Река по-прежнему видна в просвет деревьев, которые стояли гуще, появись высокие ели – если это ели, а не пихты, например, – под ногами, чуть впереди сверкнули ярко-красные, переливающиеся глянцем ягодки.

Решив, что ничего страшного не случится, ещё раз убедившись, что реку я вижу, я прошла к низким веточкам, усыпанным ягодами, как бусинами. Брусника.

Сорвала несколько жменей, бросила в корзину, которую поставила рядом. С отвращением услышала хлюпанье болота под ботинком, сделала пару шагов назад, решив, что пора уходить.

Мне ведь никакая ягода не нужна. Я пошла, чтобы время убить, как следует устать и спать без кошмаров, а не ради запасов на зиму.

Может, я завтра вспомню всё о себе, внезапно окажусь женой принца Монако или значимым ай-ти специалистом, и уеду из родового гнезда в своё прекрасное далёко.

Наступила на какую-то извилистую корягу, которая вдруг вытянулась стрелой, извернулась пружиной, а когда я в ужасе отпрыгнула, молниеносно ударила мордой в ботинок – укусила.

Змея! Меня ужалила змея!

Не соображая, что происходит, кто я, где, почему, я рванула сквозь чащу, сметая на своём пути всё, что попадалось, будто я не человек, весом от силы пятьдесят килограммов, а лось.

Под ногами хлюпало, хрустело, шуршало, по телу лупили ветки, перед глазами мельтешило, как на безумном аттракционе.

Дыхания не хватало, грудь стянуло неконтролируемым страхом.

В голове стрелой проносились образы, связанные с моими кошмарами, но выделить что-то, вычленить, понять, что это, я не могла и не пыталась.

Неслась вперёд, подобно загнанному дикому зверю, не отдавая себе отчёт в собственных действиях, не соображая, что происходит.

Бежала, бежала и бежала, пока не распласталась всем телом, совершенно не сгруппировавшись.

Подо мной колыхнулась тёмная, с гнилостным запахом жижа, моментально остудив в прямом и переносном смысле.

С трудом поднялась, отряхнула стекающую по мне грязь, протёрла лицо.

Оглянулась…

Если существует конкурс неудачников, то первое место гарантировано Марфе с башкирскими скулами, да-а-а.

Реки не было видно, просвета в лесу тоже.

Определить, откуда я прибежала, не получилось, хоть я и потратила минут десять, безрезультатно крутясь на месте, с нарастающем страхом глядя на одинаковые деревья вокруг, которые устремились ввысь, и быстро сереющее небо.

Земля на небольших пригорках была усыпана хвоей. В низинах, похожих на рытвины, стояла вода, впереди виднелся густой, непроходимый подлесок, за спиной – тянущиеся ряды высоких елей.

Внезапная вспышка памяти ударила током – меня же ужалила змея…

Быстро оглянувшись, нашла корягу. Дошла до неё, чувствуя, как от сырой одежды веет леденящим холодом, уселась.

Выковыряла ногу из ботинка, с трудом справившись со шнурками трясущимися пальцами. Осмотрела обувь – никаких следов укуса. Плотная кожа и рифлёная подошва спасли. На всякий случай внимательно оглядела ногу – ничего.

Отлично.

Я точно не умру от змеиного яда.

На выбор оставались переохлаждение, истощение, пасть дикого зверя.

Вспомнила про телефон, не надеясь на чудо, посмотрела на экран. Зарядки мало, сигнала нет совсем. Оставалось надеяться на чудо или на экстренные службы, в то и другое верилось с трудом.

Набрала 112, через издевательски долго тянущиеся минуты, меня соединили с оператором, вот только объяснить толком, где я нахожусь, у меня не вышло.

Блин, если бы я понимала, где я, я бы знала, как добраться в Сапчигура и не звонила ни в какую службу спасения.

Я же с трудом представляла, где это село находится. Понимала, конечно, если бы было нужно, нашла на карте, назвала географические координаты, но само по себе оно существовало в моей голове совершенно автономно.

Всё, что находится вокруг – белый лист.

Мне посоветовали оставаться на месте и ждать помощь.

Спасибо великодушно…

Ночь опустилась быстро, почти мгновенно.

Только недавно были видны ели вокруг, которые пугали кряжистыми ветками, тянущимися вниз под собственной тяжестью, и вдруг стало непроглядно темно.

Лес наполнился пугающими звуками, доносившимися со всех сторон, казалось, даже из моей утробы что-то ухало, гудело, протяжно кричало и выло.

С каждой минутой становилось холодней и холодней. Зуб уже не попадал на зуб, не помогали прыжки на месте, приседания, попытки высушить одежду, выжимая её прямо на теле.

Лежать на земле холодно.

Стоять холодно.

Думать холодно.

Поддавшись инстинкту или наитию, я двинулась вперёд, не понимая, куда и зачем.

Кругом лес, не всё ли равно, где стынуть от холода и сворачиваться от голода?

Здесь хотя бы коряга почти родная, сухие островки, а что впереди – неизвестно.

Но я шла и шла, упорно пробиралась вперёд, будто понимала, куда идти, время от времени подсвечивая себе дорогу телефоном. Часто не включала, экономила батарею.

В какой-то момент под ногами сильно захлюпало, я почувствовала зыбкую почву, покачивающуюся под моим весом. Посветила фонариком, не пожалела аккумулятора.

Вдали, сколько хватало света, сплошная полоса черноты – лес. Вокруг низкорослые деревца, переплетённые сплошным буреломом, передо мной трава, убегающая вперёд, а дальше хаотично двигающиеся светло-голубые блики, до одури пугающие.

Что это?..

Кто?..

Непроизвольно покачнулась, попятилась назад, пытаясь вспомнить, как сюда дошла, понять зачем. Для чего бросила корягу, ради каких целей не послушала оператора, сказавшего оставаться на месте.

Наитие велело?

Ой, не пошло бы то наитие куда подальше!

И я вместе с ним, прямиком к коряге, а ещё лучше – в родной Сапчигур!

Внезапно упёрлось во что-то спиной, похожее на деревянную стену или забор, или…

Откуда в лесу забор?

Резко обернулась, посветила фонариком, отметив жалкие двенадцать процентов зарядки аккумулятора.

Действительно, стена деревянного сруба, тёмного от времени, с проступающим мхом между широкими брёвнами, плотно уложенными друг на друга.

Прошла вдоль небольшой стены, свернула за угол, наткнулась на низкую дверь с приставленной к ней крепкой, неотёсанной доской, в качестве замка.

Отбросила доску, пнув ногой, открыла дверь, которая на удивление легко поддалась, заглянула внутрь.