Без права на ошибку 2

— Нам надо поговорить.

Стараюсь казаться решительной, только получается плохо. Нервные нотки проскакивают в голосе.

О какой решимости речь? Я репетировала наш разговор двести раз, но так и не смогла подобрать правильные слова перед зеркалом. Даже наедине с собой, меня охватывал стыд.

— Валяй, но быстро, — равнодушно кидает и оглядывается куда-то внутрь квартиры. — Я занят.

— Заметила, — недовольно бурчу, и тут же хватаюсь руками за дверь.

Потому что Шершнев вот-вот хлопнет ею перед моим носом. Чувствую знакомый запах жженой сосны. Невольно втягиваю его глубже, будто он способен придать мне сил.

— Я беременна! — выкрикиваю на одном дыхании.

Он замирает. Рука расслабляется, напряженные мышцы под белой футболкой словно сдуваются. На идеальном лице не сквозит ни одной эмоции. С надеждой цепляюсь в любимые черты, но ничего там не вижу.

А я-то надеялась…

Теперь нет нужды бороться за дверь. С облегчением вздыхаю и протягиваю сжатый лист медицинского заключения. Вижу, как дрожат пальцы.

Шершнев же проходится равнодушным взглядом по нему и вновь смотрит на меня. Изумрудный блеск его радужек так холоден, что невольно ежусь. Под теплым пуховиком и свитером по спине бегут мурашки.

Сейчас он жуткий, но я помню его другим. Нежным, мягким. Где-то за неприступной крепостью под горой скульптурных мышц прячется горячее сердце романтика и музыканта Олега Шершнева.

И вся надежда только на него.

— И?

Реакция выбивает из колеи. Ошалело хлопаю ресницами, соединяю картинку в голове и человека, стоящего передо мной.

Не сходится.

Но не все сразу.

Набравшись смелости, выпрямляю спину и смотрю ему в глаза.

Услышь меня, Олег Шершнев.

— Я беременна, — повторяю с нажимом и, не выдержав, пихаю ему в руки сжатый лист.

Не смотрит. Даже бровь не дергается. Но я не сдаюсь.

— Это твои проблемы, детка. Обращайся за помощью к своему Женечке. Или папочке… Ах, погоди. Папочка, кажется, снова болен?

Его слова бьют наотмашь хуже пощечины. С каждым ударом все сложнее морально подняться. Хочу забраться в темную пещеру, лишь бы не видеть презрения в его взгляде.

Низ живота тянет. Отступаю, прижимаю к нему ладонь и замечаю, как расплывается образ Шершнева из-за слез. Мне некуда идти. Остался только он.

— Пожалуйста, Олег. Мне больше не к кому обратиться. Я сделаю все, что ты скажешь.

Щурится. Замечаю, как его взор прилипает к животу.

— Ты же не такой, Олег, — шепчу, отступаю и цепляюсь за перила. — Не бросишь своего ребенка?

— Откуда мне знать, что он мой? Ты у нас дама, необремененная моральными принципами, — усмехается, а я смаргиваю горячие слезы.

— Понимаю твое недоверие, — голос дрожит, ноги становятся ватными. — Сделаю хоть пять тестов ДНК.

Кажется, что я сейчас упаду. В голове потоком проносятся слова врача.

«Вам лучше лечь на сохранение».

Когда? Все свободное время занимает работа. Каждый день прошу прощения у своего еще не родившегося ребенка и уговариваю потерпеть. Потому что дедушке нужна наша помощь.

Странное чувство для меня — быть будущей матерью. Никогда не видела себя в этой роли. Но с каждым днем все больше и больше привязываюсь к малышу. С нетерпением жду новое УЗИ, чтобы посмотреть, какого он теперь размера.

Если его папа нам поможет.

Широкие ладони обхватывают за плечи и не дают упасть. Со спины валится огромный булыжник. Вижу, как он летит между лестничными пролетами, затем приземляется и оставляет после себя огромный кратер.

Сомневалась, что Шершнев поможет.

Наш последний разговор закончился не в мою пользу.

— Сделаешь, — рычит в ответ и убирает руки, словно я заразная. — Пошли.

Он разворачивается и исчезает в квартире, а я неуверенно семеню следом. Цепляюсь за пару женских сапог. Красных, на шпильке. Лакированных и абсолютно безвкусных. Мода на них давно прошла, но от их вида внутри все переворачивается.

— В свою комнату. Быстро, — рявкает Шершнев, и я киваю. — Приду позже.

— Хорошо, — выдавливаю из себя, пока стягиваю пуховик. — Я не помешаю.

— Само собой.

Он исчезает в глубине квартиры, а я давлю в себе желание пойти за ним. Потому что не имею право на осуждения. Мы же не пара.

Только почему мне так горько?

Остатки настроения летят в трубу. Сколько ни уговариваю себя, что все хорошо, мантра не помогает. Шершнев меня не выгнал — это уже плюс. Не позвал же в квартиру для того, чтобы с позором вышвырнуть обратно?

С трудом отыскиваю любимые тапки в глубине ящика. Они заброшены так далеко, словно кто-то желал от них избавиться. От вида потрепанной бежевой ткани щемит под ребрами. Я определенно становлюсь сентиментальной.

— Спасибо, что дождались меня, — с трепетом расправляю помятую подошву.

— Олег, а ты кого-то пригласил? — незнакомый женский голос острым кинжалом впивается в грудь.

Ответ Олега не слышу.

От желания познакомиться поближе с хозяйкой противного тембра сводит судорогой горло. Красная пелена окутывает разум, пульсирует яростью в носоглотке. С силой сжав кулаки, остаюсь на месте.

Считаю до десяти и тенью скольжу в свою прошлую комнату. Женский смех доносится до меня в тот момент, когда закрываю дверь. Тяжело вздохнув, я, не сдержав эмоции, громко хлопаю.

Нужно быть благоразумной.

В животе противно ноет от резкого движения. Ойкнув, приземляюсь на краешек дивана.

— Папа дурит, малыш, — посылаю уничтожающий взгляд на дверь. — Но он хороший и нам обязательно поможет.

Только я в это не верю, несмотря ни на что.

Кто та баба?

Рисую ее образ в голове. Подобная вульгарность в виде обуви напрягает. Перед глазами проносятся имена всех наших с Олегом знакомых, но никого не вспоминаю. Неужели эскорт? Покрутив в голове мысль, отодвигаю ее подальше. Олег не похож на того, у кого есть необходимость в подобных услугах.

Только свистни — это про него.

Тогда кто та дешевка в красных сапогах?

Догадка, похожая на успокоение, тонкой иголкой колет сознание. Кого попало Олег в дом не тащит. Кто-то из его прошлого? Детства? Ведь он не всегда крутился среди людей из высшего общества.

Его слова про что-то более важное, чем положение, вспыхивают в сознании. Сердце противно ноет от понимания, что в квартире сейчас находится, вероятно, важный для всемогущего Шершнева человек.

Чем дальше я уплываю в свои мысли, тем больнее мне становится. Изучаю интерьер вокруг, чтобы отвлечься. Вижу, что Шершнев сдержал обещание. Избавился от всего, что было связано со мной. Даже цвет стен другой.

Теперь вместо широкой кровати, посередине стоит зеленый диван, а напротив него расположился проектор. Гардеробной нет, зато есть мини-библиотека. Комната напоминает больше домашний кинотеатр, а не спальню.

Разглаживаю на коленях снимок и прохожусь взглядом по выученным наизусть линиям. Последнее время это занятие действует на меня успокаивающе. Словно крохотное существо своим существованием решает все проблемы.

В уголках глаз опять собираются слезы, сердце переполняет нежность. Тяну снимок к губам и целую, будто дракон драгоценное сокровище. Малышу всего два месяца, а он значит для меня так много. Удивительно.

Ребенок стоит больше всяких денег. Плевать на Олега и его подругу. Лишь бы помог. А там пусть делает все, что его душе угодно. Мы с малышом сами прекрасно справимся.

— Семью я не брошу, — голос Олега режет слух.

Испуганно вздрагиваю, прижимаю снимок к груди, словно защищаю. Странно, я даже не заметила, как он вошел.

— Тебе придется хорошо постараться, чтобы доказать, что вы моя семья.

Недоуменно моргаю, пока Шершнев сверлит меня взглядом. Не понимаю, что ему нужно. Он смотрит голодным волком, отчего внутри разливаются противоречивые эмоции. Дыхание учащается, когда Олег оказывается рядом и прижимает меня к дивану. Зарывается пятерней в волосы, дергает на себя.

Обоняние обжигает его аромат, низ живота приятно тянет.

Он так близко.

Выгибаюсь навстречу. В памяти вспыхивает мерзкий голос другой женщины, и на меня обрушивается ледяной душ. Я привыкла к мысли, что Шершнев — моя территория. А сейчас все иначе.

— На этот раз все будет, как я сказал, — рычит в ухо, вызывая волну предательских мурашек.

