Без тебя. Любовь длиною в жизнь

Стамбул, 1987 год

Наша группа из двенадцати человек с искусствоведческого и исторического факультетов стоит у ворот крепости Румели Хисары.

Игорь Вениаминович, профессор, который сопровождает нас в поездке на стажировку, человек с лицом уставшего пророка и вечно перепачканным мелом пиджаком, уже полчаса вещает о стратегическом значении этого места для османов. Я слушаю вполуха. Точнее, я пытаюсь слушать, но Стамбул атакует меня со всех сторон, и защищаться бесполезно.

Пряный, густой воздух пахнет морем, жареным мясом и чем-то сладким – возможно, рахат-лукумом, который продают в лавках у подножия холма. Крики чаек смешиваются с призывами муэдзина, и от этого всего у меня внутри что-то щемит и поёт. Я ждала этой поездки пять лет. С тех пор как впервые увидела фотографию собора Святой Софии в старом альбоме отцовского друга. С тех пор как прочла несколько книг Орхана Памука и влюбилась в эту страну заочно.

И мне повезло! Я попала в тщательно отобранную небольшую группу студентов с двух факультетов, которую направили на стажировку в Турцию. Пришлось пройти через такое количество проверок, бесед и наставлений, что у любого отбило бы желание ехать в капстрану.

Но не у меня. Загранпаспорт в потайном кармане сумочки, а я – здесь!

И моя кожа впитывает это солнце, этот ветер, этот крик чаек, и я понимаю, что часть меня уже никогда не уедет из Стамбула.

– Рудина! Вы меня слушаете? – голос Игоря Вениаминовича пробивается сквозь мои мысли.

– Так точно, – автоматически отвечаю я, поправляя на плече тяжёлую сумку с этюдником. – Мехмед Завоеватель построил крепость за четыре месяца, чтобы перекрыть Босфор и ускорить падение Константинополя.

Профессор довольно кивает и возвращается к своим объяснениям. А я снова отключаюсь.

Мы стоим на самой верхней точке крепости. Отсюда Босфор виден как на ладони – серо-голубая лента, по которой снуют паромы, рыбацкие лодки, огромные танкеры. Европа на одном берегу, Азия – на другом. Я смотрю на этот пролив и чувствую, как внутри меня расширяется что-то, чему нет названия.

Я опускаю взгляд ниже.

У старых пушек, вполоборота ко мне стоит молодой мужчина. Сердце неожиданно начинает биться быстрее, ладони потеют. Я не знаю, сколько проходит времени. Может, секунда. Может, вечность. Я просто смотрю на него и не могу отвести глаз.

Он высокий – даже отсюда, сверху, это видно. Широкие плечи, узкие бёдра, длинные ноги в простых светлых брюках. Белая рубашка с закатанными рукавами открывает сильные, загорелые предплечья. Ветер треплет его чёрные волосы, и он не поправляет их – словно не замечает.

Он стоит как человек, который знает, что этот город – его. И в то же время – как человек, который заново открывает его для себя. Он смотрит на Босфор. И в его позе есть что-то… щемящее. Словно он вернулся после долгой разлуки и теперь не может насытиться.

– Рудина, бога ради, что там такого интересного? – Ольга, моя соседка по комнате в гостинице, дёргает меня за рукав. – Профессор уже косо смотрит.

– Извини, – бормочу я, заставляя себя отвести взгляд. – Задумалась.

Ольга что-то говорит о планах на вечер, о том, что надо успеть на базар до закрытия. Я киваю, не слушая. Краем глаза я всё ещё слежу за ним.

Да что со мной такое? Никогда не пялилась на незнакомых парней. А тут прям наваждение какое-то. Да ещё в чужой стране.

Он поворачивается. И теперь я вижу его лицо.

Дышать становится трудно. Чёрные глубокие глаза, как этот Босфор в час заката. Резкие, благородные черты. Тонкий нос, чёткая линия скул, губы, которые сейчас сжаты в спокойную, чуть задумчивую линию. Он красив той красотой, которая завораживает с первого взгляда. Но дело не в правильности черт. Дело в том, что исходит от него. Сила. Уверенность. И одновременно – какая-то мальчишеская, почти уязвимая жадность к жизни.

Ему, наверное, лет двадцать пять – чуть старше меня. Но он кажется взрослее всех мужчин, которых я знала. Словно уже прожил несколько жизней.

Он вдруг вскидывает голову и смотрит прямо на меня.

Я замираю.

Наши взгляды встречаются. На одно бесконечное мгновение. В его глазах – вопрос, удивление, интерес. Я, наверное, выгляжу странно – девушка с дурацким этюдником, застывшая на верхней площадке крепости, с волосами, которые ветер превратил в соломенное безобразие, с раскрасневшимися от солнца щеками.

Я первая отвожу глаза. Сердце колотится где-то в горле.

Игорь Вениаминович, наконец, заканчивает лекцию и объявляет час свободного времени. Мы можем делать зарисовки, фотографии, просто гулять. Студенты разбредаются кто куда. Ольга убегает искать ракурс для фото.

А я поднимаюсь выше. К самой крайней точке, откуда открывается вид, от которого захватывает дух. Каменные ступени здесь старые, стёртые, неровные – за пятьсот лет по ним прошли тысячи ног. Я достаю фотоаппарат – отцовский «Зенит», тяжёлый, с поцарапанным корпусом. Когда-то он подарил мне его со словами: «Лови миг! Жизнь быстротечна, а память – навсегда».

Я навожу резкость. Видоискатель выхватывает кусочек реальности: зубчатые стены, тёмную воду пролива, размытый силуэт азиатского берега в дымке. Щёлк. Ещё щёлк. Ещё.

Мне нужно поймать этот кадр. Тот самый. Чтобы было всё: и камень, и вода, и небо, и это щемящее чувство вечности, которое здесь разлито в воздухе.

Я делаю шаг назад, пытаясь вместить в кадр всю башню целиком. Ещё шаг.

Каблук проскальзывает по краю ступени.

Воздух уходит из лёгких. Мир кувыркается, теряет очертания. Я падаю. Спиной назад. Вниз. В пропасть каменной лестницы.

Сознание сжимается в крошечную точку. Я успеваю подумать только об одном: «Фотоаппарат!». Глупо, но это последнее, что проносится в голове. Папин «Зенит». Сколько снимков Стамбула он уже вместил. Сколько ещё мог бы...

Удар... Но не о камень.

Я врезаюсь во что-то твёрдое, горячее, живое. Меня обхватывают руки. Сильные, стальные, они смыкаются вокруг моей талии, останавливая падение. Фотоаппарат больно бьёт по рёбрам.

Я замираю. Сердце пропускает удар, потом разгоняется в панический галоп.

Тишина. Только ветер. Только чайки. Только гул в ушах.

Я чувствую спиной чью-то грудь. Чьи-то руки всё ещё держат меня, не давая осесть на ступени. Чьё-то дыхание – частое, взволнованное – касается моей макушки.

– Korkma («Не бойся» - прим. автора), – голос низкий, хриплый от напряжения. – Не бойся. Я держу.

Сначала турецкий, который я немного учила по русско-турецкому разговорнику перед поездкой в страну. Потом чистейший английский. Понятный, знакомый по университету. И эти руки. Боже, эти руки.

Я не могу пошевелиться. Не могу вдохнуть. Я боюсь, что если обернусь, то это исчезнет. Что я всё-таки упала, ударилась и теперь лежу на камнях, а это просто предсмертный сон.

– Фотоаппарат… – почему-то говорю я, испуганно.

Мужчина за моей спиной делает короткий выдох – кажется, это смешок.

Я соображаю, что он, скорее всего, не понимает русский. А я не знаю, как сказать по-турецки.

– Фотоаппарат цел. Вы тоже. Хотя могли бы сначала спросить о себе, – продолжает он на английском.

К счастью, английским я владею неплохо, не зря ходила в университете на дополнительные занятия.

Медленно, очень медленно я поворачиваю голову.

Это он.

Мужчина из моих видений на верхней площадке. Стоит вплотную ко мне, всё ещё поддерживая за талию. Его лицо так близко, что я вижу каждую чёрную ресницу, тень от них на скулах. Вижу тонкую белую полоску шрама над левой бровью. Вижу, как расширены его зрачки – от адреналина, от испуга, от того, что только что произошло.

Он быстро дышит, как будто пробежал стометровку. Я чувствую его горячее дыхание на своей коже. Он смотрит на меня. Прямо. Открыто. В его чёрных глазах – смесь тревоги, облегчения и чего-то ещё. Чего-то, от чего у меня внутри всё обрывается.

– Живая? – спрашивает он тихо, и его горячее дыхание касается моего уха.

Я киваю. Говорить не могу.

– Точно?

– Точно.

Он не отпускает.

Мы стоим так посреди каменной лестницы, прижатые друг к другу. Я чувствую жар его тела сквозь легкую ткань своего платья. Чувствую запах – чистый, свежий, с нотками цитруса и ещё чего-то неуловимого, тёплого, мужского. Чувствую, как бьётся его сердце – или это моё так гулко отдаётся во всём теле?

– Вы всегда падаете с крепостей? – спрашивает он иронично. В голосе появляется хрипотца.

– Только когда за мной следят, – выдыхаю я.

Он замирает на секунду. А потом улыбается.

Боже. Эта улыбка. Она меняет его лицо полностью – из серьёзного, почти сурового, оно становится мальчишеским, озорным, тёплым. В уголках глаз собираются лучики морщин. И я понимаю, что пропала. Окончательно и бесповоротно.

– Я не следил, – говорит он. – Я просто… увидел. И не смог отвести взгляд.

Его руки на моей талии чуть заметно дрожат. От напряжения? От того, что только что меня поймал? Или от чего-то другого?

– Может, поставите меня на ноги? – шепчу я.

– Может, не надо? – отвечает он. И снова эта улыбка.

– Татьяна! – визг Ольги режет воздух, как сирена. – Тань, ты где? Ты чего там застыла? Игорь Вениаминович группу собирает!

Я вздрагиваю. Он тоже.

Его руки медленно, неохотно разжимаются. Он отступает на шаг, но не уходит – протягивает руку, помогая мне окончательно выпрямиться, проверить, стою ли я твёрдо.

Я стою. Колени дрожат, но стою. Фотоаппарат висит на шее целехонький. Папин «Зенит» уцелел.

– Тешекюр эдерим («Спасибо» – прим. автора), – с трудом вспоминаю я фразу из разговорника. – Спасибо, вы спасли меня. И фотоаппарат.

– Фотоаппарат я не спасал, – усмехается он.

– Зря. Это подарок отца.

Он смотрит на «Зенит», потом снова на меня. И в его взгляде появляется что-то какая-то теплота. Почти нежность.

– Тогда я счастлив, что спас вас обоих.

Ольга уже бежит по лестнице, размахивая руками. Ещё минута – и она будет здесь.

Мужчина бросает быстрый взгляд через моё плечо – туда, откуда приближается Ольга. И снова смотрит на меня. В его чёрных глазах мелькает что-то похожее на сожаление. И решимость.

– Татьяна, – произносит он. Медленно, будто пробуя моё имя на вкус. – Я Кая. Кая Озкан.

Он протягивает руку. Я вкладываю свою – ладонь у него сухая, горячая, сильная. Он задерживает мою руку в своей. Я не вырываю.

– Вы надолго в Стамбуле?

– На два месяца. Мы на стажировке.

Он кивает, словно что-то прикидывая в уме.

– Завтра в это же время я буду здесь, – говорит он просто. Без тени сомнения. Без вопроса. Как человек, привыкший назначать и получать. – У тех пушек, где вы меня увидели. Приходите. Я покажу вам Стамбул так, как не покажет ни один гид.

Я замираю в нерешительности.

– Я…

– Танька! – Ольга влетает в пространство между нами, запыхавшаяся, сияющая любопытством. – Ты чего застыла? Я уже испугалась! Ты в порядке? А это кто?

Парень отпускает мою руку. Отступает на шаг, но взгляда не отводит.

– Ваша подруга чуть не упала, – объясняет он ровно. – Мне повезло оказаться рядом.

Ольга переводит взгляд с меня на него и обратно. В её глазах загорается охотничий интерес.

– Ой, а вы, наверное, турок? А говорите по-английски... А где вы так научились?

– Оль! – шиплю я, дёргая её за рукав.

Но Кая только улыбается – той самой тёплой улыбкой, от которой у меня подкашиваются колени.

– Учился в Америке. Приятно познакомиться. Берегите подругу, – он снова смотрит на меня. – И помните: завтра. В это же время. Я буду ждать.

Короткий кивок. И он уходит – легко, быстро, растворяясь в толпе туристов, как будто его и не было.

Я смотрю ему вслед. Смотрю, пока белая рубашка не исчезает среди пёстрых платьев и рубашек.

– Танька!!! – Ольга трясёт меня за плечо. – Танька, ты чего? Кто это? Какой завтра? Вы что, встречу назначили? Тань!

Я медленно поворачиваюсь к ней. В голове шумит Босфор. В груди поёт ветер.

– Пойдём, – говорю я. – Игорь Вениаминович ругаться будет.

– Да плевать на Игоря Вениаминовича! Ты мне объясни, что сейчас было? Он красавчик нереальный! Ты что, влюбилась?

– Оль, я не знаю. Я ничего не знаю.

Я сжимаю в руке фотоаппарат и иду к автобусу. Сажусь у окна.

Ольга всю дорогу что-то щебечет – о коврах, о базаре, о том, что надо срочно купить нормальную одежду, потому что в этой в Стамбуле стыдно появляться. Я не слышу ни слова.

За окном проплывают стены Румели Хисары. Башни. Босфор. Небо.

В ушах звучит только его голос:

"Завтра. В это же время. Я буду ждать."

Стамбул, 1987 год
Я вернулся домой.

Шесть лет. Шесть долбаных лет в Штатах, где я учился не потому что хотел, а потому что так надо. Отцу нужно, чтобы наследник знал современный бизнес. Матери – чтобы «отшлифовал манеры». Дед благословил перед смертью: «Ты – будущее рода, Кая. Не подведи».

Я не подвёл. Закончил с отличием. Нахватался связей. Научился улыбаться нужным людям и убивать взглядом ненужных. Вернулся другим человеком – тем, кого они хотели видеть.

Но внутри, под новеньким костюмом от итальянского портного, под маской вежливой уверенности, живёт тот же мальчишка, который рыдал, когда дед впервые привёл его в Румели Хисары и рассказал, как Мехмед Завоеватель брал Константинополь. Тот, кто клялся себе, что никогда не уедет из этого города.

