Благодетель

Прохор окунул перо в чернильницу и на секунду замер. Пухлую пачку листов венчала последняя, на две трети исписанная, страница. Он поставил в конце строки точку, прижал перо и подержал. Эта точка делила его жизнь на «до» и «после». «До» была смерть Ольги, бессмысленный бег по кругу и усталость. А «после» … После его ждала полуголодная старость, наполненная заботой дочери и тихой радостью, которую несут её картины. Спокойная смерть.

—  Прохор Евстратич, — он вздрогнул от неожиданности и разглядел в темноте дверного проёма медведеподобную фигуру Архипа Онисимовича. – Не ушёл ещё? Вот и хорошо.

Прохор посмотрел на страницу – так и есть: рука дёрнулась и вместо точки красовалась жирная хвостатая запятая. Дернул же черт Архипа появиться под руку. Плохой знак.

Онисимыч сел напротив и сложил волосатые лапы на столе.

— Прохор Евстратич. Дорогой,— веснушки на круглом лице начальника смущённо зарделись. Он глянул на исписанную пачку бумаги и воспрял. — А почто лично-то усердствуешь, а? Есть же Потапка, чего ты?

Прохор отмахнулся и попросил:

— Говори уже. Домой хочу.

— Да видишь, какое дело, — он почесал рыжую бороду и потупил взор, задумался.

— Не тяни.

— Есть пара бумаг от жителей. Люди пропадают.

Прохор потёр ладонями глаза и онемевшее от усталости лицо, сдавил виски, запуская пальцы в седую давно нестриженную шевелюру, помассировал голову и шею, размял ноющие плечи.

— Онисимыч, — ответил он вежливо. — Я в отставку ухожу. Завтра последний день.

— Да знаю я, знаю. Но там, в этих исчезновениях, туману столько. Кто, как не ты? Считай личной просьбой. Согласую тебе и отставку, и отработанные часы. А?

Прохор посмотрел в окно. Серый день перетёк в ночной сумрак. Обветшалые рамы натужно постанывали от порывов октябрьского ветра. Снова будет дождь. Запас масла в лампе истощился, её света едва хватит, чтобы надеть пальто и закрыть за собой дверь.

— Завтра поговорим, — сказал он, не давая определённого ответа.

— Вот и ладно. Вот и хорошо, — истолковал Онисимыч по-своему и поспешил вон, пока Прохор не передумал.

Он добрался до «Царёва лукошка» уже в девятом часу вечера, промок, не смотря на зонт, и продрог. Оскальзываясь на грязных ступенях, спустился в жарко натопленную лавку, решётчатые оконца которой едва отставали от земли.

— Прохор Евстратич! Так и думал, что ввечеру будете, — встретил его маленький радушный смотритель государева пайка, а заодно и работного времени.

Прохор с облегчением вздохнул – хоть и бывал лавочник порой излишне слащавым, но все же лучше, чем его добрая, но уж больно жалостливая супруга, от сострадательного взгляда которой и тихого вздоха: «Ох, бедный, бедный!» ему всегда хотелось выть белугой.

— Как обычно, — распорядился он.

— Не извольте беспокоиться. Сколько у вас сегодня?

Прохор протянул карточку с проставленным конторщиком часами начала и конца службы текущего дня.

— Четырнадцать, — посчитал смотритель и занёс запись в открытый гроссбух. — А я на дюжину собрал. Два часа в хранение?

Прохор было кивнул, но вдруг вспомнил, что Рада сегодня заканчивает «Огненную птицу» и вечером «премьера».

— А хватит их на баночку пастилы? Орехово-медовой.

Другую Радочка не очень жаловала.

Смотритель покачал головой

— Если только убрать что.

Поставил перед Прохором корзину с пайкой, и вправду напоминающую лукошко, и перечёл:

— По фунту картофелю и моркови, риса, гороху и гречи. Куропатка, свежая, для вас с Ариадной Прохоровной сберёг. Лыковская сайка, кувшин молока, крынка сметаны и осьмушка кипрея с душицей.

Этих продуктов им с Радой на три дня едва-едва. Два раза в неделю он отоваривался на еду. Раз в три месяца – за постой, свежие сорочки, блузы и белье. Раз в год – новое платье дочери и ему сюртук, а также башмаки, перчатки и шарфы. Раз в десять лет – новое пальто. Оставшиеся гроши часов скрупулёзно откладывались на «скудные» дни, которые должны были начаться уже послезавтра.

