Безумная песнь о любви

— Какими судьбами? — спросил Антон, разглядывая гостью.

— Да к маме приехала, — буркнула Саша, жалея, что не убежала, оставив пакет с пирогом на пороге. — А она говорила о тебе и...

Она осеклась, не зная, как правильно сказать о том, как ей жаль, что тётя Лена умерла два года назад, а дядя Гамлет так давно совсем, и что Антон и вправду осунулся, и что вроде как Саше он почти как брат.

Антон пожал правым плечом и пригласил на кухню.

— Как ты? — спросила Саша.

Банка с заваркой как обычно стояла на нижней полке, а чайничек с забытыми остатками пылился на подоконнике. Слабо пахло лавандой и чабрецом от засохшего пучка трав в шкафу.

— Ничего нового, — ответил Антон, расставляя посуду. — Много болею и мало выхожу из дома. А ты?

Они болтали о всяком обычном: о работе и погоде, осеннем гриппе и о том, что в кино нечего смотреть. Сидели рядом на тесной кухне, касаясь коленями, и Саше опять хотелось сбежать. Не был Антон ей никаким братом. Был тревожным, неловким воспоминанием из детства со сладким послевкусием.

И она чувствовала себя странно, вернувшись в эту тревожность. Что в Антоне такого особенного? Симпатичный, но худой затворник, с детства по больницам, и, главное, никогда в её сторону даже не...

Саша подняла голову и замерла под внимательным взглядом его светло-серых глаз, как замирала десять лет назад. Как в первый раз.

— Рад, что ты приехала, — сказал Антон с улыбкой.

— Но тебе и впрямь некому помочь, — буркнула Саша первое пришедшее в голову, и тут же укорила себя.

«Какая помощь, если я разок на чай зашла?».

— А ты ведь и впрямь можешь, — сказал Антон и легко коснулся локтя.

— Чем же? — спросила Саша, разглядывая его бледное лицо.

— Собой, — он погладил её по щеке.

— Я...

Антон провёл пальцами ниже, по шее, но продолжал смотреть прямо в глаза.

— Саша, мне нужно это... ты, твой голос, твоё тело, — он шептал, и она чувствовала, что тонет. — Просто скажи, что согласна.

— Да.

Саша не помнила, как они оказались в тёмной спальне. Промелькнул коридор, скрипнула дверь, которую они не потрудились закрыть. Её волновали только горячие руки на плечах, на спине, на талии.

От мягкого касания губ перехватило дыхание и закружилась голова. Саша почувствовала, что ноги подкашиваются. А через секунду поняла, что всё её тело тяжёлое и неповоротливое, будто при лихорадке. Она распахнула глаза и столкнулась взглядом с очень знакомой девушкой. Дёрнувшись от неожиданности, упала. Тело совсем не слушалось.

— Спасибо, Саша, ты мой лучший друг, — сказал кто-то с лёгкой грустью. — Только ты и согласилась помочь. Искренне.

Саша почувствовала, как её перехватывают и прислоняют к кровати, потом приподнимают подбородок. Она смотрела на себя саму и не верила.

— Убогое тело, — говорил Антон её голосом, кривя её губы. — Ненастоящее и без чар совсем разваливается, ты уж прости. Да и с чарами пара лет оставалась. Хотя я везучий, остальные-то год-другой в колыбельке лежат и...

Заиграла мелодия из «Черепашек-ниндзя». Как-то Саша на неё случайно наткнулась и поставила на звонок. Ей нравилось, как люди хмурились, пытаясь вспомнить, где они это слышали, а потом улыбались, вспомнив.

Антон... подменыш тоже улыбнулся, отпустил её и вышел в коридор. Мелодия прервалась.

— Алло. Что? Да, скоро буду, мам, — услышала Саша.

Сквозняк потревожил дверь, и та с лёгким скрипом качнулась. Саша с трудом подняла голову. Девушка в прихожей натянула кеды и помахала на прощание рукой, продолжая болтать в трубку:

— Антон правда болеет и...

Хлопнула входная дверь. Сил хватало только наблюдать, как стремительно сужается полоска света на полу. А потом Саша осталась в полной темноте.

Говорят, если идти на запад, никуда не сворачивая, то через пять дней пути ты дойдёшь до древнего святилища. Империя, что построила его, давно сгинула в наступающих песках. Дворцы растрепал ветер, разнёс по кусочкам по всей пустыне, кости выбелило солнце, и остались лишь чёрные каменные истуканы.

Говорят, что днём барханы медленно перекатываются, засыпая каменные столбы, подбираясь к самым каменным лицам, но по ночам те выворачиваются из сыпучих объятий, беззвучно скользят по пустыне, расчищают тайные тропы, а с рассветом вновь замирают неподвижными, как им и положено.

Говорят, если пройти меж них, то попадёшь в самое сердце святилища, и сила его столь велика, что небо в том месте склоняется к земле. И что лежит там разбитая на тысячу осколков статуя из морозного кварца. И единственный осколок тысячу лет будет обращать лето в зиму, а воду в лёд.

Нам бы такой не помешал.

Не то чтобы Семье не хватало холода или так уж нужно было обращать воду в лёд. На что он, разве только масло подольше хранить? Но лучше бы его есть свежим.

Но я бы взяла осколок, пошла бы с караваном на восток в большой и шумный город, и там бы нашла того, кто даст за диковинку хорошую цену. Там, на востоке, диковинок много, но денег ещё больше. Такое я слышала.

— Арша, не спи, — окликнула меня мать, и я склонилась над лепёшкой, которую чуть не выронила в задумчивости.

— По Лоуди опять тоскуешь? — спросила она тихо.

Я пожала плечами. Наверное, так и есть. Но смысл тосковать? Его четыре луны как угнали прочь, на восток, вместе с теми, кто не сумел сбежать и спрятаться. Говорила я ему — уходи со мной, но он хотел посмотреть поближе.