Я уехал. Но я вернулся. И теперь не могу насытиться.

Каждое утро я выбираю новое место. Галатская башня. Айя-София. Рынок специй. И сегодня – снова крепость. Моя крепость. Место, где дедова рука лежала на моём плече, тяжёлая и надёжная, и его голос говорил о величии, о крови, о долге.

Я стою у старых пушек, смотрю на Босфор и просто дышу. Вдыхаю этот воздух – смесь соли, выхлопов паромов, жареных каштанов и чего-то древнего, что живёт в этих камнях. И чувствую, как бетонная плита, которая шесть лет давила мне на грудь, потихоньку трескается.

Здесь хорошо. Здесь я – дома.

Сверху доносится шум – очередная экскурсия. Студенты, судя по говору, иностранцы. Я не оборачиваюсь. Мне всё равно. Пусть смотрят, пусть фотографируют, пусть восторгаются. Этот город принадлежит всем. Но мой – только мне.

Я поднимаю голову на величественные стены и… вижу девушку.

Она стоит на верхней площадке. Среди толпы студентов, судя по всему. Русые волосы, отливающие на солнце золотом. Ветер превратил их в безумный ореол вокруг головы. Она что-то записывает, потом поднимает глаза и смотрит на Босфор.

И в этом взгляде – всё. Весь тот восторг, вся та жадность, которую я сам чувствую. Она не просто смотрит. Она впитывает.

Я отворачиваюсь. Смотрю на Босфор и кричащих чаек. Но внутри чувствую такое же волнение, как на воде передо мной. Нет. Не могу удержаться.

Снова поворачиваюсь и поднимаю голову.

И встречаюсь взглядом с девушкой.

Я забываю дышать.

Секунда. Две. Мы смотрим друг на друга, и я не могу отвести глаз. Она отворачивается первая и исчезает в толпе.

А я стою как дурак, чувствуя, как бешено колотится сердце.

Что это? Просто случайный взгляд? Туристка, каких тысячи?

Я остаюсь внизу, не могу уйти. Сажусь на каменный выступ, делаю вид, что любуюсь видом. А сам краем глаза слежу за толпой.

Они спускаются. Гомонят, щёлкают фотоаппаратами, тыкают пальцами в старые пушки. Экскурсовод, усталый, с мелом на пиджаке, что-то вещает.

Её среди них нет.

Я собираюсь уходить, разочарованный, и тут замечаю движение наверху. Она поднимается выше. К самой крайней точке, где ступени старые и стёртые. Идёт одна, отделившись от группы.

Я медленно поднимаюсь по ступеням, иду туда, проталкиваясь сквозь гомонящую толпу.

Она достаёт фотоаппарат, наводит на башню. Снимает. Ещё. Ещё. Пятится назад, пытаясь поймать какой-то особый кадр. Ещё шаг.

– Осторожно, – шепчу я. Она меня не слышит. Я ускоряюсь, перепрыгивая через несколько ступенек.

Ещё шаг.

И вдруг её нога соскальзывает с края ступеньки, и я вижу, как её тело теряет равновесие.

Сердце останавливается.

Я не думаю. Я не успеваю думать. Одним прыжком я покрываю оставшееся расстояние между нами и ловлю её.

Я смыкаю руки, прижимаю её к себе, вжимаю в себя, чтобы остановить падение. Чтобы не дать ей разбиться об эти проклятые камни.

Мы замираем.

Тишина. Только ветер. Только чайки. Только стук сердца.

Я чувствую своей грудью её спину. Чувствую, как дрожит её тело. Чувствую запах её волос – чистый, свежий, незнакомый. И такой родной, будто я знал его всегда.

– Korkma, – выдыхаю я хрипло. Потом соображаю, что она наверняка не знает турецкий. Перехожу на английский, обычно его понимают все. – Не бойся. Я держу.

Она не шевелится. Молчит. Я чувствую, как бешено колотится её сердце. Или это моё так хочет выпрыгнуть из груди?

Она что-то тихо говорит. Тонко. Испуганно. По-детски. Это русский? Слово похоже на фотоаппарат.

Я выдыхаю. Почти смеюсь. Господи, она думает о фотоаппарате.

– Фотоаппарат цел. Вы – тоже. Хотя могли бы сначала спросить о себе.

Она медленно поворачивает голову. И я вижу её лицо.

Близко. Так близко, что можно разглядеть каждую веснушку на носу. Каждую ресницу. Каждую морщинку на губах, высушенных ветром.

Серые глаза. Нет, серо-голубые. Как небо над Босфором в пасмурный день. Распахнутые, испуганные, но уже загорающиеся чем-то другим. Чем-то, от чего у меня внутри всё переворачивается.

Она красивая. Не той гладкой, отполированной красотой, к которой я привык в Америке. А настоящей. Живой. С этим румянцем на щеках, со спутанными ветром золотистыми прядями, с этим дурацким фотоаппаратом на шее.

– Живая? – спрашиваю я тихо.

Она кивает. Похоже, она понимает английский. Уже легче.

– Точно?

– Точно.

Я не отпускаю. Не могу. Мои руки всё ещё сжимают её талию, и мне кажется, если я разожму их, она исчезнет. Растворится. Окажется сном.

Мы стоим так посреди лестницы, прижавшись друг к другу. Я чувствую жар её тела сквозь летнее платьице. Чувствую, как вздымается и опускается её грудь. Чувствую, что со мной происходит что-то, чему нет названия.

– Вы всегда падаете с крепостей? – спрашиваю я, усмехаясь.

– Только когда за мной следят, – выдыхает она.

Я замираю. А потом улыбаюсь.

Боже, я улыбаюсь. Впервые за долгое время. Впервые с тех пор, как вернулся в этот город.

– Я не следил, – говорю я. – Я просто… увидел. И не смог отвести взгляд.

Это правда. Чистая правда.

Её глаза расширяются ещё больше. Щёки заливаются румянцем – ярким, живым. И я чувствую, как под моими пальцами, на её талии, пульсирует кровь.

Сверху доносится крик. Женский голос выкрикивает её имя: «Татьяна! Тань!»

Она вздрагивает. Я тоже.

– Может, поставите меня на ноги? – шепчет она.

– Может, не надо? – тихо отвечаю я.

Она долго смотрит на меня, потом отстраняется.

– Татьяна, – произношу я медленно, чувствуя, что не могу повторить по звучанию. Пробую имя на вкус. Оно сладкое, как рахат-лукум, и горькое, как турецкий кофе. – Я Кая. Кая Озкан.

Я протягиваю руку. Она вкладывает свою – маленькую, тёплую, дрожащую. Я сжимаю её пальцы. Чувствую, как бьётся пульс на её запястье. В такт моему.

– Вы надолго в Стамбуле?

– На два месяца. Мы на стажировке.

Два месяца. У меня есть целых два месяца.

Я киваю. Решение приходит мгновенно. Я привык принимать решения быстро – этому научил отец. Если хочешь получить – бери. Не раздумывай. Не сомневайся.

– Завтра в это же время я буду здесь, – говорю я. Без вопроса. Как факт. – У тех пушек, где вы меня увидели. Приходите. Я покажу вам Стамбул так, как не покажет ни один гид.

Она открывает рот, чтобы ответить, но в этот момент какая-то девушка влетает в пространство между нами.

– Танька! Ты чего застыла? Я уже испугалась! Ты в порядке? А это кто?

Я отпускаю её руку. Отступаю на шаг, но взгляда не отвожу.

– Ваша подруга чуть не упала, – объясняю я ровно. – Мне повезло оказаться рядом.

Девушка переводит взгляд с Татьяны на меня. В её глазах загорается любопытство. Женское, острое, всё видящее.

– Ой, а вы, наверное, турок? А говорите по-английски... А где вы так научились?

– Оль! – шипит девушка.

Я вежливо улыбаюсь.

– Учился в Америке. Приятно познакомиться. Берегите подругу.

Я смотрю на Татьяну, впитывая каждую черточку – эти глаза, эти губы, эту родинку над бровью.

– И помните: завтра в это же время. Я буду ждать.

Я киваю и ухожу, не оглядываясь.

Спускаюсь по лестнице, выхожу из крепости, сажусь в машину. Завожу двигатель и смотрю на Босфор.

В груди шумит ветер. В глазах – её лицо. В пальцах – тепло её руки.

Я не знаю, кто она. Не знаю, откуда. Не знаю, что будет завтра.

Придёт ли она? Тоже не знаю.

Но я знаю одно: случилось что-то важное. Что-то, от чего внутри включился свет, которого я не чувствовал шесть лет. А может, и никогда.

Дома меня ждут отец с новыми поручениями, мать с разговорами о «подходящих партиях», бесконечные встречи и планы. Жизнь, которую я должен жить.

Но сегодня я позволю себе роскошь думать о ней. О девушке с русыми волосами и глазами цвета Босфора перед штормом.

Завтра я снова приду сюда.

На всякий случай.

Ольга не отстанет. Я знаю это с той секунды, как мы садимся в автобус. Она сидит рядом, сверлит меня взглядом и молчит. Для Ольги молчание – высшая степень пытки. Значит, копит вопросы.

Я прижимаюсь лбом к прохладному стеклу. За окном проплывает Босфор. Тёмный уже, вечерний, с россыпью огней на азиатском берегу. Красиво. Всё здесь красиво до невозможности. До боли.

На коленях лежит «Зенит». Я сжимаю его пальцами и жалею, что не успела сфотографировать этого нереально красивого молодого турка.

– Тань, – Ольга не выдерживает на полпути к гостинице. – Ну рассказывай. Кто это? Что это? Я видела, как вы смотрели друг на друга. Вы там чуть не поцеловались, пока я не подошла!

– Оль, заткнись, – говорю я беззлобно. Устало. – Ничего не было. Я упала. Он поймал.

– Упала? – Ольга округляет глаза. – Тань, ты чего? Сильно?

– Нормально. Ступеньки там скользкие. Засмотрелась на башню и шагнула в пустоту. А он… успел.

Я замолкаю. Перед глазами снова это лицо. Чёрные глаза, расширенные от испуга. Руки, сжимающие меня так, будто я – самое дорогое, что у него было. И голос, хриплый от волнения: «Коркма. Не бойся. Я держу».

– Красивый, да? – Ольга толкает меня локтем. – Я только мельком увидела, но такой… породистый. Дорогой, сразу видно. Не из простых.

– Я не заметила.

– Врёшь.

– Оль, отстань, а?

Я отворачиваюсь к окну. Ольга обиженно замолкает. Надолго её не хватит, я знаю. Но хотя бы десять минут тишины у меня есть.

Десять минут, чтобы прокручивать это снова и снова. Его лицо. Его руки. Его глаза, когда он сказал: «Я просто увидел. И не смог отвести взгляд».

Боже, что со мной происходит? Я всегда считала себя рассудительной умной девочкой. Не из тех, что теряют голову от первого встречного красавчика. У меня учёба, диплом, диссертация в перспективе. Я приехала сюда работать, впитывать, учиться. А не влюбляться в турецких мужчин.

Тогда почему я до сих пор чувствую его ладони на своей талии? Почему внутри, под рёбрами, разрастается что-то тёплое и пугающее?

И самое страшное: завтра.

«Завтра в это же время я буду здесь. Приходите. Я покажу вам Стамбул».

Я не пойду. Конечно, не пойду. Это было бы безумием. Я ничего о нём не знаю. Кто он? Чем занимается? Что у него в голове? Может, он коллекционирует туристок? Может, я для него экзотика из России, и он просто решил развлечься?

Нет. Не пойду.

Автобус тормозит у гостиницы. Маленький семейный отель в районе Султанахмет, где поселили нашу группу. Чисто, скромно, с видом на задний двор. Нам, студентам, больше и не надо.

В номере Ольга сразу включает свет, плюхается на кровать и принимает позу следователя.

– Так. Давай по порядку. Как его зовут?

– Кая, – вырывается у меня раньше, чем я успеваю прикусить язык.

– Кая, – Ольга пробует имя на вкус. – Странные у них имена. Коротенькое такое. Как Кай и Герда из Снежной королевы, – смеётся она. – А дальше?

– Озкан. Кая Озкан.

– И что, он просто шёл мимо и поймал тебя?

– Он… стоял внизу. У пушек. Я его ещё днём заметила, сверху. А потом, когда пошла фотографировать, он, видимо, поднялся следом. И оказался рядом.

– Следил, значит, – Ольга многозначительно поднимает бровь. – Тань, а если это маньяк? Ты в чужой стране, одна, а он за тобой ходит.

– Не говори ерунды. Он учился в Америке, говорит на отличном английском. Одет дорого. И вообще… – я замолкаю.

– Что вообще?

– Он… живой. Настоящий.

Ольга смотрит на меня долгим взглядом. Потом вздыхает.

– Танька, влюбилась ты.

– Ничего я не влюбилась.

– Влюбилась. Я же вижу. У тебя глаза горят, как у кошки на воробышка.

Я отворачиваюсь. Начинаю разбирать вещи, лишь бы занять руки.

– Он завтра звал меня в крепость. Сказал, что покажет Стамбул так, как ни один гид не покажет.

– И ты пойдёшь?

– Нет.

– Совсем нет?

– Оль, ну какая встреча? Я его видела первый раз в жизни. Он турок. Я русская. У нас два месяца стажировки, а потом Москва, диплом, жизнь. Мне случайные романы не нужны. Даже с таким красавцем. И потом я не знаю, что у него на уме.

– С таким красавцем, – эхом отзывается Ольга мечтательно. – А если это не случайный роман? Если это судьба?

– Ты в сказки веришь? – усмехаюсь я.

– А ты нет?

Я молчу. Потому что внутри, в самой глубокой тайне, я очень хочу верить. Очень хочу, чтобы завтра, в это же время, я стояла у старых пушек, а он подходил ко мне и улыбался своей тёплой, мальчишеской улыбкой.

Но я не пойду.

– Ладно, – Ольга машет рукой. – Дело твоё. Но я бы пошла. Хоть посмотреть, что это за птица.

– Ты бы пошла, потому что ты дура, – улыбаюсь я. – А я умная.

– Умная, – фыркает Ольга. – Умные – они несчастные обычно.

Ночью я лежу в темноте, смотрю в потолок и слушаю, как за стеной шумит ночной Стамбул. Где-то лают собаки, где-то поёт радио, где-то смеются люди.