— Согласна.

— Вот и отлично, — резко выпрямляется.

Ойкаю. По инерции тянусь за ним, но тут же с трудом удерживаю себя на месте. Он все видит. Подмечает, насмешливо приподнимает бровь, обжигает изумрудным пламенем глаз.

— Пульт, — крутит в руках маленькую черную коробочку и кивает мне за спину. — Провалился в диван.

Осоловело хлопаю ресницами, недоуменно оглядываюсь. На глубокую щель. Похоже, что туда и завалился.

Ты за пультом лез?

Скрипнув зубами, оборачиваюсь и зло смотрю на довольного Шершнева.

— Мне не до шуточек, Олег, — нервно бросаю я ему в лицо. — И не до просмотров кино. Если ты не понял: наш ребенок в опасности. Я сделаю все, что ты скажешь, но пренебрежения к его состоянию не потерплю. Если тебе плевать, то мы с малышом не будем на тебя рассчитывать.

Поднимаюсь с места, растерянно кошусь на него.

Ну же, ледяная глыба. Выдай хоть одну эмоцию.

Скрестив руки на груди, смотрит так холодно и отстраненно, что все надежды таят.

Неужели ему и правда плевать?

Замираю, когда Шершнев отступает в сторону, освобождая мне путь.

— На выход.

В животе бурлит желчь и поднимается по пищеводу. Плечи опускаются, и я прокручиваю его слова вновь и вновь.

Конец.

Веки печет, а я непроизвольно сжимаю руки на животе, словно так могу чем-то помочь своему несчастному малышу. Сил и хватает только на то, чтобы кивнуть и двинуться к выходу.

Неужели я ошиблась в нем?

Его ладонь внезапно падает на плечо и обжигает кожу сквозь плотный свитер.

— У тебя все анализы с собой?

Вопрос застает врасплох. Поднимаю голову, но толком ничего не вижу. Опять реву как дура. А Шершнев протяжно вздыхает в ответ.

— Да, — на автомате киваю, когда он подталкивает меня в спину.

— Отлично. Врач сказал, чтобы мы все привезли.

Неуверенно смотрю на Шершнева.

— Нам выбили окно в плотном графике, — шипит в ответ. — Опаздывать нельзя, так что пошевеливайся, — толкает снова и недовольно бурчит: — И прекрати реветь. Угробишь моего ребенка.

— Ничего нового я вам не скажу, — Виталий Петрович, поправив на переносице очки, откладывает бумаги в сторону и задумчиво смотрит на меня.

Упорно делаю вид, что все в порядке. Разглядываю мятно-белые стены, потираю мягкие подлокотники удобного кресла. В знакомой клинике с вывеской «ЛабМед» мне становится понятно, чем закончится наша поездка.

Очередное место, где тянут деньги из людей, вроде Шершнева. Однако свои мысли я не озвучиваю. Покупает он те же препараты, но с другими названиями и в три раза дороже? Пусть. Бога ради. Я никого ни неволю.

Только надежда на благополучный исход испаряется так же быстро, как улыбчивый персонал, который за ручку водит тебя из кабинета в кабинет.

— Я исключил тяжелую форму анемии. Показатели гемоглобина растут, динамика прослеживается, значит, терапия работает. Увеличу дозировку железа и выпишу препарат, ускоряющий его усвоение. Понаблюдаем.

— А задержка в развитии ребенка вас не смущает? — шиплю и складываю руки на коленях.

Я права, как и всегда. Но почему так разочарована? Неужели понадеялась на Виталия Петровича. А ведь он выглядит таким внушительным специалистом в свои сорок с небольшим лет, что надежда по-прежнему не покидает меня.

Думаю, чем же он вызывает доверие. Про себя отмечаю сходство с отцом при ближайшем осмотре: нос, брови, губы. Виталий Петрович очень напоминает его чертами лица и безукоризненной вежливостью.

Обреченно вздыхаю. Типично женское. Бесит.

Сжав кулаки, подаюсь вперед под слабый скрип обивки, и наши глаза оказываются на одном уровне.

Вешайте лапшу на уши кому-нибудь другому, Виталий Петрович.

— Я знаю точную дату зачатия. Если вы утверждаете, что показатели в пределах нормы, чтобы меня успокоить, то не получится. Мне уже месяц говорят…

На лице Виталия Петровича застывает усталая улыбка, и я осекаюсь. От его оскала становится некомфортно. Будто сейчас спрыгну с места и убегу подальше, а к ребенку никого из персонала этой клиники больше не подпущу.

В поисках поддержки осторожно кошусь на Шершнева.

«Разве я преувеличиваю?»

Молчаливый вопрос тонет во внимательном взгляде, что сканирует Виталия Петровича. Шершнев напряжен до предела. Все вижу по заострившимся чертам и тому, как трепещут его ноздри.

— Моя жена задала вопрос, — яростно цедит, а меня прошибает холодом с головы до пят.

Виталий Петрович откидывается на спинку кресла, затем двигает к нам несколько снимков УЗИ.

— Смотрите сюда.

— Чего я там не видела, — недовольно бурчу. — Вы ответите или нет?

— Лена, — звенит голос Шершнева на весь кабинет.

Посмотрите, какой папаша.

— Сначала на порог не пускал, теперь такой грозный, — рявкаю я и прижимаю ладонь к напряженному животу.

— А что так тихо? — огрызается Шершнев, поднявшись с места. — Всему городу расскажи о наших проблемах!

Истерично смеюсь.

— Боюсь, что устану, пока дойду до конца списка.

— Успокойтесь, дорогие родители, — Виталий Петрович поднимает ладони вверх, чем привлекает наше внимание.

Посылаем друг другу гневные взгляды. От чувства глубокой несправедливости зудят пальцы. Растираю ладони, пока кожа не начинает ощутимо гореть. Отвлекаю себя, чтобы не впиться ногтями ему в рожу.

— Вот, — вздыхает Виталий Петрович и тычет карандашом в снимок. — Смотрите сюда.

С некоторой обреченностью поднимаюсь и подхожу к столу, чтобы взглянуть на малыша. На Шершнева, остановившегося рядом, не смотрю. Козел. Даже в кабинете у врача устраивает показательные разборки.

— У вас небольшая аномалия в месте прикрепления плодного яйца, — Виталий Петрович обводит темное пятно. — Из-за этого при стандартной процедуре УЗИ ребенок кажется меньше. Но я посмотрел повнимательнее и сделал снимок с другого ракурса.

Грифельный кончик передвигается дальше. Недоуменно хлопаю ресницами, а Шершнев что-то старательно разглядывает. Переведя взор с меня на Шершнева, Виталий Петрович отодвигает все документы.

— Нет у вас задержек в развитии плода. Только угроза гипоксии из-за анемии, — отсек он и развернулся к экрану монитора. — В крайнем случае сделаем переливание.

Вздох облегчения вырывается из груди, пока я с удивлением рассматриваю Виталия Петровича. Неужели повезло? Прихожу в себя.

— С малышом все в порядке?

— Переливание? — Шершнев хмурится.

Виталий Петрович обреченно стягивает очки и кладет их на стол. Чувствую себя двоечницей, которую строгий учитель пристыдил за смех на последней парте. Мнусь, вновь и вновь оглядываюсь на дверь.

— Меня больше беспокоит ваш гипертонус, — проигнорировав наши вопросы, он зажимает дужку очков. — Вижу, что вам назначен курс необходимых препаратов, включая успокоительные. Только не понимаю, почему они не работают. Рекомендую посетить психотерапевта, и лечь в стационар.

— В стационаре я точно перенервничаю, — поджимаю губы. — У меня папа серьезно болен. Если попаду в больницу, а родители узнают о моем состоянии, то мне никто не скажет…

Слова путаются, вязнут в потоке мыслей и скопившейся во рту слюне. Всхлипнув, прижимаю ладонь ко рту, затем запрокидываю голову. Главное — не разреветься здесь.

— Согласен, — задумчивый голос Шершнева пробирается сквозь шторм неукротимых мыслей и эмоций. — Устройте Лене условия стационара дома.

— Нет, Олег Константинович, вы меня не услышали, — настойчивость в голосе Виталия Петровича намекает на бессмысленность спора.

Обреченно склоняю голову.

— Нет, — испуганно оборачиваюсь на Шершнева.

Он спокоен как удав, расслаблен и уверен в себе. Не терпит отказа. Вновь смотрю на врача, но с некоторой гордостью за моего мужчину.

— Это вы меня не услышали, Виталий Петрович. Я жду варианты, а не оправдания.

Тишина растягивается. После минуты молчания Виталий Петрович трет переносицу и вновь переносит внимание на монитор.

— Что-нибудь придумаем, — бросает в ответ.

— На каком сроке делают ДНК тест? — вопрос Шершнева застает врасплох.

