Бездна алого прилива

Я всегда хотела пить.

Не так, как хотят пить нормальные люди, не стаканом, не глотком, не утренним конденсатом с металлической пластины, который моя мать делила на троих и который я слизывала с пальцев в четыре года, думая, что вкуснее этого ничего на свете не бывает. Я хотела пить иначе. Глубже. Телом. Кожей, которая трескалась от сухого воздуха станции «Пыльная-114». Лёгкими, которые знали только песок. Чем-то внутри, для чего у человеческой анатомии нет названия, но что сжималось и скулило каждый раз, когда я видела на голоэкране изображение океана.

Мне было двадцать шесть лет. Я стояла в шлюзовом отсеке орбитальной станции «Лейс-9». Подо мной лежал Тал'Рис.

Планета без единого клочка суши.

Океан от полюса до полюса, тёмно-синий с бирюзовыми прожилками мелководья, абсолютно чёрный там, где начиналась глубина. Облака над ним были не белыми, а перламутровыми, потому что влага в атмосфере ломала свет трёх лун, и казалось, что планету завернули в мокрый переливчатый шёлк.

У меня тряслись руки. Я не стала их прятать.

Координатор станции, сухой сильварин с серебряной кожей и жабрами, которые лениво шевелились на его шее, смотрел на меня как на насекомое в стерильном блоке. Он произнёс моё имя. Спросил, в порядке ли я. Я ответила «да» тем голосом, которым отвечают «да» люди, которые совершенно точно не в порядке, и он отвернулся, потому что его это не касалось, потому что я была для него пылью, буквально пылью, человеком с безводной окраины, получившим грант по квоте, и в его глазах я прочитала то, что читала всю жизнь.

Что ты забыла в сердце галактики, сухая?

Сухая. Так нас называли. Людей с безводных миров. Ласково «сухие». Грубо «пыльные». Совсем грубо «трещины», потому что наша кожа, привыкшая к сухому воздуху, покрывалась белёсыми линиями, как карта рек, которых мы никогда не видели.

Я посмотрела на свои руки. Трещинки. Тонкие, белые. Карта ненайденных рек.

Три года назад мой старший брат Эйден сел на исследовательский корабль «Навис-7», улыбнулся мне через стекло шлюза, помахал рукой. Его нашли через неделю. Корабль нашли. Пустой. Дрейфующий в Срединных Водах, без экипажа, без следов борьбы, без объяснений. Шесть человек вошли в воду и не вернулись, и вода, как выяснилось, умела не только хранить память, но и забирать.

Я летела туда, куда он не долетел.

Челнок был живым.

Я знала это теоретически. Все транспортные средства Тёплого Течения выращивались из биоматериала, я читала об этом в академических файлах на Пыльной, запоминала характеристики, записывала параметры, и всё это не имело никакого значения, потому что теория не подготовила меня к тому, как пол под моими ногами вздымался и опускался.

Мягко. Едва заметно. Как грудная клетка спящего зверя.

Стены были хитиновыми, полупрозрачными, и внутри них пульсировали жилы с мутно-голубой жидкостью. Кресла были не креслами, а углублениями в живой ткани, и когда я села, ткань сомкнулась вокруг моих бёдер. Тёплая. Влажная. Упругая.

Меня то ли замутило, то ли повело куда-то совсем в другую сторону.

Кроме меня в челноке были сильварины с грузом, кораль в мерцающей гуманоидной форме и он.

Тал'Кайр.

Первый, которого я видела вживую.

Он сидел в дальнем конце челнока. Глаза закрыты. Неподвижен. И я знала параметры, я помнила цифры из файлов, рост, вес, мышечную массу, плотность костей, и цифры не значили ничего, потому что цифры не передавали того, как он занимал пространство.

Не физически. Иначе. Как будто воздух вокруг него был тяжелее. Как будто гравитация рядом с ним работала по другим правилам.

Широкие плечи. Массивная грудь под тёмной облегающей тканью. Руки, от одного вида которых у меня перехватило горло, мощные, рельефные, с мускулатурой, которую не нужно было угадывать под одеждой, потому что одежда не скрывала ничего. Кожа тёмная, с отливом глубже бронзы и глубже золота, как вода над вулканическим источником. Волосы чёрные, длинные, ниже лопаток, стянутые в тяжёлый узел, и несколько прядей выбились и лежали на плечах, и я, двадцатишестилетний учёный с двумя степенями, уставилась на эти пряди так, словно они объясняли устройство вселенной.

Вдоль его предплечий шли тонкие линии чешуи. Тёмные, почти чёрные, с искрой золота. Они выглядели как татуировки, пока ты не замечал, что они поблёскивают. Что они живые.