Где-то в этом городе есть он. Кая Озкан. Может, тоже не спит. Может, тоже смотрит в потолок и думает обо мне.

Глупости. Конечно, не думает. У него своя жизнь. Свои дела. А я – просто случайная девушка, на которую он обратил внимание.

Я закрываю глаза. И проваливаюсь в сон, где он снова держит меня в руках, и Босфор шумит где-то далеко-далеко.

Утро встречает меня хмурым небом и голосом Игоря Вениаминовича, который барабанит в дверь:

– Подъём, орлы! Через полчаса завтрак, в девять выезжаем в Айя-Софию!

Я вскакиваю, умываюсь ледяной водой, натягиваю джинсы и свитер. Волосы кое-как закалываю в пучок. Ольга ещё возится с макияжем, хотя куда ей, в собор?

– Ты идёшь? – тороплю я.

– Иди, я догоню.

Я спускаюсь в столовую. Наша группа уже в сборе. За одним из столиков сидит Серёжка Ветров, сокурсник с истфака, и смотрит на меня так, будто я только что сошла с обложки журнала.

Серёжа влюблён в меня с первого курса. Это все знают. Он милый, умный, начитанный, с вечно взлохмаченными волосами и застенчивой улыбкой. Мама говорит: «Хороший парень, надёжный. Из нашей среды. Смотри, Таня, не упусти».

Но когда я смотрю на него, во мне только пустота. Когда он говорит со мной, я думаю о византийских мозаиках. Когда он берёт меня за руку, мне хочется отдернуть. Не могу я заставить себя любить по расчёту, даже по самому хорошему расчёту.

– Тань, привет! – Серёжа пододвигается, освобождая место рядом. – Садись. Тут булочки свежие, я тебе взял.

– Спасибо, Серёж, – улыбаюсь я вежливо.

Сажусь. Ем булочку. Слушаю, как он рассказывает о своих впечатлениях от вчерашней прогулки. А сама думаю о том, что сейчас, наверное, он уже там. В крепости. Стоит у пушек и смотрит на Босфор. И ждёт.

Я не приду. Не сегодня. Не завтра. Никогда.

Потому что это правильно.

– Домой, Кая-бей?

Шофёр открывает дверь, но я отрицательно качаю головой.

– Пройдусь.

Он удивлён, но молчит. Натренирован. В этой семье не задают лишних вопросов.

Я иду пешком. Мне нужно проветриться.

Стамбул вечерний – это отдельная вселенная. Огни, запахи, крики зазывал, паромные гудки. Я люблю это всё до зубного скрежета. Шесть лет в Нью-Йорке я мечтал об этом хаосе. А теперь иду по нему. Но вижу только её.

Как она смотрела на меня снизу вверх, когда я держал её. Испуганно, но без паники. Сразу спросила про фотоаппарат. Смешная. Русская.

У неё такая нежная, бархатная кожа. И глаза…

Я ловлю себя на том, что улыбаюсь, как идиот.

Прохожие шарахаются – богатый псих с блаженной улыбкой. Ну и пусть.

Я закуриваю, опершись на перила моста. Внизу темнеет вода, паромы снуют туда-сюда. На азиатской стороне зажигаются огни.

Завтра она придёт. Я уверен. Она смотрела на меня так, что сомнений быть не может. Придёт, и мы...

А что «мы»? Я ничего о ней не знаю. Сколько ей лет, есть ли у неё кто-то.

Чёрт.

Я выкидываю сигарету в воду и резко разворачиваюсь. Пора домой. Завтра рано вставать.

Особняк Озканов встречает меня светящимися окнами и запахом роз. Мамин сад. Мама, кстати, единственная, с кем здесь можно разговаривать. Но и она вся в отце.

Швейцар у входа, Мустафа, служит нам тридцать лет, открывает дверь. Я прохожу мимо, даже не кивнув. Он что-то бормочет вслед. Плевать.

В своей комнате я расстёгиваю рубашку и падаю в кресло. Закрываю глаза.

И снова – она. Тёплая, пахнущая ветром, доверчиво прижавшаяся ко мне. Её дыхание на моей шее. Дрожь, которая прошла по её телу, когда я сказал «не бойся».

Моё тело реагирует эрекцией. Я матерюсь сквозь зубы.

Шесть лет, когда вокруг ходили полуголые американки, готовые на всё, – и ни одна не заводила так. А эта, в скромном платьице, с этюдником и старым фотоаппаратом, одним взглядом выбила почву из-под ног.

Я иду в душ. Включаю холодную воду. Стою под ней, пока зубы не начинают стучать.

Помогает.

– Кая! – мамин голос из-за двери. – Ужин через полчаса. Отец сказал не опаздывать.

– Да, мам.

Отец сказал, отец приказал, отец решил. Когда это кончится?

Я одеваюсь. Тёмно-синий костюм, свежая рубашка, запонки – дедовские, золотые, с фамильным гербом. Ритуал. В этой семье всё ритуал.
– Кая-бей, – стучит в дверь прислуга. – Вас к телефону.
Спускаюсь в холл, беру трубку.

– Э, Кай, – орёт в трубку Керем. – Мы в «Reina» собираемся, давай подтягивайся. Девки, музыка, всё пучком.

– Не хочу.

– Ты чего? С Америки вернулся – и в монахи? Давай, выходи.

– Керем, отвали.

Я кладу трубку. Через минуту он перезванивает.

– Ты чего такой дерганый? Случилось что?

– Ничего не случилось. Просто не хочу никого видеть.

– О, понял, – тянет он. – Баба. Точно баба. Кто она?

– Отвали, я сказал.

– Ну смотри. Если что – приезжай. Даже если в три ночи.

Керем – хороший друг. Но ему не понять.

Как объяснить, что я, который никогда не терял голову, который в Штатах менял девчонок как перчатки, который знал, что женитьба – это вопрос бизнеса, вдруг намертво залип на незнакомой туристке?

В столовую спускаюсь ровно в восемь. Отец уже сидит во главе стола. Мать справа. Место слева пустует. Там сидел дед. Теперь пустота напоминает, что мы все смертны.

– Ты вовремя, – роняет отец. Для него это высшая похвала.

Я сажусь. Прислуга начинает разносить еду. Долма, кебаб, овощи. Мать ест молча, опустив глаза.

– Я говорил сегодня с Ахмет-беем, – говорит отец между ложкой супа и куском мяса.

Я внутренне напрягаюсь. Ахмет-бей – его старый партнёр. Текстиль, фабрики в Бурсе, связи везде. Если отец говорит о нём, значит, что-то серьёзное.

– У него дочь, Элиф. Двадцать два года. Образование в Швейцарии. Скромная, красивая, из хорошей семьи.

Я продолжаю жевать. Делаю вид, что это меня не касается.

– В субботу они приглашены на ужин. Ты будешь.

– Я занят.

Отец поднимает глаза. В них холод.

– Чем же?

– Встреча с друзьями.

– Отмени.

Я откладываю вилку.

– Отец, мне двадцать пять. Я не мальчик, чтобы меня водили на смотрины.

– Ты мой сын, – говорит он спокойно. – И ты женишься на той, на ком скажу я. Ахмет-бей – мой партнёр. Его дочь – подходящая партия. Вы познакомитесь. Если понравитесь друг другу – через полгода свадьба. Вопрос решён.

– А если не понравимся?

Он усмехается.

– Понравитесь. Она воспитана правильно. Ты тоже. Найдёте общий язык. А любовь... – он машет рукой. – Любовь придёт потом. Или не придёт. Не в этом счастье.

Я смотрю на мать. Она по-прежнему не поднимает глаз. Она вообще не имеет голоса в этом доме.

– Я не пойду, – говорю я тихо.

Тишина. Такая, что слышно, как тикают старые часы в углу.

– Что ты сказал?

Отец откладывает приборы. Медленно. Аккуратно.

– Я сказал, что не пойду на этот ужин.

– Кая, – мать поднимает голову. В её глазах испуг. – Кая, не надо...

– Замолчи, – бросает отец, даже не глядя на неё.

Она застывает. Опускает глаза. Исчезает.

Я чувствую, как закипает кровь. Сколько можно? Сколько можно видеть, как мать превращается в тень?

– Ты пойдёшь, – говорит отец. – Ты сядешь за стол. Ты будешь вежлив с Элиф и её отцом. А потом ты на ней женишься. Потому что так надо. Потому что ты – Озкан. Потому что наш род не кончится на тебе.

– А если я не хочу?

– Хочешь. Ты просто ещё не понял.

Он возвращается к еде. Разговор окончен.

Я сижу, сжимая вилку так, что она гнётся. Хочется швырнуть её в стену. Хочется перевернуть этот чёртов стол. Хочется заорать так, чтобы лопнули стёкла.

Но я молчу.

Потому что он прав. Потому что я – Озкан. Потому что я никогда не буду свободным.

После ужина я вылетаю в сад. Воздух здесь другой – пахнет мамиными розами, влажной землёй, покоем. Натыкаюсь на ведро с садовым инвентарём. С размаху – пинок. Ведро летит, рассыпая совки и секаторы по дорожке.

– Кая-бей? – из тени выходит садовник, старик Хасан. – Что-то случилось?

– Ничего, Хасан. Извините.

Я наклоняюсь, собираю инвентарь. Хасан смотрит с сочувствием. Он здесь сорок лет, он всё знает. Видел моего отца молодым, видел деда. Видел, как из этого дома уходит жизнь.

– Тяжело, да? – спрашивает он тихо.

– Тяжело, Хасан.

– Ничего, – он качает головой. – Ты сильный. Прорвёшься.

Легко сказать.

Я сажусь на скамейку в глубине сада. Смотрю на небо. Звёзд не видно – город засвечивает. Но где-то там они есть. И где-то есть другая жизнь, где можно самому выбирать.

Выхожу из сада, не оборачиваясь. Шофёр удивлён, но молча заводит машину.

– В «Reina».

Клуб гремит музыкой, мигает огнями, пахнет потом и дорогими духами. Керем встречает меня у входа с двумя бокалами.

– О, явился! Пей давай, догоняй.

Я залпом осушаю бокал. Заказываю ещё. Потом ещё.

Девушки висят на руках, что-то щебечут, смеются. Одна, блондинка с накачанными губами, пытается залезть ко мне на колени. Я отодвигаю её.

– Э, ты чего? – Керем удивлён. – Совсем с катушек слетел?

– Не хочу.

– Слушай, – он отводит меня в сторону. – Колись. Кто она?

– Никто.

– Врёшь. Я тебя знаю. Только из-за бабы можно так морду воротить от лучших шлюх Стамбула.

Я молчу. Пью.

– Русская? – догадывается Керем. – Я слышал, ты днём в крепость попёрся. Там сейчас полно русских студентов. Она оттуда?

– Отвали, Керем.

– О-па, – он довольно ухмыляется. – Попал наш Кая. Ну ничего, завтра отоспишься – и как новенький. Бабы – они все одинаковые.

– Не все.

Керем смотрит на меня внимательно.

– Слушай, если реально зацепило – вали к ней. Чего ты тут с нами киснешь?

– Завтра, – говорю я. – Завтра.

Мы пьём до трёх ночи.

Утро. Голова раскалывается. Солнце в глаза.

Я встаю, пью воду, ледяной душ. Прихожу в себя.

Завтрак пропускаю. Выскальзываю из дома, пока отец не поймал. Машину веду сам.

В крепости людно. Туристы, студенты, гиды с флажками. Я поднимаюсь к старым пушкам, встаю на вчерашнее место.

Смотрю на Босфор. Курю. Жду.

Час. Два. Три.

Солнце печёт нещадно. Я снимаю пиджак, вешаю на плечо. Покупаю воду в ларьке. Возвращаюсь.

Её нет.

Четыре часа. Пять.

Крепость пустеет. Экскурсии уходят. Начинает темнеть.

Я стою у пушек, сжимая в руке пачку сигарет, и смотрю, как гаснет свет над Босфором.

Она не пришла.

Внутри – пустота и злость. На себя, на неё, на отца, на весь этот чёртов город.

Я спускаюсь к машине. Сажусь за руль. Хочется вмазать по рулю, пробить его к чёртовой матери. Но сдерживаюсь.

Выезжаю на набережную. Жму на газ. Машина летит, ветер свистит в открытых окнах. Плевать на штрафы, плевать на полицию. Пусть догоняют.

Врываюсь в дом.

В гостиной отец читает газету. Мать вяжет в кресле.

– Ты поздно, – роняет отец.

– Я вообще могу не приходить.

– Кая! – мать поднимает глаза.

– Что – Кая? – рявкаю я. – Что вы все от меня хотите?

– Остынь, – отец откладывает газету. – Сядь.

– Не сяду.

– Сядь, я сказал.

Мы смотрим друг на друга. Я тяжело дышу. Он спокоен, как удав.

– Ты не нагулялся в Америке? – спрашивает он тихо. – Не натрахался с американками? Не наигрался в свободу?

– При чём здесь это?

– При том, что жизнь – не игра. Ты – мужчина. Ты – наследник. У тебя есть обязанности. Чем быстрее ты это примешь, тем легче тебе будет.

– А если я не хочу быть наследником?

Отец встаёт. Подходит ко мне. Вблизи он ещё страшнее – седой, жёсткий, с глазами, в которых нет ни капли жалости.

– Ты – Озкан, – говорит он раздельно. – Другого выбора у тебя нет. Ты можешь пить, гулять, трахать кого хочешь. Но женишься ты на той, на ком скажу я. Это не обсуждается.

Он уходит. Мать смотрит на меня с болью.

– Кая, сынок...

– Оставь, мама.

Я поднимаюсь к себе. Захлопываю дверь так, что штукатурка сыплется.

Сижу в темноте. Сжимаю кулаки.

Она не пришла. Элиф эта. Отец. Клетка.

Всё в кучу.

Падаю на кровать, не раздеваясь.

В голове – только её глаза. Только её испуганный шёпот: «Фотоаппарат...»

Завтра я пойду снова. И послезавтра. До конца её стажировки.

Потому что я не привык проигрывать.

Спустя три дня

Три дня я вру себе.

Три дня я просыпаюсь с мыслью: «Ты всё правильно сделала». Три дня я ложусь спать и вижу его лицо. Чёрные глаза, в которых плещется Босфор. Руки, которые держат меня так, будто я – самое ценное, что было в его жизни.

Ольга молчит, но я чувствую её взгляды. Она ждёт, когда я сломаюсь. Не дождётся.

Сегодня у нас очередное посещение чудес Стамбула – Цистерна Базилика.