Вот если бы я продала осколок волшебного камня, смогла ли бы я его выкупить? Наверное, смогла бы. Кто даст много денег за худого бродягу из умирающего рода? Зачем мы им в городе, что с нами делают?

Мы пекли на камнях лепёшки. Мать ловко выплетала узор, а мои казались кривыми каплями теста. Муки оставалось немного, но через неделю приедет караван, и можно будет выменять ещё. На вещи, на спрятанные деньги, на украшения тех, кого увели. Людей оставалось немного, скота ещё меньше, но мы жили.

Хотя разве это жизнь?

Той ночью я привычно легла спать рядом с матерью, но всю ночь жевала бодрящую кору, чтобы не заснуть. И, когда её дыхание выровнялось, я тихо выскользнула из шатра. Я забрала половину хлеба, свою фляжку, увязала всё в смену одежды и отправилась в путь.

На запад.

Каждый здесь знал пути и водяные маршруты, и это первое, чему учила меня мать, первое, что мы проверяли с Лоуди.

Но никогда нам не позволяли забираться на запад дольше трёх дней пути, потому что потом начинались земли святилища, и даже нам, отдалённым потомкам павшей империи, было в него не пройти.

Но стоило попытаться.

Три дня прошли в привычном пути. В дороге я мало пила, а ещё меньше ела. Хлеб подсох, и я долго и задумчиво жевала его. На второй день я переждала самые жаркие часы у колодца и напилась вдоволь. На третий едва-едва смогла наполнить бурдюк в иссыхающем подземном гроте.

А на четвёртый я встретила первого истукана.

Их называли просто истуканами и никогда не описывали, но я сразу поняла, что это он. Чёрный и блестящий, будто выточенный из оникса — а кто бы смог выточить что-то из него и не разбить? — он возвышался на три мои роста. Узкий, я могла бы обхватить его одной рукой, если бы рискнула потрогать, и весь покрытый резьбой — десятками чудовищных рож, смотревших сразу во все стороны. Он возвышался над песками, будто его только сегодня здесь поставили, и я сразу поверила тому, что по ночам он бродит в округе.

Я обошла истукана как можно дальше, скользнув среди барханов пониже.

Но если они правда ходят, то правда и то, что они показывают путь? Я не знала путей дальше и могла надеяться лишь на удачу. Но стоило мне отойти от истукана, как новая чёрная точка замаячила вдали. И я покорно последовала к ней. А потом ещё к одной.

Ночью мне приснилось, что те истуканы, мимо которых я прошла, собрались вокруг меня. Я знала точно, что это именно те, хотя на вид все казались одинаковыми.

— Куда, куда, бредёт заблудшая? — говорили они хором.

— Я не заблудилась, — отвечала я. — Я просто иду за осколком.

Они двигались вокруг меня бесшумно и быстро, и я закрыла глаза, чтобы не закружилась голова.

— На что тебе осколок? — спросил меня голос слева.

— Продам, — во сне я их совсем не боялась, и ответы легко сыпались из меня. — Продам и выкуплю Лоуди, моего Лоуди, я так скучаю.

— Глупая, — сказал голос справа. — Глупая, глупая дочь мёртвого народа.

— А что мне ещё делать? — вскрикнула я, вскочив на ноги и распахнув глаза. Вокруг никого не было.

Может и хорошо, что проснулась — ночь была особенно холодна, да к тому же я смогу пройти подольше до дневной жары. Я шла по звёздам на запад, с трудом отыскивая путь безлунной ночью и перебираясь через барханы. Мир вокруг был странно тих, хотя в ночи он оживает. Но я не слышала жизни, лишь шорох песка под моими ногами.

И в нём не послышался шёпот, он говорил мне: «Вернись, вернись домой!», но я отказывалась.

— Куда мне возвращаться? — говорила я песку. — Что такое дом? Я вернусь, а там никого больше и нет вовсе.

«Беги, беги, пока не поздно», — отвечал он мне. Но я брела вперёд, пока не посветлело, и звёзды не скрылись.

— Вы не пустите меня дальше? — спросила я у истукана, который вдруг оказался прямо передо мной. Он повертелся, поворачиваясь ко мне тем лицом, что было на высоте моего роста.

— Пустим, выпустим, проведём, — ответил он глухо, кривляясь всей рожей. — Но прийти просто, сложно уйти.

— Ничего не понимаю, — пробормотала я, касаясь пальцами бурдюка. Воды должно хватить, должно.

— Поймёшь, — ответил истукан мрачным предсказанием и ушёл с моего пути.

Дальше я уже знала дорогу. Чёрных точек оказалось множество, до самого горизонта, и они вырастали бесконечными каменными изваяниями на моём пути. Они скользили вокруг меня, что-то шептали, расспрашивали.

Я отвечала, пока совсем не пересохло во рту, и тогда замолчала, но истуканы слышали мои мысли.

— Жизнь, это жизнь такая, — говорили они наперебой, больше не хором. — Смирись и вернись, разве лучше остаться здесь?

Помотав головой, я только плотнее сжала зубы и шагнула вперёд. От усталости мысли путались, и я никак не могла понять, утро сейчас или вечер. Но было нежарко, и я шла и шла вперёд. Истуканы теперь мельтешили, то выстраивались передо мной, то волочились сзади.

— На что Лоуди твоя смерть? — спрашивали они меня.

А я спасу его, и мы оба будем жить.

— Слаба ты, дочь мёртвого народа, не справишься, — шептали они мне, и я слышала тоску такую странную, такую древнюю, что рядом с ней я вовсе песчинка.

Песчинкой текла я по редким барханам, ветер подхватывал и нёс меня вперёд, истуканы ловили и кружили, и я шла и шла. Сколько дней? Сколько я не видела воды?

Когда я подняла глаза, в одном из них отразилось зелёное небо, а в другом розовое. Я встряхнула головой, и они смешались, перетекли друг в друга странными пятнами.

Пахнуло ветром с южных степей, колкими звёздами снега.