Морщусь от неприятного ощущения. Меня тычут в лужу, которую я не делала, словно котенка. Оборачиваюсь, сминаю в кулаке пустой пакетик сахара. Он с невозмутимым видом расправляет крышку на картонном стаканчике из-под кофе.

— Почему в больнице не узнал? — шиплю в ответ, затем оглядываюсь по сторонам.

Стоящий рядом мужчина заинтересованно щурится. Низкая полная женщина в солнечных очках что-то шепчет ему на ухо, а потом тычет в нашу сторону.

Ежусь. Никогда бы не думала, что окажусь в такой ситуации.

Не уверена, что вопрос Шершнева прозвучал так громко. Но от взгляда незнакомцев становится некомфортно.

Расслабься, Лена. Просто они вас узнали.

Дело не в том, что он сказал. Успокоительная мантра не помогает. В ушах поднимается гул. Кручу головой сильнее. Кажется, что все люди на заправке смотрят только на нас. И каждый слышит, о чем мы говорим.

Стая невидимых муравьев забирается под пуховик и маленькими лапками топчется по воспаленной коже. Глубокий вдох не дает ощутимого результата, облегчение не приходит. Сжимаюсь, чтобы спрятаться от безжалостных взглядов толпы.

— Третья колонка, девяносто пятый заправилась! — спасительный голос кассира в красной кепке отвлекает незнакомца со спутницей.

— Чего на улицу не заорал? — бурчу и двигаюсь поближе к Шершневу. Цепляюсь за рукав его пальто и на всякий случай натягиваю на лицо ослепительную улыбку. — На нас все пялятся. Желаешь стать героем желтой прессы?

— Я мелькаю там на постоянной основе — Шершнев подносит стаканчик к губам и морщится после глотка. — Ты не ответила, что с тестом?

Подхватываю его под локоть и под собственный смех тяну к выходу. Если ему плевать на репутацию, то мне нет. Оказаться под натиском журналистов — это не предел мечтаний. Последнее время моя семья на своей шкуре познает прелести жизни знаменитостей.

Оно неизбежно. Когда отец заболел, мы чудом сохранили все в тайне. Но ситуация в корне изменилась после его отправки в Израиль. Мы понимали, что будет сложно, но ситуация приняла неожиданный оборот.

В попытке найти сенсацию журналисты подстерегали нас повсюду. Как стая голодных собак, от которой не спрячешься, они накинулись на нашу семью. Каждое слово выворачивали наизнанку, вырывали фразы из контекста, публиковали случайно сделанные фотографии.

Иногда даже шли на откровенное вранье. Мне постоянно приписывали новые романы, маме — молодых или влиятельных любовников. Досталось всем нашим знакомым. Александр Самуилович Лазарев попадал под раздачу так часто, что вместо злорадства я испытывала к нему только жалость.

Папу ушлые журналисты похоронили трижды. Один раз на Ваганьковском кладбище. Правда, так и не определились, где точно: рядом с Вициным или Абдуловым.

А отцу такое внимание льстило. Он с огромным удовольствием проглатывал новости и давал опровержения.

«Дочка, пусть развлекаются. Одним нужно зарабатывать на хлеб, а другим ежедневно читать сказки. Если я промолчу, они их придумывают сами. А так, представь, как эти псы передерутся перед публикацией моего “последнего интервью”».

Только меня не обманешь. Папа просто не хочет доставлять проблем своими переживаниями.

— В интернете написано, что с десятой недели, — засунув телефон в карман, отворачиваюсь к окну и наблюдаю за лениво ползущими автомобилями. — Достаточно сдать кровь обоим родителям.

— Отлично.

Шершнев включает поворотник, чтобы перестроиться в соседний ряд. То, с каким спокойствием он спрашивает о подобных вещах, невольно выбивает из колеи. Нервно барабаню пальцами по дверной ручке. Вопрос крутится на языке, но я то и дело кошусь на него.

— Зачем помогаешь? — не выдержав напряжения, разворачиваюсь и цепляюсь за подлокотник. — Отвалил кучу денег за анализы.

— Проблемы решаются по мере их поступления.

Округляю глаза. Шершнев так равнодушен, что мне не по себе.

Речь же о нашем ребенке.

Неужели произошедшее в клинике — игра для сохранения репутации? В голову лезут вскользь брошенные слова про журналистов. От них сердце сжимают ледяные пальцы призрачного монстра паники.

Все не по-настоящему?

Трясу головой, отгоняю страх. Какая разница? Главное, что сейчас он помогает. Значит, после теста ничего не изменится.

— Я не тот зверь, каким ты меня видишь, Лен. Ты заявилась ко мне на порог в печальном состоянии. Сначала ребенок, потом разборки, — пожимает плечами Шершнев.

— Но не веришь, что малыш от тебя, — обреченно стекаю по сиденью.

— Нет, — дергает головой Шершнев, отчего на высокий лоб падает прядь. — Но, если ребенок все-таки мой, значит, я помогу. Или стану самым хреновым человеком на планете.

— Ты хороший, когда не изображаешь кретина.

— Прости, а у меня есть основания тебе доверять?

Шершнев резко ударяет по тормозам и поворачивается ко мне. Повисаю на ремне, вцепляюсь пальцами в сиденье. Выдыхаю, затем падаю обратно и недоуменно щурюсь, глядя на то, как по его лицу расползаются красные пятна.

— Олег, я ничего такого…

Кровь стынет в жилах, когда он наклоняется. Мороз пробирается под кожу и обжигает внутренности. В груди становится тесно, дыхание перехватывает. Еще немного, и изо рта вырвется облачко пара.

— Какого, Лена? Какого «такого» ты не имела в виду? — цедит Шершнев, а я невольно жмусь к двери. — До сих пор не поняла, что натворила?

От его напора теряю дар речи. Кажется, что любой мой ответ вызовет новую волну агрессии. Понимаю, почему он злится, но на душе все равно мерзко.

Отвожу взгляд и с трудом беру себя в руки. Нельзя избегать разговора вечно. Дамокловым мечом он висит над нашими головами, пока не обрушится в самый неподходящий момент. Никакого удачного времени не наступит.

Когда еще? После рождения ребенка станет поздно.

Собрав волю в кулак, шмыгаю носом и прочищаю горло.

— А у меня имелись основания тебе доверять? — поджимаю губы.

— Конечно! — Шершнев всплескивает руками и запрокидывает голову. — Обсудим тебя любимую.

Такая реакция совсем не удивляет. Он взвинчен, зол и обижен, однако его колкие слова все равно жалят похлеще осиного яда.

— Ты ошибаешься, думая, что я не понимаю последствий своего поступка.

Напряжение в салоне мешает разговору, и все вокруг стремительно окутывает густое облако. Ничего не видно, а наш самолет несется вперед без оглядки. Системы отказали, турбулентность зашкаливает. Еще немного, и нам конец.

В голове проскальзывает позорная мысль о побеге. Мне бы забить на проблемы и умчаться за горизонт, однако я теперь не одна. Отвечаю не только за себя. Да и трусихой никогда не была, если уж честно.

Набравшись смелости, вновь смотрю на Шершнева.

— Ты не думал, почему я так поступила?

По его лицу проносится тень недоумения, похоже, он явно не ожидает ответного нападения.

— После всего произошедшего ты обвиняешь меня в эгоизме? — горькая усмешка растягивает потрескавшиеся на морозе губы. — Говоришь о доверии? На каком основании?

Густые брови Шершнева от удивления ползут вверх.

— Мне перечислить?

— Не передергивай.

Прикладываю ладонь ко лбу и чувствую, как боль охватывает голову. Каждое слово пулей пробивает череп.

Бесполезно. У нас нет шансов.

— А что такое? — в голосе Шершнева звенят яростные нотки. — Лен, это даже не смешно.

— Я договаривалась с Лазаревым до нашей сделки, — сцеживаю весь накопившийся яд. — Представь себя на моем месте в тот момент.

— Я спас тебя в сложной ситуации.  Мы все обсуждали тысячу раз. Если тебе угодно, то мне помощи никто не предлагал.

— Ты меня купил! — взвизгиваю и подпрыгиваю на месте. — Неужели не понимаешь? Загнал в угол и не оставил выбора! О каком доверии сейчас речь?!

— Бедная, бедная Леночка, — смотрит с наигранной жалостью. — Конечно, как можно доверять такому зверю, как я.

Обреченно вздыхаю и закрываю ладонями лицо.

— Ты не слышишь никого, кроме себя.

— И кого же мне это напоминает, — издевательски растягивает гласные Шершнев.

— Я ничего о тебе не знала, — повторяю в тысячный раз. — Ни-че-го. Как ты построил империю? Как получил акции отца? Я спрашивала, но ты не отвечал. У меня имелись все основания тебе не доверять!

— Но ты узнала.

Его шепот грохочет в тишине салона, как взрыв бомбы. Вздрагиваю, кошусь на него, а он отворачивается к стеклу. Прячет взгляд, уходит в свои мысли. Тонкая нить, словно рыбацкая леска, незримо связывает нас друг с другом. Вижу ее блеск в полумраке салона и чувствую себя рыбой на крючке.