Игорь Вениаминович, как всегда, в ударе.

– Цистерна Базилика, – вещает он, пока мы спускаемся по каменным ступеням вниз, в сырость и полумрак. – Построена в VI веке при императоре Юстиниане. Вмещала до ста тысяч тонн воды. Предназначалась для дворца и окрестностей на случай засухи или осады.

Я слушаю вполуха. Сырость пробирает до костей, хотя на улице июльская жара. Здесь, под землёй, свой климат – влажный, прохладный, древний.

– Тань, смотри, – Ольга дёргает меня за рукав. – Красотища-то какая!

Я поднимаю голову и замираю.

Огромный зал уходит в темноту. Ряды колонн – ровных, стройных, как солдаты на параде. Они уходят вдаль, теряются в сумраке, и кажется, что нет им конца. Снизу, из воды, бьёт мягкая подсветка – оранжевая, жёлтая, красноватая. Колонны отражаются в водной глади, и создаётся впечатление, что мы стоим на границе двух миров – реального и зеркального.

Капли падают с потолка. Где-то журчит вода. Тишина здесь особая – влажная, плотная, живая.

Подходит Сергей.

– Нравится? Смотри, какая красота.

– Красота, – киваю я.

– Тань, дай я тебя сфоткаю, – Серёжа тянет руки к фотоаппарату.

– Не надо.

– Ну Тань...

– Серёжа, отстань.

Он обижается и отходит. Ольга провожает его взглядом и фыркает.

– Носится как с писаной торбой. Тань, а если тот, турок, реально ждёт тебя каждый день?

– Не ждёт.

– Откуда ты знаешь?

– Оль, ну какие встречи? – я разворачиваюсь к ней. – Что я ему скажу? Здравствуйте, я ваша тётя? Я здесь на два месяца, потом уеду в Москву, и всё. Зачем это всё?

– Затем, что он красивый. Затем, что ты глаз отвести не могла. Затем, что жизнь одна.

– Ты прямо философ, – усмехаюсь я.

– Я реалист. Если бы мне такой принц назначил встречу, я бы побежала. А ты тут строишь из себя неприступную крепость.

Я молчу. Смотрю на город.

– Тань, – Ольга толкает меня локтем. – Смотри, вон там, кажется, твой стоит.

Я дёргаюсь, чуть не роняю «Зенит». Сердце ухает в пятки.

– Где?

– Да шучу я, шучу, – Ольга ржёт. – Ой, не могу, видела бы ты своё лицо.

– Дура.

Я отворачиваюсь, но поздно. Сердце колотится где-то в горле. Дура, дура, дура. Сама себя выдала.

Вечером мы идём в какое-то кафе, которое нашёл Макс. Вид на Босфор, свечи и музыка. Я сижу, ковыряюсь в тарелке и слушаю вполуха, о чём говорят ребята.

– ...а я ему говорю: это Византия, понимаешь, Византия! А он: какая разница, всё равно турки всё застроили...

– Турки, кстати, нормальные. Я вчера на базаре торговалась, так меня один чуть не уговорил ковёр купить...

– Олька, ты бы ещё верблюда купила...

Я улыбаюсь. Хорошие они, ребята. Свои. Надёжные.

Но внутри – пустота. Такая, что хоть вой.

Серёжа снова садится рядом. Кладёт руку на спинку моего стула. Слишком близко. Я чувствую его дыхание, и меня передёргивает.

– Тань, давай завтра вечером погуляем? Вдвоём? Я такое место нашёл... Там виды – обалдеть.

– Серёж...

– Просто погуляем, – торопится он. – Я ничего такого. Просто хочу побыть с тобой.

Я смотрю на него. Хороший парень. Добрый. Умный. Влюблённый. Мама была бы рада.

– Серёж, извини. Не могу.

– Почему?

– Просто не могу.

Он сникает. Отодвигается. До конца вечера молчит и смотрит в тарелку.

Я чувствую себя последней сволочью. Но ничего не могу с собой поделать.

Потому что перед глазами – не он. Потому что внутри – не он. Потому что все мысли – о том, кто, может быть, стоит сейчас у старых пушек и смотрит на тёмный Босфор.

Мы возвращаемся в отель поздно. Ольга сразу вырубается, даже не раздевшись. А я сижу на подоконнике, смотрю на ночной город и курю в форточку.

Завтра. Завтра новый день. Новые лекции, новые мечети, новые мозаики. Новая жизнь, в которой нет места случайным встречам.

Говорят, от любви лекарство – время. Значит, у меня впереди полтора месяца Стамбула и целая жизнь, чтобы забыть.

Я залезаю в кровать, закрываю глаза и проваливаюсь в сон, где он снова держит меня в руках и шепчет: «Korkma. Не бойся».

Неделю спустя

Неделя. Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов, из которых половину я торчу в этом чёртовом особняке, а вторую половину – в крепости.

Она не приходит.

Я уже изучил расписание всех экскурсий. Знаю, когда привозят японцев, когда немцев, когда американцев. Русских студентов я вижу часто – они шастают по крепости группами, человек по десять, с этим усталым экскурсоводом в меловом пиджаке.

Но её среди них нет.

Я даже хотел подойти к сопровождающему, спросить про неё. Вовремя остановил себя. Что я скажу? Здравствуйте, я тут девушку вашу ищу, русскую, с фотоаппаратом, которая чуть не убилась у вас на лестнице, я её спас, теперь хочу увидеть? Вызовет полицию.

Сегодня пятница. Керем уже заколебал звонить. С утра прислуга разбудила – к телефону.

– Кай, ты охренел? Мы тебя почти неделю не видели. Ты где?

– Работаю.

– Работает он. Ладно, завтра суббота, я сниму виллу на Принцевых островах, девки будут, музыка...

– Посмотрим.

– Смотри-смотри. Я тебя знаю, ты опять в крепость попрёшься.

Я кладу трубку. Керем слишком много знает. И слишком много болтает.

Утро субботы я провожу в спортзале. Гоняю железо до седьмого пота, пока мышцы не начинают гореть. Немного помогает отвлечься.

В двенадцать – снова в крепость.

Я уже не стою у пушек. Купил книгу по истории Стамбула, сижу на скамейке, делаю вид, что читаю. А сам сканирую взглядом каждую группу, каждого человека.

Её нет.

В четыре возвращаюсь домой. Мать встречает в холле, взволнованная.

– Кая, ты не забыл? Сегодня ужин. Элиф с отцом будут в семь. Ты должен быть вовремя.

– Помню, мама.

– Оденься прилично. Тот синий костюм, что из Италии привезли. И побрейся получше.

– Мама, мне двадцать пять. Я знаю, как одеться на ужин.

Она вздыхает. Хочет что-то добавить, но не решается.

Я поднимаюсь к себе. Стою под душем, смотрю в зеркало на своё лицо. Под глазами тени – не сплю нормально уже неделю. Из-за неё. Из-за девчонки, которую видел один раз. Из-за мимолётного наваждения.

Идиот.

Одеваюсь. Синий костюм сидит идеально – итальянцы умеют. Часы – «Патек Филипп», дедовские, кожаный ремешок. Запонки с фамильным гербом.

В зеркале – идеальный наследник империи Озкан. Богатый. Красивый. Успешный.

Пустой.

В семь ровно я спускаюсь в гостиную. Ахмет-бей уже здесь – толстый, лысый, с золотыми зубами и цепким взглядом акулы. Рядом с ним девушка.

Элиф.

Я рассматриваю её, пока отец обменивается любезностями с её отцом. Худенькая, темноволосая, с правильными чертами лица. Одета скромно, но дорого – шейный платок, жемчуг, туфли без каблука. Глаза опущены. Руки сложены на коленях.

Красивая. Если любишь кукол.

– Кая, познакомься, – отец подводит меня. – Это Элиф. Элиф, это мой сын Кая.

– Здравствуйте, – говорю я сухо.

Она поднимает глаза. Карие, спокойные, ничего не выражающие. Смотрит на меня как на экспонат.

– Здравствуйте, Кая-бей, – голос тихий, воспитанный.

Я легко пожимаю ей руку по этикету. Кожа холодная, безжизненная.

Ужин тянется бесконечно. Ахмет-бей рассказывает о фабриках, о поставках, о планах расширения. Отец поддакивает, предлагает, торгуется. Элиф сидит рядом со мной, ест маленькими кусочками, молчит.

– Элиф, ты родом из Стамбула? – спрашиваю я, чтобы завязать хоть какой-то разговор.

– Да, – отвечает она, не поднимая глаз.

– Ты давно из Швейцарии?

– Месяц.

– Понравилось там?

– Да, Кая-бей.

– А чем увлекаешься?

Она поднимает глаза. В них – лёгкое удивление. Кажется, её редко спрашивают о таких вещах.

– Музыка. Играю на фортепиано.

– Классика?

– Да. Шопен, Лист.

Я киваю. Весьма содержательный и потрясающе интересный живой разговор исчерпан. Она снова опускает глаза.

После ужина отец уводит Ахмет-бея в кабинет – обсуждать дела. Мы с Элиф остаёмся в гостиной. Мать приносит чай и исчезает.

– Вы не хотите меня спросить о чём-то? – говорит Элиф вдруг.

Я смотрю на неё. Она поднимает глаза. В них – не кукольная пустота, а что-то живое. Усталое.

– А ты хочешь, чтобы спросил?

– Все спрашивают одно и то же. Образование, хобби, планы. Как будто я товар на ярмарке.

Я усмехаюсь.

– Ты тоже это чувствуешь?

– А вы нет?

– Я – да.

Мы смотрим друг на друга. В её глазах – понимание. Она тоже заложница. Тоже пешка в чужой игре.

– Ты не хочешь замуж? – спрашиваю прямо.

– Хочу, – отвечает она. – Но не так. Не по расчёту. Не за человека, которого вижу первый раз в жизни.

– А если бы полюбила?

– Тогда – да. А так... – она пожимает плечами. – Я буду хорошей женой. Буду рожать детей. Буду молчать, когда надо молчать. Но счастлива не буду. И вы не будете.

– Откуда знаешь?

– Я вижу, – она смотрит на меня внимательно. – У вас глаза... вы где-то далеко. Думаете о другой.

Я молчу. Слишком острая девчонка.

– Не бойтесь, – говорит она тихо. – Я не расскажу. Мы в одной лодке.

Входит отец. Разговор обрывается.

Элиф прощается со мной официально. Глаза снова пустые, руки сложены. Идеальная кукла.

Когда они уходят, я иду в холл и набираю домашний Керема. Прислуга говорит, что Керем-бей на островах. Уточняю, на каком острове конкретно. На Бююкаде.

Отлично. К чёрту всё! Поеду к Керему, оторвусь.

Еду на машине к парому, бросаю её там и на остров.

Пить не хочется, но Керем не отстаёт. В итоге засыпаю в отключке в какой-то комнате.

Утро на вилле у Керема – это ад. Музыка орёт с ночи, кто-то плещется в бассейне, девки визжат. Я выползаю на террасу, хватаю кофе и таблетку от головной боли.

– О, живой! – Керем выскакивает из воды, мокрый, довольный. – А мы уже думали, ты там сдох.

– Почти.

– Давай, расслабляйся. Смотри, каких я телок пригнал. Специально для тебя отбирал – блондинки, как ты любишь.

Я смотрю на девушек у бассейна. Длинноногие, загорелые, в крошечных бикини. Они стреляют глазами в мою сторону, улыбаются, строят глазки.

– Не хочу.

– О, Аллах, – Керем падает в шезлонг. – Ты реально заболел. Из-за той русской?

– Отстань.

– Да расскажи уже. Кто она? Как зовут? Где живёт?

– Не знаю. Знаю только имя – Татьяна. И что она на стажировке.

– Татьяна, – Керем пробует имя. – Красиво. А дальше?

– Дальше ничего. Я её один раз видел. Она чуть не убилась, я поймал. Назначил встречу. Не пришла.

– И ты теперь сохнешь?

– Не сохну. Просто... не могу забыть.

Керем смотрит на меня долго. Потом вздыхает.

– Слушай, брат. Я понимаю, зацепило. Но она туристка. Уедет. А ты тут останешься. И сдохнешь от тоски. Или женишься на Элиф. Выбирай.

– Я не хочу выбирать.

– Жизнь, – он разводит руками. – Она такая, сволочь.

Философ хренов.

Днём мы катаемся на яхте. Пьём, смеёмся, девки прыгают в воду. Я улыбаюсь, киваю, даже флиртую с одной – Хеленой. Кажется, немка. Красивая, умная. Говорит на трёх языках.

К вечеру мы оказываемся в одной каюте. Она сама ко мне лезет – расстёгивает рубашку, целует в шею. Я закрываю глаза.

И вижу Татьяну.

Член встаёт, но внутри – пустота. Я отодвигаю немку.

– Извини. Не сегодня.

Она обижается, уходит. Я остаюсь один, смотрю в потолок и матерюсь.

Керем прав. Я пропал.

Завтра понедельник. Я снова пойду в крепость.

Потому что я не умею сдаваться.

В понедельник утром я снова в крепости. Сижу на скамейке с книгой, жду.

Вдруг слышу русскую речь. Группа студентов спускается с верхней площадки. Я вглядываюсь в лица. Вот профессор с мелом. Вот толстая девушка в очках. Вот парень, который всё время смотрит по сторонам.

А вот та самая подруга, что кричала тогда.

Я встаю. Подхожу. Сердце колотится как бешеное.

– Извините, – говорю по-английски. – Вы ведь подруга Татьяны?

Она останавливается, смотрит на меня. Узнаёт.

– О, это вы! – глаза загораются любопытством. – Тот самый красавчик, который спас Таньку?

Её английский ужасен, но разобрать можно. Лучше так, чем вообще никак.

– Тот самый. Где она? Почему её нет?

Ольга оглядывается, понижает голос.

– Она сюда не придёт. Не хочет. Вернее, хочет… – девушка запинается.

Я смотрю на неё вопросительно:

– Но? Что?

– Считает, что всё это неправильно. И ни к чему хорошему ваши встречи не приведут. А сама каждый вечер сидит на подоконнике и смотрит в сторону Босфора.

У меня внутри всё переворачивается.

– Где вы будете завтра? – спрашиваю быстро. – Что будете осматривать?

– Зачем вам?

– Хочу её увидеть. Поговорить.

Ольга колеблется. Потом улыбается.

– Галатская башня. Завтра нас ведут туда. Но если она узнает, что я сказала...

– Не узнает. Не говорите ей, что видели меня.