Близко, я близко к морозному кварцу.

— Тебе сюда, — хохочет истукан и подталкивает меня вперёд.

Я бегу, бегу, бегу и вижу перед собой каменный круг, а в нём сияет зима.

Нашла.

Блеск режет пальцы, ловящие свет. Холод со звоном целует мои ладони. Больно, но весело. Весело. Я улыбаюсь изваяниям, и они улыбаются мне, кружатся в танце затейливым шагом. Я танцую с каждым.

Радость больше меня, она доносится до самого неба, её подхватывает ветер, смешивает с песками.

Я нашла, нашла, нашла.

Но разве его я искала?

Что-то щекочет внутри, такая смешная пустота, когда ты что-то хотел, но забыл что.

Я роняю камень, я бегу.

Изваяния то расступаются, то сходятся ближе, и я вновь в самом центре, падаю перед камнем.

Но мне нужен не он. Мне нужно что-то. Нужен кто-то.

— Лоуди, Лоуди, — кричат истуканы, и я зажимаю уши, падая.

Пустота жжёт невыносимо. Я плачу и слёзы мои иссушает песок. Небо темнеет, небо светлеет, я лежу, а потом растворяюсь в тёплых объятьях. Ах, Лоуди, я вспомнила.

И артефакт остаётся в самом сердце святилища.

Моё сердце разбилось вдребезги. Рассыпалось пеплом. Я повертела в голове ещё пару вариантов, но они показались мне какими-то фальшивыми.

— Карина, что-то тебя беспокоит? — спросила моя репетиторша по английскому, когда я третий раз ответила невпопад.

— Простите, Вероника Сергеевна, — я виновато сложила руки на столе. — День плохой. Неделя. Год.

Правда, год отвратительный просто от и до. Сессия через два месяца. На колке тройбан.

— Всё отстой, — заключила я.

— Попробуй сформулировать это по-английски, — предложила Вероника Сергеевна, у которой я занималась языком. Единственная отдушина в море разочарования.

— Fuck my life, — предположила я.

Преподавательница вздохнула.

— Я понимаю, когда ты в институт готовилась и была сама не своя, а теперь-то что?

— Всё! Сил нет, — пожаловалась я. — В институте фигне учат. Никита с Настей у второго корпуса с утра целовались!

Ой, это я не собиралась рассказывать. Вероника Сергеевна приподняла бровь. Мы занимались уже два года с перерывами, и она как-то невольно оказалась в курсе моих душевных метаний.

— Вот что, — она поднялась и поставила чайник. — Сделаем небольшой перерыв и потом продолжим. Как раз отдам подарок.

Она сходила в комнату и вернулась с небольшим мешочком.

— В отпуске на Гоа наткнулась на такой амулет и сразу подумала о тебе.

Я вытряхнула содержимое мешочка на ладонь. Грубый кожаный ремешок и кулон в форме какой-то незнакомой мне буквы-закорюки. Не совсем в моём стиле.

— Говорят, проясняет сознание и побуждает в человеке искренность, позволяет лучше понять свои чувства и поделиться ими, — сказала Вероника Сергеевна, делая нам мятный чай. — Так что носи, не снимая.

Со вздохом я признала её правоту. Полгода страдать по Никите и ни слова ему не сказать — заметная нехватка честности. Амулет нырнул под оверсайз рубашку и сразу стал каким-то родным и привычным. Даже удалось спокойно позаниматься.

Выходя из подъезда, я достала телефон и задумалась. Душа требовала немедленно высказаться, излить свою боль в лаконичном посте. Про краши и разбитые сердца писать нельзя, потому что начнутся вопросы, а кто, а кого. Про Никиту писать глупо, когда он уже с кем-то замутил. Люди, которые год не могут рта открыть и позвать другого человека потусить, не имеют морального права на публичные признания постфактум.

Гадости про Настю ещё глупее, она нормальная сама по себе. Брала у меня конспекты пару раз и всё вовремя вернула.

Поэтому я запостила грустного котика, приписав «кто понял, тот понял», и сунула телефон в карман.

А хотелось просто любви. Чтобы кто-то обнял так, чтоб рёбра затрещали. Чтобы всякую ерунду на ухо шептали.

Желательно, конечно, чтобы это всё сделал Никита, но уже проехали.

Телефон завибрировал. Я спешно вытащила и глянула на экран. «Пойдём пожрём» — сообщала мне нотификация от Саши. Идеальное решение, конечно.

Мы встретились в ближайшей к институту бургерной. Честно говоря, нам обоим было ближе до ТЦ «Весна», но традиции есть традиции.

С Сашей мы познакомились ещё на подготовительных курсах. Поток абитуриентов оказался в тот год огромный, но именно Саша нашёл мой кошелёк и даже узнал по мелкой детской фотографии, которую я там хранила. На радостях я угостила его чизбургером с картошкой. Потом я как-то забыла пропуск, и он передал мне свой в толпе, и я опять проставлялась. Потом я прямо здесь объясняла ему как искать производные сложных функций.

В общем как-то так вышло, что в бургерную мы ходим как минимум раз в неделю. Сегодня Саша ждал меня у входа.

— Уже заказал, скоро сделают — сказал он мне вместо приветствия.

— Если картошечки по-деревенски не будет, ух я тогда.

— Что? — со смешком переспросила Саша, открывая передо мной дверь.

— Рыдать начну, — предположила я. Он только головой покачал.

Заказ мы забрали буквально минут через пять и сели с ним в самый дальний угол за столик на двоих.

— И чего у тебя случилось? — спросил он, пока я выбирала, начать ли мне с чизбургера или с картошки.

— Посчитала свои долги.

Саша скривился.

— И ведь ещё даже не конец семестра. Впереди как минимум несколько семинаров, практика по вёрстке и курсовая по материаловедению...

Я ела, слушала и на душе становилось как-то легче. И теплее. А, это амулет от ношения нагрелся.