Буравлю взглядом его затылок.

Не убегай от меня, пожалуйста.

— Ты видела, на что я способен, — будто услышав мои мысли, продолжает Шершнев. — Пусть доверия я не заслужил, но уж точно опроверг все обвинения.

— Да, — лепечу в ответ.

— Почему не рассказала? Не попросила Лазарева все отменить?

Сколько раз я задавала себе этот вопрос? Перебирала варианты, искала оправдания. Работа, постоянный стресс, стремительно проносящиеся будни — всегда что-то мешало. В итоге дотянула до момента, когда стало поздно. Терпение Лазарева лопнуло.

Возможность сказать правду есть всегда. А я просто лгунья, которая прячется в крепкий панцирь и обвиняет всех, кроме себя. Поэтому на вопрос Шершнева у меня нет ответа. До сих пор.

— Не знаю.

— А я знаю. Ты хотела получить все, ничего не отдав взамен.

— Я боялась твоей реакции! — взвинчено вскрикиваю, а Шершнев давит смешок.

— Естественно.

— Мне требовалось время на раздумья.

— Несомненно.

Меня трясет от его равнодушия. Шершнев отбивает каждую фразу, как профессиональный игрок в теннис. Не оставляет шанса на объяснения. Зачем спрашивает, если не слушает?

— Ты сказал, что между нами нет никаких чувств! — рявкаю в ответ. — Я, знаешь ли, мечтала не о таком будущем!

Шершнев поджимает губы и обреченно вздыхает.

— Какая же ты дура.

— А ты у нас академик, — шикаю в ответ и бросаю бестолковые попытки достучаться до него.

Плевать. Пусть думает все, что хочет. Мне нужна только его помощь, а с остальными проблемами я справлюсь сама. Растут же дети без отцов. Руки, ноги целы.

«Что поделать, малыш? Наш папочка строит из себя обиженку».

Выныриваю из вороха размышлений и понимаю, что не знаю, куда мы едем. Когда Шершнев выехал из города? Вокруг припорошенные снегом деревья да изредка встречающиеся жилые комплексы.

— Где мы?

Волнение вибрирует на кончиках пальцев.

Вдруг Шершнев прикопает меня в ближайшей лесополосе?

— В дом, — отвечает с неохотой. — Виталий Петрович сказал, что тебе требуется свежий воздух.

— У тебя есть дом, а ты живешь в унылой квартирке? — заинтересованно прищуриваюсь и цокаю языком. — Ужас, Шершнев. Ты ничего не понимаешь в красивой жизни.

— Замолчи, а?

— Пожалуйста, — фыркаю в ответ и ненадолго прилипаю к окну, чтобы через минуту засыпать его вопросами: — А он большой? Бассейн есть? Сад?

— Лена! — раздается рык.

— Молчу, молчу.

Настроение улучшается, когда мы приближаемся к дому.

Он совершенно не соответствует моим ожиданиям. Я представляла себе нечто мрачное, готическое и при этом помпезное. Унылое строение, высеченное в камне на склоне горы. С обилием лепнины за двухметровым забором.

Эдакий замок графа Дракулы.

Уютный двухэтажный коттедж из бруса под миленькой зеленой черепицей, местами припорошенной снегом, разносит вдребезги все мои представления. Приятный запах Шершнева раскрывается здесь по-новому. Он, как и это здание, становится частью умиротворяющего пейзажа вокруг.

— Неожиданно, — кошусь на него и выдыхаю теплый воздух на холодные ладони.

Мы стоим на улице не больше десяти минут, а пальцы уже коченеют. С сожалением вглядываюсь в покрасневшую кожу. Без перчаток она похожа на жеваную подошву сапог. Серое небо спряталось под ночным покрывалом, и первые заморозки ощутимо пощипывают щеки.

— Вперед, — бас Шершнева прерывает мои мысли.

Тоже мне командир.

Ощущение, что передо мной хоть и уютная, но клетка, сжимает ребра. На языке крутится пламенный протест. Стискиваю зубы и с трудом сдерживаю колкое замечание. Кручу головой, чтобы получше рассмотреть пейзаж вокруг.

Где здесь вход?

Территория совсем небольшая, но в темноте меня подводит зрение. Да и сосредоточиться сложно, когда в затылок грозно пыхтит «завидный жених года» по версии одного известного журнала.

Шершнев цепляет меня за плечи и направляет к припорошенной снегом лестнице.

— Под ноги смотри. Здесь скользко.

Хорошо тут. Если бы не обстоятельства, то я не прочь остаться.

— У меня нет вещей, — споткнувшись от озарения, хватаюсь за перила. — Завтра рабочий день, а ноутбук остался у родителей.

Паника распространяется по телу. От нее отступает и холод, и страх перед будущей клеткой. Подобно бушующим морским волнам она обрушивается на мою голову, тянет в темную пучину на самое дно.

Мне нельзя терять работу.

— Я никуда не поеду, — отбривает Шершнев и толкает вперед. — Ты уже порушила все мои планы на сегодня.

В памяти всплывают уродские красные сапоги. Глаза слезятся от подступившей ярости и глухой обиды.

Планы у него. Гляньте.

Гневно кривлю губы.

— Можем вызвать курьера, — иронизирую в ответ.

Хватаюсь за перила второй рукой, чтобы толчки Шершнева не отправили меня кубарем в полет до двери. Стою как вкопанная и с вызовом смотрю в горящие от бешенства глаза. Он, правда, сильно не пихает.

А если перестарается — пожалеет.

— Оплатишь его сама, — скрипит Шершнев и проходит мимо, специально задев плечом.

— И оплачу! — кричу вслед, когда внутри лопается пузырь напряжения.

Шершнев намеренно игнорирует мои слова. Насвистывает песенку и наскоро отпирает дверь.

— Тоже мне, завидный жених, — обиженно бубню под нос.

— Ты идешь?

Оглядывается. Насмешливые зеленые искры в глазах подстегивают пламя недовольства. Его планы рушить нельзя, а мои можно?

Насупившись, словно колкий ежик, устремляюсь вперед. Поравнявшись с Шершневым едва сдерживаюсь, чтобы не показать ему язык. Он громко хмыкает, а уголки его губ подрагивают от молчаливого смеха.

Шершнев легко считывает эмоции на моем лице, поэтому откладываю продолжение нашего разговора на более позднее время. Сейчас он не настроен на него.

Вместо ожидаемой экскурсии получаю только молчание. Ни объяснений, ничего. Меня наскоро протаскивают наверх по витиеватой лестнице, затем выдают полотенца и постельное. После чего Шершнев исчезает в глубине дома.

Я не спрашиваю. Он устал, зол и ошарашен новостью. Вряд ли к нему каждый день приходят беременные девушки с просьбой о помощи. Но стоны пустого желудка толкают меня на поиски еды сразу после душа.

Обшарив второй этаж, меняю направление и держу курс на первый. Пока спускаюсь по ступенькам, сыплю на голову Шершнева проклятия: приволок сюда, а кормить не собирается. Что за человек?

Его храп приводит меня на кухню, совмещенную с гостиной. Разворачиваюсь, смотрю на диван и ощущаю неприятное жжение в груди.

Он спит прямо в одежде. Подложив руку под голову, согнувшись в неестественной позе, сопит и распыляет по дому запах перегара. Полупустая бутылка виски на полу усиливает чувство беспокойства.

С каких пор Шершнев пьет? В голове проносятся кадры из прошлого.

В университете он оставался оплотом благоразумия. Пил, но совсем немного. Никогда не впадал в беспамятство от лошадиной дозы алкоголя, потому что не употреблял столько. Я видела его пьяным всего пару раз в жизни.

На цыпочках отступаю в сторону кухни. Дискомфортное давление плавно перетекает от ребер к животу. Привычно кладу ладонь и успокаивающе поглаживаю его.

«Папа перенервничал, малыш. Я тоже была в шоке, когда узнала, что ты появился у меня».

Улыбаюсь. Немой разговор приводит мысли в порядок. Мне некогда переживать из-за Шершнева. Голодный ребенок важнее всего остального.

Нащупав выключатель, окидываю взглядом будущий фронт работы. Кухня небольшая, но трёхъярусная, поэтому до верхних шкафчиков я не дотянусь. Откладываю их изучение на потом, засучиваю рукава колючего свитера и двигаюсь к холодильнику.

Провозившись около получаса, обреченно падаю на табурет и оглядываю собранные запасы. Крупы, макароны, десяток яиц не первой свежести. Цокаю языком, упираюсь взором в спинку дивана.

Ты мне ответишь, Шершнев, за такие шуточки.

— С таким питанием мы долго не протянем, — барабаню по столу.