Она кивает и убегает догонять группу. А я стою и чувствую, как в груди разгорается огонь.

Она ждёт. Сидит на подоконнике и смотрит на Босфор.

Чёртова девчонка. Боится. Хочет, но боится.

Я найду тебя, Татьяна. Даже если придётся перевернуть весь Стамбул.

Солнце печёт нещадно – середина дня, жара стоит такая, что плавится асфальт. Хочется в тень, в прохладу, куда угодно.

– Галатская башня, – вещает Игорь Вениаминович, пока мы стоим в очереди за билетами, – построена в 1348 году генуэзцами. Высота 67 метров. Смотровая площадка – лучший вид на Стамбул. Кто не поднимется – тот не видел города.

– Тань, пошли быстрее, – Ольга тащит меня к лифту. – Там очередища, надо успеть.

Мы поднимаемся наверх. Лифт старенький, скрипучий, но это добавляет шарма. Когда двери открываются, я выхожу на смотровую площадку и замираю.

Боже.

Город подо мной как на ладони. Босфор – серая лента, перерезающая мир надвое. Золотой Рог, мосты, минареты, Айя-София вдалеке, азиатский берег, подёрнутый дымкой. И над всем этим – бесконечное синее небо.

– Красотища, – шепчет Ольга. – Тань, фоткай быстрее.

Я достаю «Зенит». Щёлкаю кадр за кадром. Но понимаю, что ни один снимок не передаст этого чувства. Этого простора. Этой свободы.

Группа разбредается по площадке. Кто-то фотографирует, кто-то ест мороженое, кто-то просто стоит и смотрит. Игорь Вениаминович машет рукой: «Через сорок минут собираемся внизу!»

Я обхожу башню по кругу. С каждой стороны – новый вид. Европа, Азия, пролив, Старый город. И вдруг на одном из поворотов, у ограждения, где почти нет людей, я вижу ЕГО.

Кая.

Он стоит, облокотившись на парапет, и смотрит на Девичью башню – маленькую, изящную, одинокую на скалистом островке в водах Босфора. Ветер треплет его волосы, рубашка надувается парусом.

Я перестаю дышать.

Это не может быть правдой. Этого не может быть.

Он оборачивается, будто чувствует мой взгляд. И улыбается.

– Здравствуй, Татьяна.

Голос низкий, с хрипотцой. Ветер уносит слова, но я слышу каждое.

– Вы…ты... что ты здесь делаешь? – выдыхаю я.

Подхожу ближе. Ноги не слушаются, но я иду. Потому что не могу не идти.

– Люблю это место, – говорит он просто. – С детства. Знаешь, есть легенда...

– Какая?

– Про Галатскую башню и Девичью. Вон ту, – он показывает на островок в проливе. – Говорят, они влюблены друг в друга. Но Босфор между ними, и они не могут встретиться. Стоят и смотрят друг на друга сотни лет.

Я смотрю на Девичью башню. Маленькая, беззащитная, окружённая водой. И на Галатскую – высокую, мощную, возвышающуюся над городом.

– Грустная легенда, – говорю тихо.

– Да, – соглашается он. – Но есть другая. Если парень и девушка впервые поднимутся на Галату вместе, они обязательно поженятся.

Я смотрю на него. В его глазах – смешинки. И что-то ещё. То, от чего по телу бегут озорные мурашки, а в груди становится тепло и уютно.

Я не знаю, что сказать. Просто стою и смотрю на него. На его лицо, освещённое солнцем. На ветер в его волосах. На улыбку, от которой невозможно отвести глаза.

– Как ты меня нашёл? – спрашиваю я шёпотом.

– Неважно. Важно, что нашёл.

Он протягивает руку. Я вкладываю свою. Пальцы переплетаются.

– Знаешь, что ещё говорят? – он кивает на пролив. – Если влюблённые смотрят друг на друга с двух берегов Босфора, их любовь будет вечной.

– А если они стоят на одной башне?

– Тогда тем более.

Я смотрю в его глаза. Чёрные, глубокие, с огоньками. И вижу в них себя.

– Татьяна, – говорит он тихо. – Ты почему не пришла в крепость?

Я краснею. Щёки заливает жаром, и спрятаться некуда.

– Я... не могла.

– Занята была?

– Да. То есть нет. То есть...

Я замолкаю. Потому что не могу врать, когда он смотрит так.

– Я ждал тебя, – говорит он тихо. – Каждый день. С утра до вечера.

– Зачем?

– Хотел увидеть.

– Но мы… Мы виделись всего один раз.

– И этого хватило.

Он говорит это так просто, так буднично, будто сообщает погоду. А у меня внутри всё обрывается.

– Ты не понимаешь, – шепчу я. – Я не могу. Я уеду. У меня Москва, учёба, жизнь там.

– А здесь? Здесь не жизнь?

– Здесь две недели.

– Два месяца, – поправляет он. – Я узнавал. Ваша стажировка два месяца.

Я смотрю на него с удивлением.

– Ты узнавал?

– Хотел знать.

Господи. Он узнавал. Он специально выяснил, сколько мы здесь. Он ждал меня в крепости каждый день. А я...

– Почему ты не пришла? – повторяет он.

Я молчу. Потому что не знаю, как объяснить. Потому что стыдно признаться: испугалась. Себя испугалась. Чувств, которые он во мне разбудил.

– Испугалась, – выдыхаю я. – Испугалась, что это слишком сильно. Что я не справлюсь.

Он смотрит долго. Потом протягивает руку и осторожно касается моего лица – проводит пальцем по щеке, по скуле, останавливается у подбородка.

– Я тоже испугался, – говорит он. – Впервые в жизни. Но я пришёл.

Он подходит ближе. Мы стоим совсем рядом. Я чувствую его запах – свежий, с нотками цитруса. Чувствую тепло, идущее от него.

– А сейчас?

– Сейчас тоже боюсь. Но... рада, что ты здесь.

Я поднимаю голову, смотрю в его чёрные глаза. В них сейчас – целый мир. И я хочу в этом мире жить.

Где-то внизу орут чайки. Где-то гудит паром. Где-то кричат туристы. А здесь, наверху, только мы. И ветер. И этот город, который свел нас вместе.

– Кая...

– Тсс, – он прикладывает палец к моим губам. – Не говори ничего. Просто постой со мной.

Мы стоим, глядя на Босфор. На Девичью башню вдалеке. На вечную разлуку двух влюблённых башен.

Но мы – вместе. Здесь и сейчас.

И это главное.

Экскурсия заканчивается. Я спускаюсь вниз на ватных ногах. Игорь Вениаминович собирает нас у выхода, пересчитывает, машет руками. Ольга подлетает сразу.

– Ну? – шипит она. – Я видела, ты с кем-то стояла наверху. Это он? Тот красавчик?

– Он.

– Танька! Как он тебя нашёл?

– Не знаю. Не говорит.

Ольга смотрит на меня с уважением.

– А ты чего такая просветлённая? Он что, признался?

– Нет. Просто стояли. Смотрели на город.

– И всё?

– И всё.

– Дура, – Ольга вздыхает. – Надо было целоваться.

Я улыбаюсь. Выхожу из башни на раскалённую улицу. Останавливаюсь у входа, чтобы дождаться его. Не могу уйти. Теперь уже не могу.

Он выходит через минуту.

– Провожу? – спрашивает просто.

– Проводи.

Мы идём по узким улочкам в сторону Султанахмет. Молчим. Иногда он показывает что-то – старый фонтан, лавку, мечеть. Я киваю. Запоминаю. Улыбаюсь.

Покупает симит – почти бублик, как у нас, но с кунжутом и из другого теста. Невероятно вкусный и хрустящий.

Он рассказывает про Стамбул, и я вижу в его глазах бесконечную любовь к этому городу. И, кажется, я его понимаю.

Мы идём, держась за руки. Как будто знакомы давным-давно. И мне правда так кажется.

Говорим о родителях – отец у него, судя по всему, строгий. А мама… Кажется, он к ней привязан.

Он просит сказать меня что-то на турецком, я выдаю первое, что выучила по русско-турецкому разговорнику, и он заливисто смеётся над моим произношением.

У него обворожительный смех. И мне ничуть не обидно. Но я делаю вид, что обиделась – пусть попереживает.

Обещает за два месяца научить меня турецкому. Нереально, конечно, но интересно. Я постараюсь быть прилежной ученицей.

– Танка, – неожиданно выдаёт он.

Я удивлённо поворачиваюсь.

– Что?

– Танка. Тебя так подруга звала. Я запомнил.

Теперь я смеюсь, не в силах остановиться. Он улыбается и вопросительно смотрит на меня.

– Что не так?

– Кая, ты такой смешной, – не могу успокоиться. – «Танька» - производное от моего имени. Но… оно не очень… как бы тебе объяснить. Ну, так называют по имени, когда ругаются или злятся. Или, наоборот, иногда близкие люди тебя так зовут. Тогда это просто мило.

– Я – близкий? – спрашивает он. – Мне так можно?

Ну вот, ёлки-палки. Я упёрлась в языковые различия и понятия не имею, как объяснить турку на английском языке разницу в русских именах.

– Кая, нет. Не надо меня так называть. У моего именно много производных – Татьяна, Таня, Танечка, Танюша, Татка… Выбирай любое, какое тебе проще произносить, я не обижусь. Ты всё равно все коверкаешь, – смеюсь я.

Он обиженно смотрит на меня:

– Но я стараюсь. Какое твоё имя тебе нравится больше всего?

– Пожалуй, Танюша. Попробуй произнести. Или Татьяна, как ты и называл.

– Тан..юша, - пробует он.

– Ну, пусть так, – улыбаюсь я. – Почти похоже. А у твоего имени есть производные?

– Да, много. По-разному называют: Кайчик, Каёк, Кай, Кайка, Каян.

– Ого! Не знала, что у вас тоже по-разному можно звать. А какое своё имя ты любишь больше всего?

– Кай, наверное. Не знаю. Друзья так часто обращаются, я привык, – пожимает он плечами.

– Кай, – повторяю я. – У меня получается?

«Точно Ольга подметила – как Кай из Снежной королевы», – вспоминаю я комментарии подруги.

– Сто процентов! – хвалит Кая, смеясь. – Говоришь, как турчанка.

Я чувствую, что опять краснею. Этот его смех… Я готова слушать его вечно.

У дверей отеля останавливаемся.

– Завтра, – говорит он. – Я буду ждать там же.

– Где?

– Выбирай. Хочешь – на Галате. Хочешь – в крепости. Хочешь – на пароме.

– На пароме, – решаю я. – Хочу посмотреть на город с воды.

– Хорошо. В шесть у причала Эминёню.

Я киваю. Он берёт мою руку, целует. Легко, едва касаясь.

– До завтра, Татьяна.

– До завтра, Кая.

Он уходит. Я смотрю вслед. И чувствую, как сердце поёт.

Он меня нашёл. На Галатской башне, где влюблённые обещают друг другу вечность.

Я стою на Галатской башне и смотрю на Девичью.

Она там, вдалеке, маленькая, беззащитная, окружённая водой. Легенда говорит, что они влюблены друг в друга – Галатская башня и Девичья. Но Босфор между ними, и они не могут соединиться.

Странно. Раньше я не думал об этой легенде. А теперь смотрю и понимаю – вот она, правда. Любовь, которой не суждено быть из-за обстоятельств.

Надеюсь, у нас будет иначе.

Внизу, у касс, толпится группа студентов. Я видел, как они заходили. Видел её подругу. Видел сопровождающего с вечно перепачканным пиджаком. А её нет.

Но я знаю – она здесь.

Она появляется на площадке не сразу. Сначала я вижу её подругу – таращится по сторонам, щёлкает фотоаппаратом. Потом ещё несколько студентов. А потом – она.

Выходит из лифта и замирает. Смотрит на город. На Босфор. На небо. На её лице – такой восторг, такая жадность, что у меня внутри всё сжимается.

Она обходит башню по кругу. Фотографирует. Снова замирает. И, наконец, замечает меня.

Я вижу как её глаза расширяются. Как губы приоткрываются. Как она бледнеет, а потом краснеет.

Я улыбаюсь.

– Здравствуй, Татьяна.

Она подходит. Медленно, будто во сне.

– Вы… ты... что ты здесь делаешь?

– Люблю это место, – отвечаю я. – С детства. Знаешь, есть легенда...

Я рассказываю ей про две башни. Про Босфор, который не даёт им встретиться. Про другую легенду – про тех, кто поднимается на Галату вместе.

Она слушает. Смотрит то на меня, то на Девичью башню. В её глазах – слёзы? Или просто блики от Босфора?

Я беру её за руку. У неё такая нежная и теплая кожа, что от прикосновения начинает тянуть внизу живота. Хочется вжать её в себя всю, прочувствовать каждой клеточкой. Но я сдерживаю порыв. Не сейчас. Не спугнуть бы.

Спрашиваю, почему не пришла в крепость. Она смотрит на меня, и ответ я уже знаю – страх. Страх перед незнакомцем, перед неизвестностью, перед… своими чувствами.

Знаю, потому что тоже чувствую похожее. Странное и новое чувство. Я – Кая Озкан – чувствую страх перед незнакомой девчонкой. Не перед ней самой, а от мысли, что её… не будет.

Я нежно касаюсь её лица, приподнимаю подбородок.

– Сейчас тоже боишься?

Не могу удержаться, сокращаю расстояние между нами еще на несколько сантиметров. Чувствую тепло её тела, свежий цветочный запах от волос. Сердце учащает свой ритм. Моё тело не хочет поддаваться контролю.

Мы стоим и смотрим на Босфор. Рука в руке. Ветер треплет её волосы, и они касаются моего лица.

Внизу галдят туристы. Кричат чайки. Гудит паром. А здесь, наверху – тишина. Только мы.

Когда экскурсия заканчивается, она спускается вниз. Я даю ей время – не хочу, чтобы подумали что-то лишнее. Потом выхожу сам.

Она стоит у входа. Одна. Подруги рядом нет.

– Провожу? – спрашиваю.

– Проводи.

Мы идём по узким улочкам Султанахмет. Я знаю здесь каждый камень, каждую кошку, каждый фонтан. Это мои места. Те, что я открыл сам, когда был пацаном и сбегал от домашних заданий.

– Смотри, – показываю я на мечеть Султанахмет. – Голубая мечеть. Шесть минаретов – единственная в Турции. Обычно бывает четыре.

– Я знаю, – она улыбается. – Мы пойдём туда с Игорем Вениаминовичем.