Почему-то я об этом раньше не думала, но на самом деле Саша был в моём вкусе. Вполне стильный андеркат, тонкие симметричные черты лица, рост, опять же. Рассмотрела руки — широкие, с короткими округлыми ногтями и сразу почувствовала, как они обхватывают меня за талию. Я спешно подняла взгляд к его лицу и залипла на светло-серые глаза.

— А по органике в расписании уже коллоквиум проставили, — он понизил голос для драматичности, и это стало последней каплей. Интимная интонация и приятная низкая шероховатость разбудили во мне фантазии.

Вот он прижимает меня к стене, вжимается всем телом. Хотя зачем стена, тут есть такой замечательный стол. Он подхватывает меня, усаживает, сталкивая подносы и хватает за волосы, заставляя посмотреть наверх. Склоняется для поцелуя, и я подаюсь вперёд, но он удерживает меня, разглядывает почти в упор. Наши дыхания смешиваются. Жар в груди нарастает, и он наконец опрокидывает меня на стол, задирает свободную рубашку и сжимает. Или нет, лучше целует. Хотя там же лифчик.

— Ка-карина, ты меня слушаешь? — спросил вдруг Саша-не-из-воображения, а сидевший напротив меня. Я с некоторым трудом вынырнула в реальность. Щёки горели, бёдрах сами собой сжались, а грудь обжигал... амулет искренности?

— Блин, сори, отвлеклась, — смущённо ответила я, потому что врать умела в любом состоянии. — Ты когда про колок сказал, я принялась пересчитывать лабы и поняла, что мне надо три ещё защитить. Прости.

— Да ничего, — он выглядел каким-то взволнованным. Глаза блестят, весь сжался. — Я хотел тебя попросить принести мне воды.

— А? Допил уже? — я встрянула бумажный стаканчик и шорох льда стал мне ответом.

— Воды или шеф-лимонада, — он опустил взгляд в стол и мялся. — Просто прям в горле пересохло. И нога затекла, встать не могу, сидел с поджатой.

— Ой, размять? — радостно предложила я.

— Не-не надо! — Саша вскинул голову и посмотрел на меня диковато, задержался взглядом на губах. — Посижу и он... нога сама пройдёт.

Потом вдруг чуть нахмурился.

— Но погоди. Это же больно ужасно — разминать затёкшее.

— Да, — подтвердила я, вставая. — Поэтому мне сестра так делала. Будет тебе вода.

В очереди на кассу я подумала, что происходит нечто странное. Саша, конечно, вряд ли умеет подавать пальто, как в кино, но за водой девушку гонять — не в его стиле. Не заболел бы. В задумчивости я привычно покрутила между пальцами прохладный амулет. А показалось, нагрелся.

Когда я вернулась с водой, Саша уже вроде бы оклемался и даже собрал поднос.

— Спасибо, — он взял у меня воду и выхлестал сразу полбутылки. На меня смотреть почему-то избегал, — Сколько с меня?

— Дай подумать. Я шла, стояла в очереди в одиночестве. Услуга бесценна, — ответила я. В голове бродили всякие мыслишки. — Тебе придётся меня развлечь! Приготовить какой-нибудь сюрприз.

— Знаешь, Карина, не такой уж я тебе и друг, — сказал он невпопад, неожиданно останавливаясь.

— Чего? — я повернулась к нему.

— Я давно... сомневался. Но когда мы в среду вместе сидели, я вдруг представил как забрасываю тебя на стол и... и понял, что дружба — совсем не вариант.

Саша склонился ко мне и вдруг замер. Если он спросит разрешения и испортит момент, то я ему задам.

— Можно тебя поцеловать? — сказал он тем самым низким и интимным тоном, и в груди у меня ёкнуло. Я подняла к нему лицо, и он аккуратно коснулся губами моих. Я закрыла глаза и чуть пошатнулась, Саша придержал меня.

— Саша, — шепнула я ему на ухо, когда мы оторвались друг от друга. — Ты мне нравишься.

— Ты мне тоже, — шепнул он в ответ.

— Да? А раньше чего молчал?

— Да я за тобой последние полгода ухаживал, а ты то туда, то сюда, то дела, то Никита этот.

Я успокаивающе погладила Сашу по груди вместо ответа. Он поцеловал меня напористо — первый нежный поцелуй и сразу к делу, да? Надавил губами, скользнул языком мне в рот, пробежал по зубам, коснулся нёба, щёк. Меня захлестнула волна новых ощущений, его запаха, жара. Было очень захватывающе и немного слюняво. Саша держал меня одной рукой за талию, а второй за затылок, и я разглядывала его сквозь ресницы. Он оторвался от меня и чуть отстранился, взглянул мне в глаза, потянулся опять, но я чуть отстранилась. Высвободила, руки и взяла его лицо в ладони, а потом мягко поцеловала. Он торопливо ответил, но я опять немного откинулась и снова едва коснулась губами, и ещё раз. И так раз за разом, пока он не расслабился и не присоединился к игре. Мы целовались долго и неторопливо, со вкусом, а когда Саша обвёл контур губ кончиком языка, я чуть не задохнулась от нахлынувшего удовольствия.

Потому что вообще-то у меня губы чувствительные, а не гланды. Но эту мысль я оставила при себе.

***

К часу икс мы готовились морально пару месяцев. И некоторые перестарались, накручивая себя.

— Извини, — тихо выдавил из себя Саша.

— За что? Я читала, что это нормально, — я встала на колени в кровати и приобняла приунывшего парня.

— Неправда, ненормально, что я уже всё, хотя мы не... — вздохнул он, зарываясь лицом мне в грудь.

Дыхание щекотало разгорячённую кожу и тело откликнулось смутной дрожью, но я уже поняла, что секс немного откладывается.

— Да всё ок.

— Я же не подросток, я взрослый мужчина, — продолжал Саша.