Гипнотизирую макушку, которая выглядывает с подлокотника. А сама жду, что он проснется от моих грозных мыслей. Но нет. Шершнев спит, как сытый младенец, пока его ребенок умирает от голода.

Прикидываю остаток средств на карте. Паша платит хорошо, но последнюю крупную сумму я отдала маме.

Махнув рукой, открываю приложение с выбором ресторанов. Сегодня мы позволим себе пошиковать, а вот завтра придется ловить Шершнева. Пусть покупает продукты в дом и привозит вещи, если уж хочет запереть меня здесь надолго.

От унылых размышлений внутри неприятно колет. Встряхиваю волосами и всматриваюсь в экран смартфона.

— Закажем что-нибудь вкусненькое, — наигранно бодро поясняю недовольно бурчащему животику. — А твоему папе я откручу голову завтра.

Всю ночь я кручусь в новой кровати, словно бешеный червяк. Белье кажется колючим, будто сатин пропитался ненавистью Шершнева.

Сказывается нервное напряжение. Ненавижу пропускать работу без объяснения причин. Только деваться некуда, оттого и злюсь. Это не похоже на меня, чересчур безответственно. Пишу Паше, но тот уже спит. Периодически хватаюсь за телефон, проверяю уведомления.

Ответ приходит в пять утра.

«Все нормально. Завтра выйдешь?»

Если бы я знала.

Грохот на кухне гонит из кровати.

Злорадно щурясь, кутаюсь в свитер и натягиваю шерстяные носки. В доме тепло, но другой одежды у меня нет.

По лестнице я лечу вниз на горючем из праведного гнева и наступающего голода. На меня накатывает моральное удовлетворение, когда вижу в полумраке шатающуюся фигуру Шершнева. Скольжу по нему взглядом, подпитывая ехидного зверька, который злорадно урчит в груди.

Так тебе и надо.

На цыпочках спускаюсь ниже, задерживаюсь в тени. Еще не хватало, чтобы он заметил меня раньше времени. Мне бы насладиться моей местью сполна.

Голый по пояс Шершнев склоняется над раковиной так низко, что золотая цепочка шее бряцает о каменную поверхность. Включает кран на полную мощность и сует голову под струю воды. Потом выпрямляется, чтобы с измученным выражением лица потереть виски.

— Полотенчико принести? — приторным голосом мурлычу, как только покидаю свое убежище. — Нет, постой. Я же не знаю, где его взять.

Щелкаю выключателем. От вспышки света Шершнев щурится и что-то гневно шипит сквозь зубы.

Вода больше не шумит.

Сажусь на табурет так, чтобы видеть его профиль, перекошенный от злости. Закидываю ногу на ногу, расправляю складки прозрачной пленки на столе.

— Доброе утро, Лена, — отлипает от раковины и с громким вдохом разворачивается ко мне.

— Доброе утро, Олег, — дублирую его приветствие с кукольной улыбкой. — Ты, наверное, голоден? Всю кухню перевернул в поисках еды.

Притворно щелкаю языком и качаю головой. Недоумение во взгляде Шершнева подпитывает мое самолюбие. Терпеливо наблюдаю за тем, как его, наконец, осеняет догадка. Лицо корчится в сожалении, а зубы громко скрипят в образовавшейся тишине.

— Черт, — протяжно стонет Шершнев и, запрокинув голову до мягкого соприкосновения с кухонным шкафчиком, трет глаза.

Снисходительно киваю и поднимаюсь с выдержкой истинной королевы. Окидываю его презрительным взглядом.

— Обладательница красных черевичек тоже осталась голодна?

— Не твое дело, — огрызается и вновь нацепляет на себя непроницаемую маску безразличия. — Если была голодна, то заказала бы что-нибудь. Тебе не пять лет, Лена.

Его слова больно задевают, подогревают тлеющие угли подозрений. Прячу обиду за бешеным пламенем злости, отпускаю поводок и даю ей свободу. Дергаюсь вперед и врезаюсь пальцем в каменную грудь Шершнева.

— Слушай внимательно! — рычу в перекошенное лицо. — Во-первых, сейчас собираешься, и мы едем делать тест ДНК. Хочу, чтобы ты понял, насколько безответственно относишься к своему ребенку. Во-вторых, мне нужен нормальный доступ в интернет и все необходимое для работы. В-третьих…

— Не многовато условий? — со смешком перебивает Шершнев, а я придвигаюсь ближе.

—…Твой алкоголизм — личный выбор. Ты сказал, что решишь все сам, и я согласилась. Повторю, мне плевать на все, что ты делаешь. Но за жизнь и здоровье ребенка откушу тебе голову. Последнее предупреждение. Слышишь?

Он гневно щурится.

— А если нет, что ты сделаешь?

Я распахиваю рот, но теряюсь с ответом. Лицо Шершнева стремительно приближается. Забываю, как дышать, когда кончик его носа соприкасается с моим. По телу проходит электрический импульс, подобный мягкому прикосновению медузы.

Зеленое сияние в радужках гипнотизирует и обезоруживает. Взгляд опускается на приоткрытые губы Шершнева.

— Любопытно, — он подхватывает выбившийся из пучка локон. — И куда пойдешь, Лен? Кому ты нужна с больным папашей, горой проблем и чужим ребенком?

Его слова ядом жалят кожу. Они травят, ослабляют, выводят, подчиняют себе. Ломают мою волю, превращая в послушную молчаливую игрушку. Температура тела подскакивает от неожиданного возбуждения, вызванного его близостью и пламенем нашей ненависти.

Как бы не так, Шершнев.

Дергаю подбородок вверх. Так сильно, что мои губы цепляют его. Черные зрачки мигом поглощают изумрудную радужку для меня. Вот оно. Знак его капитуляции.

Давлю смешок. Удовлетворенно улыбаюсь, пока саму внутри трясет от страха.

— Тебе же нужна, Шершнев, — выплевываю ему в лицо. — Если ты не в состоянии мне помочь, значит, нет смысла быть с тобой. Я тебе нужна, а не ты мне. Последнее предупреждение, Олег. Прекрати надо мной издеваться, или больше нас не увидишь.

Гнев в его взгляде подобен взрыву сверхновой. Меня бросает в ледяной колодец, из которого не выбраться.

В панике не успеваю спастись бегством. Твердые пальцы обхватывают шею, и все тело пронизывает ужас. Первобытный, жуткий. Тону в бесконечной темноте, царапаю его запястья, чтобы освободиться и вырваться из плена.

Кажется, воздух больше не поступает в легкие, но я чудом дышу полной грудью. Жду удара или боли, однако их тоже нет.

Шершнев просто держит за шею, а мне хочется сбежать от него на край света.

— Не много ли на себя берешь, любимая? — рявкает, и я вижу, как раздуваются его ноздри. — Забыла, с кем связалась?

— «Пожалуйста, Олег. Мне больше не к кому обратиться. Я сделаю все, что ты скажешь», — пищит Шершнев, пародируя мой голос. — Забыла?

Закрываю глаза, глубоко дышу.

Вдох через нос, выдох ртом. Медленно, чтобы не расплакаться. Губы предательски дрожат. Из-под отекших век вот-вот брызнут слезы.

Рука исчезает. Хватаюсь за шею и судорожно тру пострадавшее место. На ней удавка, а ее конец у Шершнева. Отступаю, но все равно нахожусь в уязвимой зоне. Он нависает надо мной грозной тенью, вжимает в край стола.

Широкие ладони обрушиваются на столешницу по обеим сторонам от меня. Мечусь, как бабочка под стеклянным куполом, но везде натыкаюсь на Шершнева.

— Не слышу! — орет, а я пугаюсь его голоса.

— Не-ет, — шепчу, задыхаясь от накрывающих рыданий.

— Кто кому нужен?!

— Ты мне нужен, — всхлипываю и прижимаю ладони ко рту.

Больше не сдерживаю слез. Они прорываются сквозь плотину, пробитую Шершневым.

Он все сломал.

Неконтролируемый поток горечи и сожаления рвется из изнутри, болезненная судорога сводит тело. Оседаю на пол, притягиваю к груди колени. Прячу за ширмой волос лицо, съеживаюсь. Влажные соленые дорожки стекают по голой коже, пока я одергиваю свитер.

Я лепила из Олега монстра, но не подозревала, что он им уже является.

— Лена, — тихий голос Шершнева напряженно звенит рядом, а я мигом сжимаюсь и уклоняюсь от него. — Лен, пол холодный.

— Уйди, — постанываю я сквозь всхлипы и крепче сжимаю руки. — Пожалуйста.

Не слышу шагов, но мне плевать. Эмоции захлестывают с головой. Выходят из меня вместе со слезами, чтобы принести чувство облегчения.

Выпрямившись, я откидываюсь назад. Ножка стола служит опорой и не дает упасть. Боковым зрением замечаю Шершнева. Он сидит точно так же, только складывает руки на коленях и запрокидывает голову. Весь растрепанный рассматривает фиолетовую поверхность кухни.