– Вы увидите и услышите то, что написано в путеводителе. А я покажу то, чего там нет.

Я веду её в обход, мимо туристических троп. В переулок, где продают не ковры и сувениры, а еду для местных. Где старики сидят в тени и играют в нарды. Где пахнет не шаурмой для туристов, а настоящим мясом, жарящимся на углях.

– Ты голодна?

– Немного.

Я покупаю два симита у уличного торговца. Протягиваю ей.

– Осторожно, горячий.

Она откусывает и зажмуривается.

– Боже, как вкусно. У нас такие не делают.

– У вас – это где?

– В Москве. Я москвичка.

Я киваю. Запоминаю. Москва. Она москвичка.

Мы идём дальше. Я рассказываю о городе. О том, как султаны строили мечети, чтобы затмить друг друга. О том, что под Галатским мостом до сих пор сидят рыбаки, ловящие скумбрию, как сто лет назад. О том, что в Эминёню каждое утро привозят рыбу с Чёрного моря, и если встать в пять утра, можно увидеть, как разгружают лодки.

Она слушает. Смотрит на меня так, будто я говорю что-то невероятное.

– Что? – спрашиваю я.

– Ты так любишь этот город, – говорит она тихо. – Это видно. В каждом слове.

– Люблю, – соглашаюсь я. – Больше всего на свете.

– Больше всего?

– Пока да, – улыбаюсь я.

Она краснеет. Отводит глаза. И это так красиво, что у меня внутри всё замирает.

– А твоя семья? – спрашивает она. – Ты говорил про деда. Он жив?

– Умер. Два года назад.

– Прости...

– Ничего. Он был хороший. Научил меня всему, что я знаю. А отец... – я замолкаю.

– Что отец?

– С отцом сложно. Он хочет, чтобы я жил по его правилам.

– А ты не хочешь?

– Не хочу.

Она сжимает мою руку. Я смотрю на неё и вдруг понимаю, что говорю с ней так, как не говорил ни с кем. Даже с Керемом. Даже с матерью.

– А у тебя? – спрашиваю я. – Родители?

– Мама. Папа умер четыре года назад. Я его очень любила.

Я останавливаюсь. Смотрю на неё.

– Твои родители вырастили замечательную дочь.

Она снова краснеет. О Аллах, как мне нравится этот румянец. Он появляется каждый раз, когда я говорю что-то слишком откровенное. Она не умеет врать, не умеет скрывать чувства. Вся как на ладони.

– Скажи что-нибудь по-турецки, – прошу я.

– Что сказать?

– Что знаешь.

Она думает. Потом выдаёт:

– Мерхаба. Насылсын? («Привет! Как ты?» - прим. автора)

Я прыскаю. Смеюсь в голос, не сдерживаясь.

– Что? – она обижается. – Не так?

– Так, – улыбаюсь я. – Но акцент...

Я закатываю глаза.

– А как надо?

Я останавливаюсь, поворачиваю её к себе. Кладу руки ей на плечи.

– Слушай. Merhaba, – говорю я мягко, растягивая гласные. – Nasılsın?

Она повторяет. Уже лучше. Но не то.

– Ещё раз. Расслабь горло. Не бойся звуков. Турецкий – это музыка.

– Merhaba, – повторяет она старательно.

Я смотрю на её губы. На то, как они округляются, выговаривая непривычные звуки. И чувствую, что хочу поцеловать её прямо сейчас.

Сдерживаюсь. Рано.

– Хорошо, – говорю я. – Уже лучше. Через полгода заговоришь как настоящая турчанка.

– У меня только два месяца, – напоминает она.

– Значит, буду учить тебя каждый день.

Она смотрит на меня. В её глазах вопрос.

– Ты серьёзно?

– Вполне.

Мы выходим к морю. Паромная переправа, люди снуют туда-сюда, чайки орут. Я покупаю два стакана чая в стеклянных стаканчиках. Она берёт свой осторожно, за самый край, чтобы не обжечь пальцы.

– Спасибо, – говорит тихо.

– За что?

– За то, что нашёл меня. За то, что ждал. За то, что... такой.

Я молчу. Просто смотрю на неё. На её профиль на фоне Босфора. На ветер, играющий её волосами. На то, как она прикусывает губу, задумавшись.

– Танка, – называю я её имя по-русски.

Она вскидывает брови, а потом заливисто смеётся.

– Что не так? – спрашиваю я, делая вид, что обиделся. Хотя прекрасно понимаю, что мой язык не слушается, произнося чужие сочетания звуков.

– У моего имени много производных – Татьяна, Таня, Танечка, Танюша, Татка…, – перечисляет она. Для меня эти имена звучат какофонией, я различаю только «та».

– Танюша. Попробуй произнести. Или Татьяна, как ты и называл.

– Тан..юша, – я пытаюсь повторить, но язык не слушается. – Татьяна. Красиво. Как в русских романах.

– Ты читал русские романы?

– Толстого читал. «Анну Каренину». Там ещё поезд в конце.

Она смеётся.

– Да, там поезд. Ты жестокий человек, Кая.

– Почему?

– Выбираешь самую трагическую историю.

– А есть счастливые?

– В русской литературе? – она делает вид, что задумалась. – Нет, наверное. Не припомню.

– Значит, мы напишем свою, – говорю я. – Счастливую.

Она смотрит на меня долго. Очень долго. Потом улыбается.

– Ты странный, Кая Озкан.

– Чем?

– Тем, что говоришь такие вещи после одной встречи. Это не принято.

– А у вас принято молчать о чувствах?

– У нас принято сначала узнать человека, а потом... чувствовать.

– А ты уже узнала меня?

– Нет, – качает она головой. – Но чувствую. И это пугает.

Я беру её за руку. Снова.

– Не бойся. Я не причиню тебе боль.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю.

Мы сидим на набережной, болтаем ногами над водой. Чай остыл, солнце клонится к закату. Она рассказывает о Москве, об университете, о том, как поступила на искусствоведческий, хотя мама хотела, чтобы она была переводчиком.

– А ты всегда хотела заниматься искусством?

– Всегда, – кивает она. – С детства.

– А что ты рисуешь? Кроме крепостей?

– Всё. Люблю людей. Люблю города. Люблю лица, – она замолкает. – Твоё лицо, например, хочу нарисовать.

– Серьёзно?

– Очень. У тебя интересное лицо. В нём есть... глубина. И… оно красивое.

Она опять краснеет. А я смущаюсь. Впервые в жизни. Я, Кая Озкан, смущаюсь от слов девушки.

– Рисуй, – говорю. – Если хочешь.

– Хочу. Но не сейчас. Когда-нибудь потом.

– Когда?

– Когда будем знать друг друга лучше.

Я киваю. Смотрю на Босфор. Вода тёмная, спокойная, как её глаза.

Мы идём к отелю. Медленно. Держась за руки. Я показываю ей ещё что-то – старый фонтан, дом, где жил знаменитый поэт, лавку, где делают лучшее мороженое в Стамбуле.

Она смотрит. Запоминает. Улыбается.

У дверей отеля останавливаемся. Не хочется отпускать. Договорились завтра прокатиться на пароме.

– Завтра, – говорю я. – В шесть. Я буду ждать на причале.

– Приду, – обещает она.

Я беру её руку, подношу к губам. Целую. Очень легко, едва касаясь.

– До завтра, Танюша.

– До завтра, Кай.

Я разворачиваюсь и ухожу. Не оглядываюсь, но чувствую её взгляд. И улыбаюсь как дурак.

И думаю о двух башнях. О той, что разделены водой. О легенде, которая говорит, что любовь может быть вечной, даже если ты на разных берегах.

Но мы пока на одном.

Я сделаю всё, чтобы так и осталось.

Я выхожу из отеля в пять, хотя договорились на шесть.

Не могу больше сидеть в номере. Ольга смотрит на меня как на сумасшедшую – я перемерила всё, что есть в чемодане. Три кофты, две юбки, единственное приличное платье, которое мама заставила взять «на всякий случай». В итоге остаюсь в том, в чём ходила на экскурсию последний раз – лёгкие льняные брюки, простая белая рубашка, волосы распущены.

– Тань, ты прекрасна, – закатывает глаза Ольга. – Иди уже, а то я сейчас тебя прибью.

Я иду.

Стамбул в шесть вечера – это отдельная вселенная. Жара спадает, появляется лёгкий ветерок с Босфора, город выдыхает и начинает жить настоящей жизнью. Мужчины выносят столики на улицу, женщины открывают окна, дети гоняют мяч во дворах.

Я спускаюсь к Эминёню. Здесь всегда людно – пристань, паромы, рыбаки на Галатском мосту, запах рыбы и жареных каштанов. Крики чаек смешиваются с гудками паромов, и от всего этого у меня внутри поёт.

Я ищу его глазами. Высматриваю среди толпы. Сердце колотится где-то в горле.

Он стоит у самого края причала, чуть в стороне от толпы. Смотрит на Босфор. В белой рубашке с закатанными рукавами, тёмные брюки, ветер треплет волосы. В руках – букет. Маленький, скромный, полевые цветы – ромашки, васильки, что-то ещё. Не помпезные розы или лилии, не те цветы, которые дарят, когда хотят пустить пыль в глаза. А простые, живые, как будто он собрал их где-то за городом.

Я замираю.

Потом он оборачивается, видит меня, улыбается. Широко, открыто, по-мальчишески. Раскрывает руки.

И я иду. Потом ускоряю шаг. Потом бегу.

Я бегу к нему сквозь толпу, сквозь чаек, сквозь запахи и звуки. Влетаю в его объятия, и он сжимает меня так крепко, что перехватывает дыхание. Я чувствую, как бьётся его сердце – часто, сильно, в такт моему.

– Ты пришла, – шепчет он в мои волосы.

– Ты же ждал.

– Ждал. И буду ждать всегда.

Мы стоим так, обнявшись, посреди раскалённого Стамбула. Вокруг шумят машины, кричат зазывалы, пахнет выпечкой и жареной рыбой. А для нас ничего не существует. Только мы. Только этот момент.

– Это тебе, – он протягивает цветы, чуть смущаясь. – Не знал, что дарят русским девушкам. У нас дарят розы, много роз. А мне показалось... тебе понравится что-то… живое. Как ты сама.

Я смотрю на букет. Простые, полевые, пахнущие летом и свободой.

– Спасибо, – говорю тихо. – Они чудесные.

– Правда?

– Правда.

Я прижимаю цветы к лицу, вдыхаю запах. Пахнет домом. И почему-то на глазах выступают слёзы.

– Таня? – он тревожно заглядывает в лицо. – Что-то не так?

– Всё так, – улыбаюсь я сквозь слёзы. – Просто... ты первый мужчина, который дарит мне полевые цветы. Обычно дарят розы. Красивые, но… мёртвые.

Мы садимся на паром. Он выбирает место на носу, под открытым небом. Паром отчаливает, и город начинает медленно уплывать назад.

– Смотри, – Кая обнимает меня за плечи, показывает рукой. – Слева – Султанахмет, Голубая мечеть. Справа – Галатская башня, откуда мы вчера смотрели. А впереди – Принцевы острова. Не видны отсюда, но если приглядеться...

Я смотрю. Город плывёт мимо, открываясь с новой стороны. С воды он совсем другой – не суетливый, не шумный, а величественный и спокойный. Минареты тянутся в небо, мосты перекинуты через пролив, чайки кричат над головой.

– Красиво, – шепчу я.

– Это мой любимый маршрут, – говорит Кая. – Когда я вернулся из Америки, первые две недели каждый день катался на пароме. Туда-обратно. Смотрел и не мог насмотреться.

– Скучал?

– Очень. Знаешь, там всё другое. Люди, воздух, еда. Я не думал, что буду так тосковать по Стамбулу. А оказалось – это часть меня.

Я молчу. Смотрю на воду.

– А ты? – спрашивает он. – Скучаешь по дому?

– Скучаю, – признаюсь я. – По маме, по подругам, по своей комнате. Но здесь... здесь я чувствую, что живу. По-настоящему. Впервые, наверное.

Он сжимает мою руку.

Паром идёт дальше. Мы проходим под мостом, и я задираю голову, разглядывая его мощные конструкции. Рыбаки стоят наверху с удочками, машут проходящим паромам. Кто-то машет в ответ.

– Смотри, – Кая показывает на стаю чаек. Они кружат над паромом, выхватывая куски хлеба, которые бросают пассажиры. Одна садится на перила совсем рядом, косит на нас чёрным глазом.

– Смешные, – улыбаюсь я.

– Нахальные, – уточняет Кая. – Они тут главные. Весь город их.

Мы смеёмся. Чайка возмущённо кричит и улетает.

– Расскажи о себе, – просит Кая. – Всё. Я хочу знать.

– Что именно?

– О чём мечтаешь, например.

Я смотрю на него. В его глазах – не праздное любопытство, а настоящий интерес. Ему, правда, важно.

– Мечтаю... – я смотрю на воду. – Мечтаю, чтобы моя жизнь имела смысл. Чтобы я сделала что-то важное. Чтобы... чтобы любить и быть любимой. По-настоящему.

Он молчит долго. Потом говорит:

– У тебя будет всё это. Я почему-то уверен.

– Откуда такая уверенность?

– Ты особенная, Татьяна.

Я краснею. Отворачиваюсь к воде, чтобы скрыть румянец.

– А ты? – спрашиваю. – Расскажи о себе.

– Что рассказывать? – он пожимает плечами. – Сын богатых родителей. Учился в Америке, потому что так надо. Вернулся, потому что не мог без этого города. Люблю море, ненавижу ложь. Боюсь... – теперь он замолкает.

– Чего?

– Боюсь стать отцом. Стать таким же холодным и расчётливым, как мой. Боюсь, что моя жизнь будет расписана по минутам, и в ней не останется места для... для такого.

– Для какого?

– Для этого, – он обводит рукой нас, паром, небо. – Для свободы. Для чувств. Для тебя.

У меня перехватывает дыхание.

– Кая...

– Я знаю, мы едва знакомы, – перебивает он. – Знаю, что ты скоро уедешь. Знаю, что у меня семья, обязательства, отец. Но я не могу притворяться, что ничего не чувствую.

Я молчу. Смотрю на него.

– Что ты чувствуешь? – спрашиваю тихо.

Он берёт моё лицо в ладони. Смотрит в глаза.

– Я чувствую, что встретил тебя – и мир стал цветным. Я чувствую, что хочу знать о тебе всё. Каждую мелочь. Что ты ела на завтрак, о чём думаешь, когда смотришь в окно, какие сны тебе снятся. Я чувствую, что готов ждать тебя сколько угодно.