Тут я задумалась. Вот вроде бы взрослый, двадцать лет уже. И мужчина, не поспоришь. Но «взрослый мужчина»... А я — взрослая женщина? Не-е-е, женщина — это как-то слишком уже. Как минимум у меня должно быть красное шикарное платье со шлейфом, карьера и двое детей, чтобы я согласилась называться женщиной.

Видимо, у мужиков какие-то свои заморочки.

— Пойдём в ванну, — сказала я вслух. — Я тебе спинку потру. А то и не только спинку.

Он буркнул что-то радостное прямо мне в солнечное сплетение и сжал обеими руками сильно-сильно, аж дыхание перехватило.

А артефакт больше не грелся. Веронике Сергеевне я подарила полкило сушёной мяты, целый мешок.

Привет!
Перед вами сборник рассказов, которые я писала последние годы. Как вы могли заметить, книга получается не совсем типичная для Литгорода. И вообще нетипичная. Прямо скажем, неформат.
Секрет в том, что когда я пишу рассказы на конкурсы, я всё время думаю, одобрят ли меня жюри.
А когда пишу романы, то выбираю более популярные темы и всё время думаю, будет ли моим читателям весело.
Но иногда я пишу такие вещи, которые невозможно никуда определить (иногда потому что они безумные, а иногда потому что они неприличные), но они всё равно из меня рвутся.
Перед вами сборник именно таких историй, пространство моего максимально свободного творчества.
Какие-то из рассказов буду короткие, какие-то длинные, какие-то мрачные и жестокие, какие-то игривые. Будут даже тентакли! 

Если вам интересно познакомится с такой стороной моего творчества, оставайтесь. 
После того, как я выложу все подходящие законченные рассказы, книга перейдёт в статус "закончена", но будет обновляться по мере появления новых странных историй.

Спасибо, что читаете!

Старая Рихта всегда говорила внучкам:

— Надо — значит надо.

А ещё она говорила:

— Солнце встаёт, и ты не ленись, а то вдруг заленишься, и оно тоже не встанет.

В доме никто сложа руки не сидел. Нелька едва-едва макушкой выше стола поднялась, а уже и пол мести умела, и тесто месить, и за скотиной ходить. А смешливая Зиля совсем взрослая была, на два года старше. И всё-то ей удавалось лучше: и узоры на лепёшках, и коз доить.

Но и Нелька старалась.

Едва светало, Рихта поднимала всех на ноги. Раньше кричала зычно, а теперь стучала кочергой в медный таз, стоявший у её кровати.

Потом надо умыться холодной водой, руки-ноги растереть, солнцу поклониться всем вместе, а дальше уже у каждого свои дела. Хозяйство большое было: куры, козы, пара лошадей. За ними Нелька с Зилей присматривали.

Мать хлеб пекла, мясо жарила, полы отскребала. В обед выходила на крыльцо и пела нежно, протяжно, и неслась та песня над ковылём, подхваченная ветром. А ещё каждый день ездила проверяла, чтобы на столбах в степи ленты все яркие были, не развязывались.

Сама Рихта шила да латала, огородом занималась. По вечерам травы жгла по четырём углам вокруг дома. Иногда к ней посоветоваться приезжали разные люди.

Ещё кроме «надо» было слово «нельзя». Нельзя молоко прямо из горшка пить, нельзя горячее хватать, нельзя ночью голоса за окнами слушать. Нелька их и сама терпеть не могла, уши затыкала.

А вот Зиля любопытная. Говорила, что голоса сказки о дальних землях сочиняют, о диковинах. Однажды ночь просидела у приоткрытой ставни, а утром вскочила, выпрыгнула в окошко, и больше её никто и не видел.

«Сманили» — сказала Рихта.

Тоскливо стало без Зили, будто сердца кусочек оторвали.

Оттого, наверное, мать и сбежала. Встаёт как-то Нелька утром, а дома только она сама и старуха. И стойла пустые.

— Мама где? — спросила Нелька.

— Дура она, — вот и весь сказ.

Так и жили вдвоём. С козами да курами одна Нелька сама справлялась, пол мела. А Рихта теперь до столбов пешком ходила.

Каждый день.

И пела с крыльца, тоскливо и хрипло, совсем не как мама, но ветер всё равно песню подхватывал и по степи разносил.

Три лета минуло, Нелька подросла, косы переплела по-взрослому, хотя и ворчала бабка, мол, куда торопишься.

Захворала старая Рихта, совсем занемогла. День-два ещё ходила, на третий слегла в беспамятстве. Нелька ей отвары носила, прямо в рот старухе пыталась залить, да та кашляла страшно, и Нелька отстала.

Дом пропитался горечью, а снаружи зато осенью пахло, свежо и немного колко. Нелька и сидела на крыльце, дни коротала в безделье.

Вроде и умывалась, и солнцу кланялась, коз пасла. Но ей одной горшка каши на три дня хватало, и пол никто не топтал.

Даже спокойно было без бабкиных окриков, да вот беда: солнце не вставало.

Первый день тучи плотные были, и Нелька думала, что темно, потому что пасмурно. А на второй спала сколько влезет, выглянула в окно, а там звёзды сияют, облаков никаких нет. Тут и смекнула Нелька, что солнце всходить перестало.

На следующее утро она встала пораньше, выбежала, умылась, подмела полы, коз выгнала. А потом подумала и запела. Пела она пока слабо, голос рвался, но ветер помог. Вечером вытащила травы, все перенюхала, нашла нужные, сожгла.

На другой солнце встало, как обычно, а там и старуха в себя пришла.

Нелька ей всё рассказала.

— Молодец, девка, — прохрипела Рихта и погладила внучку по голове. — Разобралась. Глядишь, ещё немного мир простоит как положено.

А Нелька на кровать к ней села, под боком свернулась и подумала, что страшно ужасно, когда целый мир живёт, только пока ты всё правильно делаешь.

Но надо — значит надо.

(Внимание! Рассказ мрачный и содержит упоминания о насилии!)