— Я звонил Семену Вениаминовичу, — Шершнев прикусывает губу и опускает взгляд. —  Когда узнал, что произошло.

Вены на его шее набухают от напряжения. Тряхнув волосами, отгоняю подальше шепот невысказанных обид.

— Зачем?

— Хотел помочь, как в прошлый раз, — бесцветным голосом выдает Шершнев.

Я не уверена, что он понимает, о чем говорит. Замираю, чтобы не спугнуть огонек внезапного доверия. А он молчит так долго, будто больше не заговорит.

— В прошлый? — осторожно подталкиваю к продолжению и обращаюсь вслух.

— Да, — не смотрит на меня, лишь кивает своим мыслям. — Он бы никогда не принял помощь просто так. Твой отец много для меня сделал. Всему научил, Лен. Я бы не оставил его в беде.

Не верю своим ушам. Я никогда не лезла в дела отца. Мне известно, что они работали вместе. И то из-за сложившейся ситуации.

Но именно сейчас Шершнев приоткрывает дверь в мир, который всегда ревностно охраняет. Боюсь упускать момент.

— Поэтому он передал тебе акции? — цепляюсь обеими руками за показавшийся тонкий хвостик огромного клубка тайн.

— Да, — шепчет и заторможенно моргает. — Я уговорил его оставить тридцать процентов тебе.

— И тогда папа предложил тебе меня? — ошалело распахиваю рот.

Не может быть.

Отец бы так не поступил. Никогда. Он не такой.

Шершнев слегка улыбается и отрицательно машет головой.

— Нет, — зарывается пальцами в волосах, затем отмахивается. — Я пообещал позаботиться о тебе.

Хмурюсь, кусаю губу, судорожно соображаю.

— Подожди. Стоп. Получается, что откажись я… — слова застревают в горле.

— Да, Лен. Не пойди ты со мной на сделку, я бы все равно помог твоему отцу.

— Но ты же говорил…

Хлопаю ресницами, всматриваюсь в красивые черты. Он погружен в свои мысли так глубоко, что до него не добраться без специального снаряжения. Чувствую себя дайвером, у которого кончается кислород перед долгожданной целью на огромной глубине.

— Я тебя обманул, — огорошивает Шершнев и пожимает плечами.

Всматриваюсь в его лицо. Отворачивается, лишает шанса рассмотреть что-либо.

— Твоя мать не в курсе наших договоренностей с Семеном Вениаминовичем. Я просил его не раскрывать подробности. Понаблюдав за нами, она сама сделала выводы, которые были мне на руку. Рассчитывал…

— Постой, — сжимаю пальцы до громкого хруста. — Подожди, Олег, я не понимаю. Зачем я нужна тебе? Если ни компания, ни акции тебе ни к чему.

— Уже неважно, — грубо пресекает дальнейшие расспросы Шершнев. — Остановимся на том, что я чудовище и у меня полно больных фантазий.

Поднимается на ноги, а внутри меня сжимается клубок волнений. Верткий хвостик взаимопонимания выскальзывает из моих рук и исчезает за привычной маской Шершнева. Обреченно вздыхаю и встаю следом.

— Я бы помог Семену Вениаминовичу снова, но ему нечего мне предложить взамен. Для чужого человека, по его мнению, я и так сделал слишком много, — хмыкает и направляется в коридор. — Если тест ДНК подтвердит отцовство, то мы распишемся, и я решу волнующий нас обоих вопрос на правах члена семьи.

Всю поездку молчим.

Односложные вопросы да ответы. Клюю носом, то и дело отключаюсь, как только пересаживаюсь. Шершнев заметно нервничает, пока внимательно слушает объяснения про тестирование от молоденькой девушки на ресепшене. Напряженно кивает, мнет в руках выданную брошюру.

В голове крутится вопрос: какого результата он ждет?

— Он твой, — шепчу перед тем, как войти в процедурный кабинет.

— Надеюсь, — задумчиво тянет и швыряет в мусорку замусоленный лист.

Его слова придают сил. Словно меня, как севший аккумулятор, подключают к сети. Вместо тревожных предупреждений на дисплее горит зеленый индикатор заряда.

Почему-то мне важно, чтобы он хотел нашего ребенка. Или мне, как девочке, выросшей в любви и взаимопонимании, сложно представить иную модель отношений.

У нас, правда, нет ни того ни другого, но есть шанс, что малыш вырастет в любви обоих родителей.

Внимательно наблюдаю за тем, как моя кровь наполняет пробирку. Настоящая магия. Будто эта красная жидкость не принадлежит мне. В ней ДНК Шершнева, что плотно переплетается с моим.

— Вы какая-то бледная, — щебечет медсестра, как только я шагаю к выходу.

— Не выспалась.

Больше ничего не откладывается в голове. После бессонной ночи веки слипаются, словно по ним хорошенько прошлись суперклеем. Отключаюсь, стоит затылку коснуться подголовника в автомобиле Шершнева, и прихожу в себя, когда он тянет меня за руку.

— Давай, Лен, вставай, — ласково гладит по волосам, цепляет щеку, пока я вяло сопротивляюсь и уношусь обратно в царство Морфея. — Здесь скользко, я тебя уроню.

— Еще минуточку, — ежусь от ворвавшегося в салон холодного воздуха. — Только дверку прикрой.

— Мне нужно на работу.

Притворно хныкаю и отрицательно машу головой.

Какая работа? У меня здесь космические войны между кланом грозных кроликов и огненных овец. Одни громко блеют, протестующе заворачиваются в красные туники, а другие смешно дергают носиками и фырчат что-то про ценный мех.

— Ты же их предводитель, — бурчу сквозь сон. — Главный кролик в стаде. Подождут.

Тянусь к дверной ручке, но Шершнев мешается. Наклоняется, перегибается через меня, укрывает собой от сквозняка. И я снова улетаю в самую гущу событий.

— У меня для тебя что-то есть, — он отстегивает ремень, пока главарь кроликов размахивает длинной морковкой.

Зеваю и потягиваюсь, затем хватаюсь за него. Его пальто влажное и холодное, но мне все равно становится теплее. Любопытство шаловливо подталкивает в спину. Вглядываюсь в расслабленное лицо Шершнева сквозь опущенные ресницы.

— Что? — тру глаза, пока он помогает мне выбраться наружу, прогоняя изображение радикально настроенной овцы.

— До дома дойдем — увидишь, — пыхтит в попытках поставить меня на ноги.

— Там что-то вкусненькое?

— Возможно, — Шершнев со смехом подхватывает меня под локоть. — Пойдем скорее.

— Только я не люблю сладкое, — грозно щурюсь, затем останавливаюсь на месте, как вкопанная.

— Я помню, — обреченно закатывает глаза Шершнев и тянет вперед.

— И острое.

— Хорошо.

— Копченое тоже. Мне нельзя.

— Лена, иди уже.

— Ладно, — наваливаюсь всем весом на него. — Веди меня, мой властелин.

Засыпаю два раза по пути и на пороге. Шершнев ругается, но смысл его слов не доходит до моего сознания. Сквозь полудрему вижу, как он стягивает с меня сапоги и подбирает с пола брошенную верхнюю одежду.

Путешествие до дивана вышибает из памяти. Обнаруживаю себя лежащей под мягким пледом и переодетой в новенькую голубую пижаму.

— Поешь, когда проснешься, — увидев, что я открыла глаза, говорит Шершнев и поднимается с корточек. — Там доставка из ресторана приехала. Набор блюд сразу на весь день. Микроволновка работает, так что разогреешь.

— Транжира, — давлю зевок и с удобством устраиваюсь на мягком ложе. — Лучше бы в супермаркет заехали.

Брови Шершнева удивленно летят вверх.

— Задумала меня отравить?

— Быстрее своим ядом захлебнёшься, — обиженно бубню, утыкаюсь носом в подушку, и закрываю глаза. — Я прогрессирую в готовке: мама с папой хвалят. Сначала все горело, конечно, но я быстро учусь. Только кролики не даются. Ты знал, какие у них сильные лапы? Такие мощные и пушистые …

Не разбираю, что говорю. Разум плещется в неге, а я нежусь в лучах солнца, которое пробивается сквозь щели между шторами. Еще очень рано. Скоро в это время будет уже темно. Улыбаюсь ласковой теплоте и разливающему внутри спокойствию.

Мы в безопасности, малыш.

— Лен, — голос Шершнева перемешивается с приятными ощущениями, и я невольно тянусь к нему.

— М-м?

— Я уехал, — напряженно звенит в тишине.

Он где-то рядом со мной. Лень открывать глаза, но я все равно чувствую его присутствие каждой клеточкой. Слышу, как он садится рядом под легкий скрип дивана и ощущаю хриплому дыханию на своем лице.

— До вечера, — машу ладонью перед собой. — Я сплю.

— Ты делаешь все, что я скажу, — неожиданно раздается следом.