Я не могу дышать.

– Кая...

– Тсс, – он снова прикладывает палец к моим губам, как тогда, на башне. – Не говори ничего. Просто знай.

Паром гудит, причаливая к очередной остановке. Люди выходят, заходят новые. А мы сидим и смотрим друг на друга, и вокруг никого не существует.

– Это Кадыкёй, – говорит он, когда паром отчаливает снова. – Азиатская сторона. Хочешь посмотреть?

– Хочу.

Мы сходим на пристани. Здесь всё иначе – нет туристической суеты, нет толп с флажками. Узкие улочки, старые дома, кошки на каждом шагу. Пахнет кофе и выпечкой.

Кая ведёт меня куда-то вглубь. Рассказывает о районе, о рынке, о том, что здесь почти не бывает иностранцев. Показывает старую мечеть, фонтан, лавку с книгами.

– Тут моё место, – говорит он, сворачивая в переулок.

Мы выходим к небольшой кофейне, спрятанной во дворе. Столики стоят прямо под открытым небом, увитые плющом стены, в углу журчит маленький фонтан. Ни вывески, ни туристов – только местные, пожилые турки, играющие в нарды.

– Это моё убежище, – улыбается Кая. – Когда хочу спрятаться от всех – прихожу сюда.

– Спрятаться? От кого?

– От семьи. От обязательств. От отца, – он пожимает плечами. – Здесь меня никто не найдёт.

Мы садимся за столик в углу. Пожилой турок за соседним столиком поднимает голову, кивает Кае как старому знакомому.

– Ибрагим-аби, – представляет его Кая. – Сидит здесь каждый день уже лет тридцать.

– Врун, – добродушно отзывается старик. – Двадцать пять всего.

Мы смеёмся. Хозяин кофейни, молодой парень по имени Джем, приносит нам чай в стеклянных стаканчиках и тарелку с рахат-лукумом.

– Домашний, – говорит Кая. – Мама Джема делает. Лучший в Стамбуле.

Я откусываю кусочек. Сладко, нежно, тает во рту.

– Вкусно, – говорю честно.

– Я знал, что тебе понравится.

Мы пьём чай, слушаем, как журчит фонтан. Где-то далеко шумит город, а здесь – тишина. Только стук костяшек нардов и негромкий разговор стариков.

– Красиво здесь, – говорю я.

– Это мой Стамбул, – отвечает Кая. – Не тот, который показывают туристам. А настоящий. Тот, в котором я вырос.

– Покажешь мне его?

– Весь. Каждый уголок. У нас еще полтора месяца.

Я смотрю на него. На свет, падающий сквозь листья плюща. На его спокойное, умиротворённое лицо.

– Кай...

– Что?

– Спасибо.

– За что?

– За то, что пускаешь в свой мир. За то, что показываешь настоящее.

Он берёт мою руку. Целует пальцы.

– Ты теперь часть этого мира, Танюша. Навсегда.

Мы сидим в кофейне до вечера. Пьём чай, говорим о жизни, о мечтах, о страхах. Я рассказываю о Москве, он о своём детстве. О деде, который учил его смотреть на Босфор. О матери, которая тихо и незаметно держит весь дом. Об отце, с которым так трудно найти общий язык.

Мы допиваем чай. Солнце клонится к закату, тени становятся длиннее. Пора возвращаться.

Кая расплачивается, прощается с Джемом и Ибрагимом-аби. Мы выходим на улицу, идём к пристани.

Мы едем обратно, уже в темноте. Город сияет огнями, отражается в воде, и кажется, что мы плывём по звёздам.

У отеля он снова целует мою руку.

– Завтра?

– Завтра.

– Я приду.

– Я буду ждать тебя у отеля в семь.

Я поднимаюсь в номер. Ольга спит, раскинувшись на кровати. Я ложусь, сжимая в руке засохший лепесток ромашки, который упал с моего букета.

Закрываю глаза – и вижу его. Его улыбку. Его руки. Его глаза.

Завтра. Завтра будет новый день.

Новая жизнь.

Мы знакомы всего три недели. Но мне кажется, что я знаю её всю жизнь. И мне этого всё равно мало.

Я встречаю её у отеля ровно в семь.

Она выходит – и у меня перехватывает дыхание. На ней лёгкое светлое платье, простое, без вычурностей, но сидит так, что глаз не оторвать. Волосы распущены, падают на плечи мягкими волнами. В руках – маленькая сумочка.

– Ты... – начинаю я и замолкаю.

– Что? – она краснеет. – Плохо?

– Хорошо. Слишком хорошо. Я, наверное, ослепну.

Она смеётся, но я вижу – ей приятно.

– Куда мы идём?

– Сюрприз.

Я беру её за руку, и мы идём через Султанахмет. Вечерний Стамбул пахнет иначе – жасмином, жареным мясом, морем. Люди высыпали на улицы, дети гоняют мяч, старики сидят у дверей.

Татьяна смотрит по сторонам жадно, впитывая каждую мелочь. Я ловлю себя на том, что смотрю не на город, а на неё. На то, как улыбается, заметив кошку. Как задирает голову, разглядывая минареты. Как прикусывает губу, когда задумывается.

Мы подходим к неприметному зданию в районе Каракёй. Старый лифт, кованая решётка, консьерж в ливрее.

– Что это? – шепчет она.

– Ресторан. Один из лучших в Стамбуле.

Мы поднимаемся на крышу.

Ресторан на крыше – это отдельный мир. Белые скатерти, свечи в стеклянных колпаках, живая музыка где-то в углу. А главное – вид. Весь Босфор как на ладони. Мосты, горящие огнями, паромы, скользящие по тёмной воде, азиатский берег с россыпью огней.

– Кай... – выдыхает она. – Это невероятно.

Я веду её к столику у самого края. Лучшее место, заказанное заранее.

– Ты специально? – спрашивает она, садясь. – Это всё специально?

– Для тебя – да.

Официант приносит меню. Я вижу, как она пробегает глазами по строкам, как расширяются её глаза.

– Кая, здесь такие цены...

– Не смотри на цены. Просто выбери то, что хочешь.

– Я не знаю, что тут... я никогда такого не ела. И потом… я не сильна в названиях ваших блюд, несмотря на то, что они написаны на двух языках.

Она снова мило краснеет, а у меня сводит в паху от её застенчивости.

Я улыбаюсь. Подзываю официанта, делаю заказ сам. Местные деликатесы, рыба с гриля, мезе, себе ракы (турецкая анисовая водка – прим. автора), вино – для неё.

Когда приносят еду, она смотрит на тарелки как ребёнок на ёлку.

– Это что?

– Это долма. Это мезе из баклажанов. Это рыба-лопата, сегодня утром поймали.

Она пробует осторожно, потом с аппетитом. Закрывает глаза от удовольствия.

– Боже, как вкусно.

– В Стамбуле всё вкусно.

Мы едим, я пью ракы, она делает глоток вина. Говорим обо всём и ни о чём. О том, как пахнет море в разных концах города. О том, как смешно она говорит по-турецки. Хвалю её старание. Она снова смеётся над моими усилиями правильно произнести её имя.

В какой-то момент я замечаю взгляд. Мужчина за соседним столиком слишком долго смотрит в нашу сторону. На Татьяну. Я внутренне напрягаюсь, сжимаю челюсть.

– Что? – она чувствует перемену.

– Ничего. Просто...

Я делаю глубокий вдох. Расслабляюсь. Здесь не Америка, но и не деревня. В Стамбуле полно иностранцев. Никто не тронет.

Но защищать её хочется. Уже сейчас. От всего мира.

– Расскажи ещё о Москве, – прошу я, чтобы отвлечься.

Она рассказывает. О снежных зимах, о метро, которое как дворец, о старых арбатских переулках. Я слушаю и представляю. Хочу однажды увидеть это всё. С ней.

После ужина мы идём пешком к её отелю. Ночь тёплая, звёздная. Город гудит где-то вдалеке, но здесь, в старых кварталах, тихо.

У дверей отеля мы останавливаемся. Стоим, держась за руки. Не хотим расходиться.

– Спасибо, – говорит она тихо. – За этот вечер. За всё.

– Тебе спасибо. За то, что согласилась.

Пауза. Она смотрит на меня. Я на неё.

Хочу поцеловать. Очень. Но боюсь спугнуть. Она такая... нежная. Хрупкая. Чужая в этом городе.

Она, кажется, чувствует моё колебание. Приподнимается на цыпочки. Сама.

Её губы касаются моих. Легко, осторожно, вопросительно.

Я отвечаю.

Этот поцелуй как взрыв. Как первый глоток воздуха после вечности под водой. Я обнимаю её, прижимаю к себе, углубляю поцелуй. Она отвечает – робко, но искренне.

Мы отрываемся друг от друга. Смотрим. Дышим.

– Вау, – выдыхает она.

– Вау, – соглашаюсь я.

Она смеётся. Я тоже.

– Спокойной ночи, Танюша.

– Спокойной ночи, Кай.

Я жду, пока она зайдёт внутрь. Стою ещё минуту, глядя на закрытую дверь. Потом иду к машине, снова ловя себя на идиотской улыбке.

Дома меня ждёт отец.

Он сидит в гостиной, даже не переодевшись после делового ужина. Мать рядом, вяжет, опустив глаза. Плохой знак.

– Ты поздно, – говорит отец.

– Гулял.

– С русской девушкой.

Я останавливаюсь. Смотрю на него.

– Откуда ты знаешь?

– Я всё знаю, Кая. Это мой город. Здесь ничего не происходит без моего ведома.

Я молчу. Спорить бесполезно.

– Садись.

Я сажусь. Мать поднимает глаза, смотрит тревожно.

– Ты вернулся из Америки три недели назад, – говорит отец. – Отдохнул? Погулял? Хватит. Пора работать.

– Я готов работать.

– Хорошо. С понедельника ты заступаешь на должность. Будешь моим заместителем по развитию. Отели «Demir Group» – наше всё. Твой дед строил эту сеть пятьдесят лет, я продолжил. Теперь твоя очередь.

Я киваю. Знал, что это будет.

– В понедельник, – повторяет отец. – В семь утра в офисе. Без опозданий.

– Хорошо.

– И с девушкой этой завязывай, – добавляет он буднично.

У меня внутри всё закипает.

– Отец...

– Что – отец? – он поднимает бровь. – Ты серьёзно? Русская туристка, которая через месяц уедет? Думаешь, я не понимаю, что у тебя в голове?

– Ты ничего не понимаешь.

– Я понимаю, что у тебя есть невеста. Что через пару месяцев мы объявим о помолвке с Элиф. Что у тебя есть имя, семья, репутация. А эта... – он машет рукой. – Развлечение. Не больше.

Я встаю.

– Это не развлечение.

– А что же?

– Не твоё дело.

Тишина. Мать замирает с вязанием. Отец смотрит на меня долгим, тяжёлым взглядом.

– Сядь.

Я не сажусь.

– Сядь, я сказал.

Ладно. Спорить с ним – как биться головой о стену. Я снова сажусь.

– Дай мне неделю, – говорю я. – Одну неделю.

– Зачем?

– Я хочу... просто хочу побыть с ней. Пока есть время.

Отец смотрит на мать. Та молчит, но в её глазах – мольба.

– Неделю, – говорит отец, наконец. – Потом ты забываешь о ней и занимаешься делом.

– А если не забуду?

Он усмехается.

– Забудешь. Все забывают.

Он уходит. Мать провожает его взглядом, потом поворачивается ко мне.

– Кая, сынок...

– Не надо, мама.

– Я просто хочу, чтобы ты был счастлив.

Я смотрю на неё. На женщину, которая тридцать лет прожила в золотой клетке, родила ребёнка, потеряла себя.

– Ты счастлива, мама?

Она молчит. Отводит глаза.

– Я пойду спать, – говорю я. – Спокойной ночи.

Поднимаюсь к себе. Стою у окна, смотрю на Босфор. Тёмный, бесконечный, как мои мысли.

Неделя. У меня есть неделя.

Потом будет работа. Будет Элиф. Будет жизнь, которую выбрал за меня отец.

Но эту неделю она будет моей.

Неделя. Целая неделя.

Я возьму от неё всё.

Каждый день Кая показывает мне свой Стамбул – настоящий, не туристический, тот, что прячется во дворах и на задворках. Мы ели рыбу в дешёвых рыбных ресторанчиках, пили чай в кофейнях, где не говорят по-английски, лазали по развалинам старых крепостей. Я выучила много турецких слов, и он до сих пор смеётся над моим произношением.

Мы знакомы меньше месяца, но такое чувство, что я знаю его всю жизнь. И расставаться каждый вечер – настоящая мука. Но ожидание следующего дня и встречи с ним согревает меня ночью.

Сегодня мы в Ортакёе. Здесь знаменитая мечеть у самого моста, маленькие улочки, лотки с жареной картошкой и мидии, фаршированные рисом. Кая говорит, что это место тусовки молодёжи – по выходным здесь яблоку негде упасть.

Мы идём вдоль набережной, держась за руки. Солнце печёт, но ветер с Босфора спасает. Я жую мидию, запивая лимонным соком, и чувствую себя абсолютно счастливой.

– Таня, смотри, – Кая показывает на мост. Босфорский мост, огромный, висячий, соединяющий два континента. – Если пройти по нему пешком, можно перейти из Европы в Азию.

– Пешком? По мосту?

– Да. Хочешь? – он становится передо мной, светит своей озорной мальчишеской улыбкой и берет меня за обе руки.

– Хочу. Но потом. Сейчас здесь так хорошо...

Я не договариваю. Потому что вижу, как меняется его лицо.

Он смотрит куда-то мне за спину. Взгляд становится жёстким, челюсть сжимается.

– Кай? Что?

Он не успевает ответить.

– О-па! Кай! Кая Озкан, собственной персоной!

Громкий голос, и через секунду нас окружают. Четверо парней, все примерно его возраста, одетые дорого и небрежно. И три девушки – холёные, с идеальным макияжем, в коротких платьях, на каблуках, хотя по набережной на каблуках ходить – издевательство.

– Керем, – выдавливает Кая.

Дорогие часы, загар, самоуверенная улыбка.

– А мы тут гуляем, – Керем хлопает Каю по плечу. – Девчонок выгуливаем. А ты чего прячешься? Мы тебя потеряли.

– Занят был.

Керем переводит взгляд на меня. Смотрит откровенно, оценивающе, с головы до ног. Я чувствую себя голой.