Её Величество Елена едва притронулась к роскошному ужину, поданному в янтарной гостиной. Она пригубила вино, и оно показалось кислым, густым и вязким. Елена отставила бокал,  вышло резко, неровно, вино плеснуло на скатерть.

— Прошу прощения, если мы не смогли подобрать угощение вам по вкусу, Ваше Величество, — нарушила тишину графиня Марч, делая жест слугам. Елене показалось, что в комнате потемнело. Лакеи споро, без единого звука, сменили тарелки.

— Я утомлена долгой дорогой, — сухо ответила Елена, даже не взглянув на новое блюдо. Графиня чуть склонила голову. В гостиной снова повисла тишина. Шумные дамы, сопровождавшие королеву в поездке, молча ели. Их, как и всё в поместье, уже окутала невидимая тёмная паутина. Гадкими пятнами испачкала платья, залепила глаза и уши. Такая же паутина плотным слоем окутывала слуг и животных. Но больше всего её было на графе Марч. У Елены двоилось в глазах. Своим особым зрением она видела лицо, черты которого терялись под вязкой массой, фигуру, скованную по рукам и ногам, и тёмную удавку на шее, другой конец которой был небрежно наброшен на запястье графини. В обычном мире перед ней был бледный поникший мужчина с совершенно бесстрастным лицом. Его неподвижные глаза, казалось, не могли сосредоточиться. Этот его вид так контрастировал с шумным, напористым, полным жизни человеком в её памяти, что Елена поёжилась. Графиня заметила и ласково улыбнулась, а потом обратилась к мужу:

— Анри, дорогой, ты выглядишь устало. Её Величество может начать переживать за твоё здоровье.

— Да, Лоран. Простите, Ваше Величество, — граф кивнул. — Я тоже немного устал.

Анри встал из-за стола и вышел без должного прощания. «Раньше», — подумала Елена, глядя ему вслед, — «раньше он бы ответил, что графиня слишком много разговаривает. Или даже повысил бы голос». Королева не знала, радоваться ли ей произошедшим переменам. Она перевела взгляд на Лоран Марч.

— Я хотела бы с вами побеседовать.

Та кивнула. Тут же лакеи унесли еду, а мажордом, молчаливой тенью маячивший за спинами слуг, подал чай. Елена бросила взгляд на фрейлин, и те встали. Присев в быстрых книксенах, они вышли из гостиной, а следом и мажордом, пообещавший разместить свиту королевы со всеми удобствами. Королева осталась наедине с графиней. В комнате даже посветлело: ни на одной из них не было ни кусочка паутины.

— Мама, — укоризненно спросила Елена, — разве это необходимо?

— Нет, дорогая, — ответила Лоран, и её губы дрогнули и искривились, — но так гораздо приятнее.

Елена промолчала. Она вспоминала постоянные приёмы в родном поместье, десятки гостей, шумные охоты. А ещё она вспоминала шепотки за дверями, синяки под длинными, не по моде, рукавами матери, вечно остывший чай в её покоях. Леди из нетитулованной семьи с трудом управлялась с графскими обязанностями. И так было до тех пор, пока Елена не вышла замуж и не покинула родное гнездо. И тогда здесь появилась паутина.

— Дорогая? — привлекла её внимание мать.

Королева встрепенулась и тут же смутилась.

— Я… я в положении, — прошептала она и вскинула голову, глядя матери в глаза.

— Поздравляю. — Та улыбалась действительно тёплой улыбкой. Елена покачала головой:

— Но это опять девочка. Я знаю.

— Верно.

— Мама, — медленно сказала Елена, — у тебя ведь нет ни братьев, ни кузенов, ни племянников?

Лоран продолжала улыбаться. Королева смотрела ей в глаза, сжимая губы.

— Да, дорогая. Женщины с каплей Древней крови не могут выносить человеческого мальчика.

— Древняя кровь?! Ведьмы! — королева вскочила. Лоран тоже встала, подошла и обняла дочь за плечи. Та послушно уткнулась матери в плечо.

— У тебя две замечательные дочери, — сказала та. — Будет и третья, и четвёртая, и сколько захочешь. И все они будут здоровы и прекрасны.

— Мне нужен сын. Эрику… нужен сын, — прошептала Елена.

— Всё будет как должно, — ответила графиня, гладя дочь по дрожащим плечам. — Помни о пророчестве. Древняя кровь будет править. Всё наладится.

— Спасибо, мама, — Елена понемногу успокаивалась. Она отстранилась и села обратно за стол, глотнула остывающего чая. Лоран села напротив.

— Привози в следующий раз девочек, — заметила она, тоже пригубив из чашки.

— Я не хочу, чтобы они видели это, — королева кинула взгляд на паутину, прятавшуюся по углам.

Лоран пожала плечами:

— Им было бы полезно. Впрочем, как скажешь. Я навещу тебя попозже.

Елена кивнула. Её мать не любила покидать поместье, но всегда приезжала, когда приближались роды. Видимо, «попозже» значило «через несколько месяцев».

Едва отступив после визита к матери, беспокойство вновь охватило Елену. Беременность давалась ей тяжело – не физически, нет. Королева начала больше Видеть. «Конечно, дорогая, так бывает», - писала ей мать в тайных записках, - «твоя третья дочь будет невероятно одарена».

— Неужто ещё более, чем Марго? — невольно вырвалось у Елены.

— Мама? — повернулась к ней пятилетняя Маргарита, игравшая перед королевой на ковре.

— Я не хотела тебя отвлечь, — ответила ей мать.

Маргарита кивнула, возвращаясь к игре. У Елены щемило сердце от нежности и ужаса, когда она наблюдала за старшей дочерью.

При дворе Маргариту считали немного странной: девочка разговаривала сама с собой, часто смеялась невпопад. Зато на слуг и фрейлин матери смотрела строго и серьёзно, а порой и пугающе.