Со стоном закрываю глаза ладонью.

— Конечно, Шершнев. Уговор такой. Или сделка, как ты говоришь. Я делаю все, что ты хочешь в обмен на помощь.

Дыхание Олега перемещается на шею. Вздрагиваю, когда мягкие губы касаются распаленной кожи и будоражат стаю мурашек.

— Лежи смирно, — раздается вместе с прохладным потоком воздуха.

Олег дует на пульсирующую венку.

Выгибаюсь ему навстречу. На кончиках пальцев колко пляшет желание прикоснуться к нему. Так и тянет зарыться в светлые волосы, очертить ладонями сильные плечи, ощутить стальные мускулы под мягкой черной рубашкой.

Сон смешивается с реальностью, и я тону в неповторимом водовороте блаженства.

Прямо как в рекламе «Баунти».

В ушах шумит штормовое море, когда Шершнев цепляет зубами линию челюсти. Растекаюсь вязкой патокой в его руках. Каждый поцелуй в шею обжигает кожу до ярких вспышек в глазах, пока я плавлюсь от его внезапной нежности. Она окутывает меня с головой, пробирается в вены и ароматными цветами распускается в сердце.

Он создан творить.

Лепить, рисовать, писать. Делать из меня новую, совершенно незнакомую мне, но безумно привлекательную Лену. Музыка пронизывает всю его жизнь. Чувствую, как в душе рождается новая неповторимая мелодия.

От прикосновений Шершнева внутри все сжимается до невыносимого хруста. Он дразнится, притягивает к себе, забирается под пижамную кофту и пробегает пальцами вдоль позвоночника. Прижимаюсь к нему, но он не дает себя коснуться.

Судорожно хватаю ртом воздух и хнычу, когда Шершнев вновь отталкивает мои руки:

— Почему тебе можно, а мне нельзя?

В черных зрачках пляшут чертики в огненных шапочках. Кончики их хвостов искрятся изумрудным блеском, когда Шершнев замирает в миллиметре от моих губ и хрипит:

— Потому что я так сказал.

Внизу живота растет огненный шар. Грудь разрывает от противоречивых желаний. Хочу его до безумия: пусть берет, как ему нравится. Но в то же время жажду взять верх и перетянуть одеяло на себя.

Призывно облизываю губы.

Дай мне ураган.

Тот, что столкнул нас в безумном танце при первой встрече. Крышесносный, выжигающий кислород, сметающий все на своем пути.

— Олег, ты жесток. Я соскучилась, — извиваюсь в его руках от нарастающего желания.

— Прости, — Шершнев внезапно отстраняется.

Хватаю ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. Широкая ладонь скользит по шее, а в его взоре тлеют угольки сожаления.

— Я тебя не трону, — гладит пульсирующие следы нашей недавней ссоры.

Инстинктивно подтягиваю колени, кутаюсь в плед. Стараюсь, чтобы это не выглядело бегством, но слишком поздно. Он меняется в лице и расстроенно качает головой. Образ тускнеет, словно по нему проводят ластиком.

— Никогда, Лен, чтобы ты не натворила, — говорит Шершнев с нескрываемым сожалением. — Испугалась?

— Кого? Тебя? — фыркаю, а сама сбрасываю призрачную паутину подступившего страха. — Еще чего.

— И ты меня не ненавидишь?

— Это спорный вопрос, — вытягиваю губы трубочкой. — Если исключить красные черевички, твое ужасное поведение вчера, утром и, дай подумать, примерно всегда, то ты приятный парень.

— Спасибо за комплимент, — язвит в ответ. — Ты тоже ничего, когда спишь зубами к стенке.

Недовольно цокаю.

— Вот же! Не выдерживаешь ты, Шершнев, даже получаса. А такое было многообещающее начало.

— Продолжим после результатов теста, — обрубает и поднимается на ноги под скрип дивана.

Разочарованно бью кулаком по подушке, затем укладываюсь на нее и пристраиваю сложенные ладони под щекой. Звон ключей и шарканье подошвы действуют, как снотворное. Меня отключает в тот же миг, когда щелкает замок.

— Поцелуй меня.

Недоуменно распахиваю глаза. Запыхавшийся Шершнев стоит передо мной. Вижу мокрые волосы, влажный шарф и холодные руки, которые касаются моего лица.

Это сон?

Перед глазами все расплывается. Теряюсь, поскольку не понимаю, что происходит. Возбуждение трепещет в груди, обращается в сотню несчастных мотыльков. Они рвутся наружу, пока сердце больно колотится об ребра.

Или нет?

Протест замирает на кончике языка. Перепады настроения Шершнева мне не по душе. Достаточно моих. Но сейчас это неважно. Если протяну еще минуту, то чертовы мотыльки разорвут меня в клочья.

К черту.

Сама этого хочу.

От долгожданного поцелуя сносит крышу. Несчастные насекомые разлетаются по всему телу, вгрызаются во внутренности, щекочут маленькими крылышками. Мое мягкое прикосновение к его губам сметает его напор. Он врывается в рот, скользит по нутру языком, цепляет мягкую плоть зубами.

— Убедила, — Шершнев отстраняется, и я бесформенной кучей валюсь на диван.

Мотыльков не остается. Они обращаются в пепел, когда долетают до долгожданного огня. Я выжата как лимон. Сердце с волнением сжимается, и я даю себе внутренний подзатыльник.

Нельзя терять голову. Шершневу плевать: на меня, мои чувства и на все мои мысли. Он заботится только о малыше. Иначе бы сразу объяснил, что за черевички я видела в его квартире.

А я…

Просто хочу спать.

— В чем?

Задаю вопрос без надежды на ответ. Смотрю на него из-под опущенных ресниц и вижу, как его грудь часто вздымается.

— В том, что будешь послушной, — дергает головой Шершнев, поправляя волосы. — До вечера, Лен.

Ноутбук, мои вещи и продукты на месяц курьер доставляет после обеда. К тому времени я с трудом продираю глаза. Решаю поваляться еще немного, как только человек в желтой форме исчезает, но раздается новый звонок.

Обмотавшись пледом, с сожалением поднимаюсь с дивана, распахиваю дверь и застываю.

Передо мной пошатывается до боли знакомая высокая фигура. В дорогой, но очень грязной одежде и с заляпанной кровью лицом.

— Помоги мне, — шепчет разбитыми губами.

Не успеваю ничего спросить. Со стоном он сползает вниз по дверному косяку и валится на пол.

— Лазарев, ты живой? — склоняюсь над бывшим парнем Кати и осторожно трясу за плечо.

Кажется, что он не дышит. Отдергиваю руку, в панике верчу головой.

Что делать в таких ситуациях? Звонить в скорую? Шершневу?

Сердце — долбящий барабан. С каждой секундой его дробь становится громче, грозит разломать ребра.

Он же приполз сюда. Почему-то.

Хватаюсь за телефон. Смартфон вибрирует в руках, не распознает лицо. Пытаюсь вбить пароль, но не попадаю по цифрам: то камера включается, то фонарик.

А если это сделал Олег?

Зависаю над сенсором. Перед глазами прыгает счастливое папино лицо. Даже не могу разобрать время: экран блокировки расплывается. Слабый стон и следующий за ним громкий кашель срывают с места. Взвизгнув, отползаю со скоростью раненого гепарда подальше и вижу, как Лазарев, ухватившись за ребра, садится.

— Ты что здесь делаешь? — спрашивает и вопросительно приподнимает разбитую бровь над стремительно багровеющим глазом.

Выдыхаю, чувствую, как тяжелый груз, словно мешок цемента, валится с моих плеч.

— Живой.

Лазарев осторожно ощупывает нос и морщится от боли.

— Как видишь. Черт! Опять сломал. Где Олег?

— Зачем пришел? — опомнившись, подскакиваю на ноги и разъяренной фурией перехожу в нападение. — Полз бы сразу в больницу! Там и зашьют, и пришьют, и закопают.

— Недолюбливаю врачей. Спросишь при случае у своей подружки, почему так вышло.

Я и так знаю. Сергей, новый Катин мужчина, владелец собственной клиники и какой-то крутой хирург.

— Весь ковер заляпаешь.

— Какой? — Лазарев с усмешкой указывает взглядом на ламинат. — Его здесь отродясь не было.

— А теперь будет! — упираю руки в бока. — С минуты на минуту жду курьера.

Он хмыкает и, насвистывая что-то себе под нос, скидывает ботинки.

— Вот и помогу его постелить. Раз Олега нет, я быстренько ополоснусь. А ты чайку мне сделай мне, Ленусь.

Ошарашенная его наглостью, смотрю на то, как Лазарев бодро снимает пальто. Держит его двумя пальцами, вытягивает перед собой и с видом дотошной училки придирчиво рассматривает. Причмокивает, затем откидывает испорченную вещь в сторону.

— Н-да, жалко. Новое совсем. Как думаешь, химчистка возьмет?