Челнок дрогнул. Начал снижение. Живая ткань кресла сжалась вокруг моих бёдер и пальцев, пытаясь то ли удержать, то ли успокоить, и желудок прыгнул к горлу, и я вцепилась в края углубления, потому что ненавидела посадки, ненавидела момент, когда гравитация дёргает тебя, а ты бессильна.

Голос сказал:

«Первый раз?»

Низкий. Настолько низкий, что я услышала его не ушами. Грудной клеткой. Вибрация прошла через живую ткань кресла, через мои бёдра, через позвоночник, и добралась до затылка, и мне стало жарко.

Я открыла глаза.

Тал'Кайр смотрел на меня. Его глаза были золотыми. Не карими с тёплым оттенком, не янтарными, не медовыми. Чистое расплавленное золото, как будто за радужкой горел огонь, как будто кто-то плеснул солнце в два зрачка и зрачки выдержали.

Я сказала «что». Он сказал «первый раз на водной планете». Не спрашивая. Констатируя. Он видел это по мне, по сухой коже, по комбинезону, по вцепившимся в кресло пальцам, он прочитал всю мою биографию одним взглядом и не счёл нужным скрыть это.

Я сказала «да», потому что врать Тал'Кайру казалось идеей ещё худшей, чем лететь на его планету.

Он смотрел на меня ещё секунду. Тягучую. Долгую. Его ноздри чуть дрогнули, расширились, как будто он втягивал воздух, как будто пробовал его на вкус. Потом он закрыл глаза, откинул голову, и его горло, мощное, с пульсирующей жилкой, оказалось прямо передо мной, и я уставилась на эту жилку, как загипнотизированная.

«Не сжимай руки, – сказал он, не открывая глаз. – Челнок чувствует страх. Начнёт трястись».

Я разжала пальцы. Челнок перестал дрожать.

И мне бы записать это как наблюдение. Сформулировать гипотезу о биосенсорных механизмах живого транспорта. Достать планшет. Быть учёным.

Вместо этого я думала о его голосе. О вибрации, которая прошла через моё тело снизу вверх. О том, что он принюхивался.

Тал'Рис с орбиты был красив. С высоты посадочного луча он был ошеломителен. Вблизи он был невозможен.

Облака расступились, и подо мной лежал океан. Не кусок. Весь. До горизонта, за горизонт, навсегда. Ни единого клочка суши, ни острова, ни скалы. Только вода, живая, тяжёлая, подвижная, и волны шли длинными медленными валами, как дыхание чего-то, что было больше планеты.

Потом я увидела аркел.

Сор'Кайран.

И у меня не стало слов. Не метафора. Они буквально кончились, как конденсат на пластине, как вода на Пыльной. Я открыла рот и не смогла произнести ничего.

Он поднимался из океана, и это был не остров, потому что острова мёртвые, и не гора, потому что горы неподвижны. Он рос. Чёрный коралл, золотые прожилки, шпили, уходящие в облака, стены из перламутра, которые пульсировали, как вены живого существа. Террасы, галереи, мосты между шпилями, всё из живой ткани, всё дышащее, и аркел медленно потягивался во сне, и он был размером с город, нет, больше, с регион, и он плыл, величественно, оставляя за собой пену и водовороты, в которых метались стаи существ, похожих на светящихся скатов.

Из-под его основания свисали щупальца-якоря. Толстые, коралловые, уходящие в чёрную воду. Они шевелились лениво, сыто.

Пока сыто.

Я сказала «красиво», и мой голос прозвучал жалко, как монетка, брошенная в океан.

Тал'Кайр повторил «красиво». Но в его голосе не было восхищения. Была собственность. Он смотрел на аркел, и его золотые глаза отражали чёрно-золотой силуэт, и он был частью этого, и это было частью него.

«Это мой дом».

Я повернулась к нему. Моё лицо, наверное, было очень выразительным, потому что он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то, что могло бы быть весельем, если бы существо подобное ему умело веселиться.

«Сирион. Дом Кай'Сор. Добро пожаловать в мою бездну, доктор Рейн».

Он знал моё имя.

Он знал моё имя, и он ждал меня на этом челноке, и полёт не был случайностью, и огромный Тал'Кайр с расплавленными золотыми глазами и голосом, который вибрировал в моих рёбрах, оказался наследником самого хищного Дома на этой планете.

Челнок начал снижение к аркелу. Живая ткань кресла обняла меня теснее, как будто утешая. Как будто зная то, чего я ещё не знала.

Я подумала: я совершаю ошибку.

А потом подумала: мне плевать.

Его чешуя гладкая и горячая.
Она проступает, когда он рядом со мной.
Вдоль рёбер. По бёдрам. Ниже.

Он говорит «уходи». Его глаза говорят другое.
Его глаза фиолетовые.
А фиолетовый у драконов означает одно.