И лишь Елена знала, что дочь действительно Видит мир иначе. Девочке было доступно больше, чем даже самой королеве. Сейчас Марго сидела в окружении нескольких цветочных духов, обитавших в дворцовом саду. Она привела их с прогулки и теперь учила манерам, которые успела запомнить на первых занятиях с гувернанткой.

До беременности Елена видела только смутные разноцветные пятна, но сейчас различала маленькие крылатые тела и хищные зубастые мордочки. Королева поёжилась. Духи не причиняли вреда детям Древней крови, но всё равно казались опасными.

— Леди Лисбет, — щебетала Маргарита. — Рада приветствовать вас на моем чаепитии. А теперь сделаем по книксену.

Принцесса показала пока ещё неуверенный поклон. «Леди Лисбет», желто-зелёный дух, сделал очень сосредоточенную мордочку и ещё более неловко повторил движение, запнулся и упал. Маргарита залилась счастливым смехом, а остальные духи закружили в воздухе то ли от злости, то ли от веселья.

Что же будет, когда начнутся танцы?

Елена услышала стук падения и резко обернулась. Баронесса Блэкшир, служившая фрейлиной, замерла на пороге покоев принцессы. Она не отрывала встревоженного взгляда от хохочущей принцессы и даже позабыла про обронённый веер.

— Что такое? — резко спросила её Елена.

Баронесса с трудом перевела глаза на королеву.

— Ваше Величество! Его Величество в скором времени… — баронесса, не удержавшись, бросила ещё один взгляд на Маргариту, — в скором времени навестит вас.

— Спасибо, — сухо ответила Елена. — Передайте ему, что мы с Её Высочеством ждём. И передайте, что Маргарита великолепно учится.

Её слова вырвались изо рта тонкой паутинкой и осели на фрейлине. Лицо баронессы побледнело и разгладилось, тревога ушла из глаз. Она повторила тихим голосом:

— Конечно, Ваше Величество. Принцесса просто прекрасно учится. Изящный книксен.

Столь же тихо леди Блэкшир вышла из комнаты, оставляя за собой чуть заметный тёмный шлейф. Елена закрыла рот ладонью, не в силах отвести взгляд от пары нитей паутины, зависших в воздухе:

— Как же это?.. — пробормотала она.

Маргарита вдруг подбежала к матери и обхватила её за колени.

— Спасибо, мама, — доверчиво сказала она. — Леди Блэкшир ужасно вредная. Хорошо, что ты ей запретила думать про меня гадости.

Королева приобняла дочь.

— Давай только не будем говорить Его Величеству? Лучше расскажешь ему про гувернантку.

Маргарита кивнула, но чуть скривила маленькие губки, будто хотела что-то сказать, но раздумала. Его Величество Эрик III не пренебрегал дочерями, но отчего-то горячей привязанности у Марго к нему не было. Эрик потакал их капризам, покупал платья и диковинных зверей, гладил по голове, но относился скорее как к говорящим куклам. Он не обращал внимания на странные слухи о дочери, просто потому что его это не волновало. А Маргарита не прощала невнимания.

Эрик будто ворвался в детскую, привнеся с собой шум, лесные запахи и грязь — он только вернулся с прогулки, следом скользнула пара его самых доверенных слуг и тихо вернулась баронесса. Елена и Маргарита приветствовали его реверансами.

— Маргарита и вправду великолепна, — сказал Эрик, гладя дочь по голове.

Он подхватил её на руки, потом повернулся к Елене. Та шагнула к нему навстречу и сдержанно поцеловала.

— Как здоровье младшей принцессы? — поинтересовался король, чуть смягчаясь.

— Тия уже совсем поправилась, скоро её можно будет навестить.

— Прекрасно, — рассеяно кивнул Эрик.

Маргарита на его руках нахмурилась. И Елена теперь отчётливо Видела эмоции супруга и понимала, что его мысли заняты совершенно иным.

Эрик продолжил, уже смягчая этикет:

— Вы хорошо себя чувствуете, моя королева?

Слуги, откликаясь на смену настроения короля, сразу же скрылись за дверью.

— Да, — Елена с благодарностью склонила голову. — Моё здоровье в полном порядке.

— Замечательно! — Эрик подбросил дочь в воздух. — Её Величество подарит тебе брата, а Марго?

— Сестру! — крикнула принцесса, улыбаясь. Эрик подбросил её ещё раз и опустил на пол.

— Сестра у тебя уже есть, теперь очередь принца, — уверенно сказал король, поворачиваясь к Елене. — Как я вижу, вы собирались выпить чаю?

И королева сама подала ему чашку.

— Повезло ли вам на охоте? — спросила она, переводя разговор на приятную для Эрика и безопасную тему.

И тот с охотой поведал ей об охоте на оленя. Елена слушала невнимательно, посматривая на дочь, но ту не пугали кровавые подробности.

— Эрик, — сказала она, когда король закончил историю. — Ты поужинаешь с нами?

Он едва заметно поморщился:

— Ты же ужинаешь в своих покоях, а я не могу оставить свиту без внимания.

— Но мы могли бы взглянуть на Тию…

— Не буду вас больше беспокоить, — ответил Эрик, вставая и оставляя без внимания мольбу жены.

— Мы всегда рады вам, мой король, — прошептала Елена.

И Эрик ушёл столь же стремительно, как и явился. Елене на секунду показалось, что детская — огромная и пустая, а сама Елена в ней маленькая и замёрзшая. Она сморгнула, сосредотачиваясь на дочери.

Маргарита пару минут смотрела вслед отцу и повернулась к матери, чтобы задать беспокоивший вопрос:

— Но у меня ведь будет сестричка, — спросила она. — Неужто он не знает?

— Не знает, — согласилась Елена тихо, глядя на входящих нянечек и служанок. — Это сюрприз.

— Не плачь, дорогая, — шептала Лоран.

Она сидела на кресле у кровати дочери, а на её руках спала Тия. Малышке едва исполнилось два года, и она не понимала, почему маме так плохо, и отчего с ней нельзя увидится и рыдала в объятиях старшей сестры под дверями королевских покоев, пока Лоран не взяла их с собой.