Хлопаю ресницами, не зная, что сказать. А Лазареву не нужен ни собеседник, ни проводник. Он прекрасно справляется. Уверенно проходит на кухню, открывает с первого раза нужный ящик и вытаскивает коробку с красным крестом.

Аптечка формата девяностых. Я помню, что такие были в глубоком детстве. Лазарев же бодро стягивает резинку и, прошуршав содержимым, вытаскивает несколько пузырьков и запечатанный бинт. Кидает в мою сторону измученный взор, и я с недоумением кошусь на него в ответ.

— У тебя есть ватные диски?

Запрокинув голову, Лазарев протяжно вздыхает, затем выпрямляется и трясет передо мной маленьким целлофановым пакетом.

— У Олега кончились, — поясняет.

Отмираю. Кидаюсь к сумке и быстро выуживаю искомое.

Выхватывает из рук и, кивнув в благодарность, исчезает за неизвестной мне дверью под лестницей.

Через минуту раздается шум воды.  

Вопросы роятся в голове, точно бешеные пчелы. Не жажду общения с Лазаревым, но почему-то беспокоюсь за него.

Мы никогда не дружили. Он встречался с Катей и был лучшим другом Олега. Единственная связь разорвалась в день, когда он влез в наши отношения с Шершневым. Но сейчас, как бы это ни казалось странным, я ощущаю беспокойство. Мне любопытно, что произошло.

Лазарев выглядит очень паршиво.

Отрицать мое волнение глупо.

Поэтому, чтобы занять себя, мчусь на второй этаж за ведром и тряпкой. Грязь, смешанная с кровью и снегом, быстро растянется по дому, а я люблю чистоту. Закончив уборкой, я все же решаю подогреть чайник. После подъема так ничего и не съела.

В очередной раз даю себе мысленный подзатыльник. Обвиняю Шершнева в безответственности, а сама? В больнице сказали, что сегодня придет все необходимое, а я нарушаю режим.

Кладу ладонь на живот и нежно поглаживаю. По всему телу растекается тепло, как будто я иду по нагретому солнцем пляжному песку. Оно обволакивает все тело и тревожный барабан внутри, наконец, умолкает.

Прости, малыш. Папа исправляется, и мама исправится.

Лазарев появляется из ванной комнаты тихо, без всяких заявлений. Молча садится за стол и утыкается в уже остывший чай. Всматриваюсь в побитое лицо. Без кровавой корки оно выглядит лучше, но все равно видны синяки и многочисленные ссадины.

Взор сползает на его руки. Исследует костяшки и тонкие длинные пальцы. Я помню их заляпанными графитом. Сейчас они кажутся идеальными.

— Ты даже не сопротивлялся?

Мой недоуменный взгляд сталкивается с его потухшим.

— С чего ты взяла? Ты просто не видела того парня, — усмехается Лазарев.

Но улыбки в его глазах нет. Они остаются холодными, покрытыми =ледяной коркой. А под ней то и дело мелькает огонек безумия.

Не понимаю, что происходит. Лазарев никогда не был слабаком. Защищал Олега, всегда стоял за себя, но что-то в нем изменилось.

— Твои руки, — киваю. — Ты никого не бил.

— Иногда насилие не выход, — вновь отшучивается и прячется за кружкой.

— Женя, — говорю строго и отставляю в сторону чашку. — Если ничего не скажешь, я вызову скорую.

— Не о чем говорить.

Пожимает плечами.

— Почему ты не защищался?

Смотрим друг на друга в упор. Я — с нажимом, Женя — равнодушно. Чем дольше молчим, тем ярче разгорается странное чувство в глубине темных зрачков. Вижу, как трескается покрывающий их лед, и мне становится страшно.

Кажется, что пламя вот-вот вырвется наружу и выжжет дотла все вокруг.

Но Женя моргает и, вздохнув, отводит взгляд.

— Потому что я никогда не ударю своего отца, Лен.

Александр Самуилович очень любил единственного сына.

На каждом интервью он, человек железной воли и стального характера, нежно улыбался и незаметно прикасался к уголку глаза, стоило заговорить о нем. Он раздувался от гордости, когда речь заходила о его победах, и старательно отстаивал каждое его поражение.

Катя, знакомая с их семьей гораздо ближе, не раз упоминала, как отец Лазарева всячески помогал сыну выстроить достойную жизнь. Ведь тот с самых ранних лет был задействован в бизнесе отца.

Я всегда поражалась, как Лазарев совмещал работу, учебу и оставался душой компании. Он такой легкий и невесомым, как пух наивысшего качества. Веселый, открытый он всегда оставался в центре внимания.

Эдакий образец идеального парня. Лазарев совмещал в себе лучшее.

Его любили все, кроме меня. Потому что я уверена: достижения Лазарева — результат долгого и сложного родительского труда Александра Самуиловича. Он воспитывал сына один, а тот просто пожинал плоды отцовской любви.

Лазарев давно изменился: стал жестче и менее общительным. Не помню этого безумного взгляда ранее. Сравнить его сегодняшнего и прошлого — это два разных человека. Но я думала о нем и его отце так же, пока не узнала правду.

Рассказ Лазарева настолько жуткий, что лоб покрывают бисеринки холодного пота, а тело прошибает озноб. Происходящее не укладывается в голове: то ли Александр Самуилович вымещает на сыне злость на бывшую жену, то ли создает собственный, понятный только ему идеал.

«Он всегда жестоко обращался мамой».

Домашний тиран, настоящий абьюзер, который переключился с любимой женщины на сына, когда тому исполнилось шестнадцать.

«Ты должен стать сильнее, умнее, лучше. Мой ребенок не размазня».

«Ты — будущее. В нем нет места сантиментам. Каждая твоя ошибка — смерть нашего дела».

Он бил его за любой промах в бизнесе. Александра Самуиловича не волновали оценки или состояние, в котором его сын приходил домой. У него отсутствовали запреты, кроме одного.

Ему нельзя ошибаться на работе.

«Бизнес — главное. Живи, как тебе угодно, но наутро встань и закрой сделку».

Чем больше, по мнению Александра Самуиловича, ошибался Лазарев, тем сильнее тому доставалось.

«Никто тебя не полюбит больше меня, сын. Нет никого, кроме меня. Ты нужен только мне. Запомни. Я все делаю ради нашего блага».

— Обратись в полицию, — давлю, пока Лазарев допивает третью кружку чая.

— И разрушить доброе имя отца? — прыскает и ощупывает обработанный мазью фиолетовый глаз. — Змеюшка, это и мое имя тоже. Не забыла?

От его слов меня передергивает. Доброе имя. Неужели оно дороже жизни?

Я считаю, что отношения в семье — дело исключительно кулуарное. Обычно меня не трогают чужие истории и не интересуют. Но сейчас, когда под моим сердцем растет новая жизнь, все изменилось.

Хочется запереть Лазарева здесь и не выпускать до прихода Шершнева. Несмотря на все произошедшее, он не оставит его в беде. Он не такой человек. Если бы знал — вмешался. Сто процентов.

Плохо представляю Шершнева, который закрывает дверь перед лицом избитого Лазарева. Ведь его друг пришел сюда, как к себе домой.

Или я снова заблуждаюсь насчет него?

— Он же тебя убьет, — хватаюсь за голову и нервно тереблю корни волос. — У меня в мыслях не укладывается.

— Если я в третий раз сорву нашу с ним сделку по передаче акций, тогда да, — пожимает плечами Лазарев и болезненно морщится. — Не знаешь, когда вернется Олег?

— Понятия не имею. Подожди, каких акций?

— Тех самых. Номинально у нас контрольный пакет.

— Да, Олег говорил. Ничего не понимаю.

Лазарев моргает, пытается убрать с глаз невидимую пелену. Растирает лицо и шею руками, то и дело кидает на меня косой взгляд. Словно думает, стоит ли мне доверять.

— Зачем я все тебе рассказал? — стонет и ерзает на стуле. — Из того, что я сам понял, Шершнев планировал, что твой отец после выздоровления вернется к делам компании. Ему ни к чему еще один бизнес, он и так выжатый лимон. А я рассчитывал, что вы благополучно сойдетесь и никакой сделки между нами не случится.

— Не влезь ты, так и было бы — язвительно шиплю.

— Придержи яд, змеюшка. За то, что я влез, извинений ты не получишь, — Лазарев зло стреляет взглядом, а я невольно отшатываюсь.

Заметив мой испуг, он скрипит зубами, выпрямляется и демонстрирует открытые ладони. Я с опаской кошусь на него и, убедившись, что Лазарев спокоен, принимаю прежнее положение.

— Я сделал так, как считал нужным, — бурчит и складывает перед собой руки. — Ты не видела Олега после того, как растоптала его перед всеми. А я очень долго находился с ним рядом, пока он не свалил из Москвы в Краснодар. Потом ездил туда, вытаскивал его из наркотической комы. Чего там только не было, Лена.