– А это кто? – тянет он. – Твоя новая... подруга?

– Это Татьяна, – голос Каи звучит ровно, но я чувствую в нём сталь. – Моя девушка.

– Девушка? – Керем удивлённо поднимает бровь. – Та самая русская? Студентка?

– Да.

Парни переглядываются. Один из них, темноволосый, с наглыми глазами, присвистывает.

– Ничего себе. Кай, ну ты даёшь. А как же...

– Заткнись, Бурак, – обрывает Кая.

Они говорят на родном языке, я не понимаю половину. Но суть уловить могу. Не нужно слов, чтобы понять, что обсуждают меня.

Девушки тоже смотрят на меня. Но их взгляды совсем другие. В них не любопытство. В них злость. Холодная, затаённая злость.

Одна из них, высокая блондинка с идеальным загаром, шагает вперёд. Подходит к Кае, кладёт руки ему на грудь, тянется к губам.

– Кай, привет, – мурлыкает она. – Ты пропал. Мы скучали.

Он перехватывает её руки, отводит. Жёстко.

– Айлин, не надо.

– Что не надо? – она обиженно надувает губы. – Раньше надо было, а теперь не надо?

– Раньше – не значит всегда.

Она смотрит на меня. Прожигает взглядом. Я чувствую, как горят щёки.

– Это из-за неё? – голос Айлин становится тонким, злым. – Из-за этой? Русская, да? Дешёвая экзотика?

– Айлин, – голос Каи звучит тихо. Очень тихо. И в этой тишине – угроза. – Ещё одно слово, и ты пожалеешь.

Она замолкает. Отступает.

Керем смотрит на меня с новым интересом. Теперь уже без насмешки, а с уважением.

– Удивляешь, Кай. Обычно ты таких не выбирал.

– Я вообще никого не выбирал. Пока не встретил её.

Я чувствую, как краска заливает моё лицо корней волос. Я правильно его поняла?

Керем усмехается. Поворачивается к своим.

– Ладно, народ, мы идём дальше. Кая, ты звони, если что. И... – он смотрит на меня и переходит на английский. – Приятно познакомиться, Таня. Береги его. Он у нас редкий экземпляр.

– Пошли уже, – бурчит Бурак.

Компания удаляется. Я смотрю им вслед. Девушки оглядываются, стреляют взглядами. Айлин что-то говорит подруге, та смеётся.

Я чувствую себя грязной. Маленькой. Чужой.

– Танюша, – Кая поворачивает меня к себе. – Смотри на меня.

Я поднимаю глаза.

– Прости, – говорит он. – Я не думал, что мы их встретим.

– Кто она? Айлин?

– Бывшая. Давно. Очень давно. Она просто... не может смириться, что я не бегаю за ней.

– А другие девушки?

– Другие? – он пожимает плечами. – Были. В Америке. В Стамбуле. Ничего серьёзного.

– А я?

– Ты – серьёзное.

Он говорит это так просто, так уверенно, что я верю. Хочу верить.

– Кая, они смотрели на меня как на... как на вещь. Как на игрушку, которую ты купил.

– Мне плевать, что они думают.

– А мне нет.

Он замолкает. Отводит глаза.

– Кай?

– Давай не сейчас, – говорит он. – Давай просто... побудем сегодня. Хорошо?

Я киваю. Хотя внутри всё дрожит.

Мы идём дальше. Но настроение уже не то. Я смотрю по сторонам, но не вижу красоты. Вижу только взгляды. Только эту девушку, которая лапала его при мне. Только её злые глаза.

– Таня, – Кая останавливается. Берёт моё лицо в ладони. – Послушай. Я не знаю, что будет завтра. Не знаю, что скажет отец, что сделают друзья. Но я знаю одно: я хочу быть с тобой. Каждую минуту. Каждый день.

– Даже если все против?

– Даже если весь мир.

Я смотрю в его глаза. Чёрные, глубокие, честные.

И верю.

– Ладно, – выдыхаю. – Ладно.

Он улыбается. Целует меня в лоб. Берёт за руку.

– Пойдём. Я покажу тебе место, где варят лучший кофе в Стамбуле.

Мы идём дальше. Я стараюсь не думать о тех девушках. О той, что липла к нему. О других, что будут смотреть.

Я здесь. С ним. Это главное.

Вечером в отеле я сижу на подоконнике и смотрю на город. Ольга вертится перед зеркалом.

– Тань, ты чего такая кислая? Случилось что?

Я рассказываю. Про встречу, про девушек, про Айлин.

– Ого, – Ольга присвистывает. – Бывшая, значит. Красивая?

– Очень. Как с обложки.

– А ты?

– А что я? Я – русская студентка в дешёвом платье.

– Тань, не дури, – Ольга садится рядом. – Он тебя выбрал. А на ту плевать.

– Легко говорить.

– Легко. Потому что правда.

Я молчу. Смотрю в окно.

– Тань, ты влюблена в него?

– Не знаю, – отвечаю честно. – Я никогда не любила. Не знаю, как это должно быть.

– А чувствуешь что?

– Чувствую, что без него – пусто. Чувствую, что хочу быть с ним каждую секунду. Чувствую, что боюсь потерять.

Ольга улыбается.

– Тань, это оно. Это и есть любовь.

Я смотрю на неё. Потом снова в окно.

Там, за Босфором, в особняке, живёт он. И где-то там живут его друзья, его бывшие девушки, его будущее, в котором мне, конечно, нет места.

Но сейчас – он мой. Только мой. А там – будь, что будет.

Я заезжаю за ней в семь утра.

Солнце только встаёт над Босфором, город ещё сонный, ленивый. У отеля пусто – ни туристов, ни студентов, только дворник метёт тротуар и пара кошек греются на крыльце.

Она выходит через минуту. В лёгком сарафане, с огромной соломенной сумкой, в которой угадывается полотенце. Волосы собраны в хвост, на носу – тёмные очки, скрывающие пол-лица.

– Ты чего такая таинственная? – улыбаюсь я.

– Недосып, – она снимает очки, и я вижу – глаза сияют. – Я всю ночь не спала.

– Почему?

– Ждала сегодняшнего дня.

Я целую её в лоб. Открываю дверь машины.

– Поехали.

Мы едем через утренний Стамбул. Город просыпается – открываются лавки, выползают на тротуары первые торговцы, паромы гудят на Босфоре. Татьяна смотрит в окно жадно, как всегда.

– Куда мы? – спрашивает она.

– На пристань Кабаташ. А там – на паром.

– На пароме – куда?

– Сюрприз.

Она смеётся.

– У тебя всё время сюрпризы. Я уже устала удивляться.

– Сегодня удивишься особенно.

Мы оставляем машину на парковке у пристани. Паром уже ждёт – огромный, белый, битком набитый людьми. Выходные, все едут за город.

Я беру её за руку, мы поднимаемся на верхнюю палубу. Там ветрено, но свободно. Татьяна встаёт у борта, смотрит, как отчаливает паром.

Паром идёт по Босфору к Мраморному морю. Город остаётся позади, минареты тают в дымке, дома становятся меньше, зелени – больше. Татьяна молчит, просто смотрит. Я смотрю на неё.

– Ты не устала? – спрашиваю.

– От чего?

– От меня. От всего.

Она поворачивается.

– Кай, я с тобой каждый день – как в раю. Как я могу устать?

Я улыбаюсь. Обнимаю её со спины, кладу подбородок на макушку. Так и стоим, глядя, как уплывает Стамбул.

– Расскажи про острова, – просит она.

– Принцевы острова. Их девять. Самые известные – Бююкада, Хейбелиада, Кыналыада. В византийские времена сюда ссылали провинившихся принцесс. Отсюда и название.

– Принцесс?

– Да. Сажали в монастыри, и они жили здесь до смерти. Красивая тюрьма.

– Грустно.

– Теперь не грустно. Теперь здесь дачники, богатые стамбульцы, туристы. И мы.

– А куда мы плывём?

– На Бююкада. Самый большой.

Через час паром причаливает к острову. Мы сходим на пристань, и Татьяна замирает.

– Боже, – выдыхает она.

Здесь всё иначе. Нет машин – совсем. Только старинные особняки в тени сосен, только экипажи, запряжённые лошадьми, только велосипеды и люди, гуляющие пешком. Воздух пахнет хвоей и морем, тишина стоит такая, что уши закладывает.

– Как в другом мире, – шепчет она.

– Так и есть. Это другой мир.

Я беру её за руку, веду к стоянке экипажей. Выбираю самый красивый – открытый, с кожаными сиденьями, с лошадью, у которой в гриву вплетены ленты.

– Садись.

– Кая, это, наверное, дорого...

– Таня, – я смотрю на неё. – Просто садись.

Она садится. Я рядом. Кучер, старик в феске, чмокает, и лошадь трогается.

Мы едем по узким улочкам. Особняки – деревянные, резные, с башенками и балкончиками – прячутся в зелени. Розы, глицинии, бугенвиллеи, виноград обвивают заборы. Где-то лает собака, где-то играет музыка, но тихо, будто издалека.

– Кто здесь живёт? – спрашивает Татьяна.

– Богатые люди. Те, кто хочет тишины. Актеры, писатели, художники.

– Художники?

– Да. Если захочешь, приедем ещё, я покажу дом, где жил один знаменитый турецкий поэт.

– Хочу.

Она прижимается ко мне. Я обнимаю её за плечи.

Мы выезжаем к морю. Дорога идёт вдоль берега – скалы, сосны, бирюзовая вода внизу. Татьяна ахает, достаёт фотоаппарат, начинает щёлкать.

– Погоди, – останавливаю я кучера. – Здесь останови.

Мы выходим. Спускаемся к воде по тропинке. Маленький дикий пляж – галька, ни души, только чайки.

– Искупаемся? – спрашиваю я.

– С ума сошёл? Я без купальника.

– Я тоже. И что?

Она смотрит на меня. Потом на море. Потом снова на меня.

– Ты серьёзно?

– Вполне.

Я снимаю рубашку. Остаюсь в плавках (утром надел под джинсы – знал, что так будет). Она краснеет. Потом решительно стягивает сарафан.

Под ним – купальник. Скромный, закрытый, но на ней сидит так, что у меня перехватывает дыхание.

– Ты... – начинаю я.

– Молчи, – она подходит, берёт за руку. – В воду.

Мы вбегаем в море. Вода прохладная, бодрящая, но после жары – блаженство. Татьяна визжит, когда волна накрывает её с головой. Выныривает, смеётся, отплёвывается.

– Холодно!

– Сейчас пройдёт.

Я подплываю к ней, обнимаю. Она прижимается, дрожит.

– Обманываешь, – стучат зубы. – Холодно.

– Сейчас согрею.

Мы стоим в воде, обнявшись. Она постепенно перестаёт дрожать. Поднимает голову, смотрит.

– Кай...

– М?

– Спасибо.

– За что?

– За то, что показываешь мне всё это. За то, что ты есть.

Я целую её. В воде, под солнцем, под крики чаек. Она отвечает, и я чувствую, как тает последняя дистанция между нами.

Потом мы выходим на берег, валяемся на гальке, сушимся на солнце. Я рассказываю про остров, про легенды, про то, как в детстве приезжал сюда с дедом. Она слушает, положив голову мне на грудь.

– Ты возишь сюда всех своих девушек? – спрашивает вдруг.

– Нет. Никого и никогда.

– Совсем?

– Совсем.

Она приподнимается, смотрит.

– Почему?

– Не знаю. Думал... это место для особенных. Не для всех.

– А я – особенная?

Я смотрю в её глаза. Серо-голубые, как Босфор.

– Ты – первая.

Она улыбается. Ложится обратно.

Мы молчим. Долго. Хорошо.

Потом одеваемся, поднимаемся к экипажу. Едем дальше.

К вечеру мы оказываемся в маленькой таверне на берегу. Столики прямо под открытым небом, над головой – виноград, внизу – море. Хозяин, толстый грек в фартуке, узнаёт меня.

– О, Кая-бей! Давно не было. А это кто? Твоя девушка?

– Девушка, Йоргос. Самая лучшая.

Йоргос подмигивает, уходит готовить. Приносит рыбу – свежую, только что пойманную, салат из овощей, ракы в графинчике.

– За знакомство, – говорит он, ставя на стол. – Угощаю.

Татьяна пробует рыбу, зажмуривается.

– Боже, какая вкусная.

– Йоргос лучший рыбак на острове.

Мы едим, пьём ракы (она морщится, но пьёт), смеёмся.

После ужина мы идём к скале на западной оконечности острова. Место, которое я открыл сам лет в шестнадцать, когда сбегал от взрослых. Оттуда видно закат лучше всего.

Мы сидим на тёплом камне, обнявшись. Солнце медленно опускается в море. Красное, огромное, оно касается горизонта, и вода загорается огнём.

– Красиво, – шепчет она.

– Очень.

– Я никогда такого не видела.

– Я хочу, чтобы ты видела это каждый день.

Она поворачивается ко мне. В её глазах – отражение заката. И слёзы.

– Ты плачешь?

– Нет. То есть да. От счастья.

Я вытираю её слёзы большим пальцем.

– Таня...

– М?

– Я никогда не привозил сюда никого. Ты первая. Это правда.

Она смотрит долго. Очень долго.

– Я знаю, – говорит, наконец. – Я чувствую.

– Что ты чувствуешь?

– Что это особенное место. Что ты здесь – настоящий. Свободный.

Я молчу. Потому что она права.

– С тобой я тоже свободный, – говорю я. – Впервые в жизни.

Она тянется ко мне. Целует сама. Долго, нежно, глубоко.

Мы целуемся, пока солнце не исчезает за горизонтом. Пока не зажигаются первые звёзды. Пока не становится совсем темно.

– Надо возвращаться, – шепчет она. – Последний паром.

– Надо.

Но мы не двигаемся. Ещё минуту. Ещё пять. Ещё десять.

Потом всё-таки встаём, идём к пристани. На пароме она засыпает у меня на плече. Я смотрю на её лицо, на ресницы, на губы, и чувствую, как сердце разрывается от нежности.

В отеле мы прощаемся у дверей. Долгий поцелуй. Обещание завтрашнего дня.

– Ты – моё всё, Татьяна, – шепчу я.

Она улыбается. Исчезает за дверью.

Я стою, смотрю на закрытую дверь, и думаю: через три дня у меня начинается работа. Через три дня закончится наша свобода.

Но сегодня было идеально.

Сегодня я был счастлив.