Новорожденную третью принцессу, ещё не получившую имени, уже унесли к кормилице. Елена не возражала, совершенно обессилев.

Третьи роды королевы выдались тяжелыми, и на второй день лекари не велели пускать к ней никого, даже членов семьи. Только пара старых повитух, чьи жизни и близко не равны королевской, оставались рядом. Роды открывают порог в иной мир, туда, куда уходят живущие и откуда приходят, и кто знает, когда роженица сделает шаг вовне и кого заберёт с собой.

Но женщины Древней крови не верили в эту ерунду. Лоран явилась в крыло королевы как к себе домой, прошлась по коридору, сдержанными кивками отвечая на поклоны. У самих покоев подняла на руки безутешную Тию, шикнув на её нянек. Маргарита тут же вцепилась в парчовую юбку бабушки.

Стражи пытались не пустить графиню Марч к дочери, но вдруг забыли о том, что кто-то приходил. Чтобы остановить Лоран на пути к дочери, потребовался бы опытный жрец новых богов, но все знали, что ведьмы не могут сунуться в столицу, тем более во дворец благословленного короля.

Лоран взяла с собой обеих внучек, потому что считала, что они с самой юности должны знать, какой ценой даётся жизнь. Тия гладила трясущую руку матери, впавшей в забытьё, а Маргарита следила за бабушкой. Та набросила на сидевших и причитавших повитух паутину, а сама склонилась над кроватью.

— Капельку повернуть, — пробурчала Лоран, кладя руки дочери на живот. — Говорила тебе, учись нашему искусству.

Елена не сразу пришла в себя, но разрешилась от бремени быстро. Покои наполнились суетой, шумом и детским криком. Лоран ненадолго отступила в тень, скрываясь от чужого внимания. Король посетил королеву, взглянул мельком на дочь и вышел, ничего не сказав. Лоран только хмыкнула: не зря она привела детей, Елене потребуется утешение.

Тем же вечером Его Величество объявил имя своей первой официальной фаворитки.

Королева была так подавлена, что Маргарита, с визгом бросившаяся к пришедшей в себя маме и болтавшая без умолку, после новостей сникла и теперь сидела тихая, как мышка. Она забралась в постель к матери прямо в ботиночках, крепко прижалась к ней, и теперь в неровном свете пыталась разобрать слова в своей книге сказок.

Служанки, которым полагалось приглядывать за самочувствием королевы, замерли неслышными тенями по углам. Даже пожелай Елена взглянуть на их лица — ничего бы не вышло. Темная паутина Лоран погребла их под собой, не оставляя пространства для мыслей и мнений.

— Не плачь, — повторяла Лоран. — Маргарита расстроится.

— Иногда надо поплакать, — вздохнула принцесса, отрываясь ненадолго от книги. — Скучно, конечно, но я большая девочка и потерплю.

— Ты такая мудрая, — с умилением в голосе ответила ей бабушка.

Елена вздохнула. Дать волю слезам в кругу семьи оказалось гораздо лучше, чем глотать слёзы, скрывая их от вездесущих фрейлин и лакеев.

— Он унизил меня, — прошептала она, приподнимаясь на подушках.

— Ты знала, что так будет, — качнула головой Лоран, аккуратно перекладывая Тию на кровать.

— Я знала, что когда-нибудь он приблизит к себе кого-то, а не что он начнёт пренебрегать мной вот так.

— Ты боишься, что он остыл к тебе, дорогая? — графиня Марч снова устроилась в кресле. Она выглядела расслабленно, но тень и патина расползались от её фигуры.

— А он пылал? Плевать мне на его фавориток, — Елена поджала губы. По крайней мере должно быть плевать. — Но он не имел права так поступить в день рождения дочери. Это оскорбительно.

Елена заговорила громче, чем хотела, и графиня прижала пальцы к губам, бросив взгляд на Тию. Королева понизила голос, но её шепот гремел:

— Какие шансы остаться на троне у королевы без сыновей? Я не собираюсь в монастырь или на плаху после обвинения в измене, которое нашепчет Эрику фаворитка или особенно мудрый советник с малолетней дочерью!

Маргарита вздрогнула и прижалась к матери. Зашептала:

— Мама, мама. Не расстраивайся. Просто скажешь отцу, чтобы он так не делал, и он послушается. Тебя все слушаются.

— Действительно, дорогая. Анри давно со мной не спорит. И Его Величество не будет.

Елена побледнела.

— Нет, — она вспомнила невидящий взгляд отца. — Я не могу так поступить с ним. Это будет уже не Эрик.

Графиня покачала головой.

— Ты слишком привязана к этим мужчинам.

— Мама! Должен быть другой выход!

Тия всхлипнула во сне, Елена осеклась. Повисла тишина. Лоран в задумчивости перебирала пальцами по ручке кресла.

— Есть другой выход. Ты сможешь выносить сына, но потребуется жизнь и дар, — взгляд графини упал на дверь, куда унесли новорожденную.

Елена сжала простыню. Лоран посмотрела ей в глаза и добавила веско:

— Чем больше дар, тем надёжнее.

— Нет.

— В конечном итоге ты всегда можешь якобы умереть от мора вместе с детьми, а в поместье Марч слуги не из болтливых. Как далеко ты готова зайти ради короны? Ради спокойствия Эрика? Ради брака?

Елена молчала.

— Решись уж на что-нибудь, — сказала Лоран жёстко. — Тебе дана большая сила и власть, и ты можешь подчинить свою судьбу.

Графиня встала, подхватила вторую принцессу на руки и кивком указала старшей на дверь. Маргарита покорно сползла с кровати.

— Поправляйся, мама.

Оставшись в одиночестве, Елена съёжилась под одеялом. В комнате зазвучали тихие встревоженные голоса пришедших в себя служанок, но она не слушала. Она думала.