Прохор пересмотрел на два раза продукты и убрал рис – Радочка не любила, а у него, с тех пор как Ольга умерла, вся еда имела один вкус – горечи. Смотритель поставил в корзину коробочку с пастилой, а сверху положил апельсин.

— От нас с супругой для Ариадны Прохоровны. Уважьте, — сказал так, что у Прохора не хватило духу отказать. Сдержано поблагодарил смотрителя и вышел из лавки.

Рада встретила его раскрасневшейся и нарядной. Ахнула и обожгла ладонями, прижав их к онемевшим от холода щекам: "Да ты промок! Ах, бедный, бедный!».

Что-то необычное мелькнуло перед глазами, и он взял её руки в свои, поднёс ближе к лампе. В тусклом свете разглядел на её пальцах и ладонях слабое мерцание, словно тончайшую позолоченную пыль втёрли в кожу. Казалось, она сияет.

— Это то, что я думаю?

Рада, улыбаясь, тряхнула черными кудрями в знак согласия и, не в силах сдерживаться, бросилась ему на шею, обняла крепко и прошептала:

— Один господин сегодня дал взамен "Стрекозы" настоящую монету.

Пока он переваривал новость, помогла снять сырое пальто и, выпорхнув на пару секунд, вернулась с нагретыми тапочками и теплыми носками. 

Он с наслаждением оделся в сухое. Убогая квартирка о двух комнатах в коморке для слуг – это не шакарные две комнаты на втором этаже особняка статского советника, которые они занимали при жизни Ольги. Но всё ж после ледяного дождя и пронизывающего ветра жарко натопленный кухонный закут был милей просторной, но холодной гостиной на четыре семьи.

Однако, что за господин такой объявился, который раскидывается монетами? "Стрекоза" – великолепная, конечно, но кому нужна? Тянула на корзинку яиц или пару караваев. Но так, чтоб настоящая монета…

От вида преобразившейся кухни у Прохора перехватило дыхание и подвело живот. 

Горела дюжина свечей. Стол, заставленный колбасами, сырами и фруктами венчало блюдо с запеченным окороком, изумительный аромат которого пробудил в нём жизнь. Рядом красовался глиняный пузырь с вишневой настойкой, которую он не мог позволить себе вот уже лет пять. 

— Вижу, ты растратила монету? — с улыбкой произнёс он.

Рада гордо кивнула. 

— Садись скорей, отец, ты же голодный! И я голодная! 

— Но… 

— Всё потом! Сначала пир! 

Это и вправду был пир. 

Он ел и ел. Думал, как же так повернулось, что они с дочерью забыли вкус мяса и вина, забыли, что значит быть сытыми. Смотрел, как жадно ела Рада, видел, как гордилась собой сегодня. Может и правда, мир изменился и искусство, наконец, займет свое почётное место в жизни людей? Но не верил себе. На голодный желудок трудно думать о прекрасном. А с тех пор, как Стародар в одну ночь стал островом посреди безбрежного океана, впроголодь жили все жители.

— С некоторых пор, ряд кудесников на рынке посещает богатый господин, — рассказывала Рада, утолив первый голод. — Его видели дважды. Он обменял на монету механического медведя у Володьши, а потом слушал песню Ярины, ты знаешь какую – от неё плачешь. И вот теперь у меня «Стрекозу». Спрашивал, есть ли ещё что-нибудь похожее. Я рассказала про «Огненную птицу».

Прохор удивился. Рада с тех пор, как начала писать запрещала даже думать о картине, над которой работала, а уж говорить о ней и вовсе не позволяла, пока не окончит. А тут какому-то «господину»…

— Надеюсь, ты «Птицу» покажешь сначала своему старому папке, прежде чем обменяешь её на монету?

Рада вспыхнула румянцем.

— Конечно, отец! Она совсем готова. Как только поужинаем, — горячо сказала она.

— Расскажешь подробней про «господина»? Как выглядел? Чем занимается, как ты думаешь? Из рабочего люда? Говорят, кузнецы и мебельщики нынче настолько в цене, что якобы берут только монетами.

Рада задумалась, замешкалась.

— Не похоже, что из рабочего. А выглядит он… Не помню. Такой непримечательный. Совершенно обыкновенный. Моложе тебя. Прости. Ростом как я. Пальто новое. Монокль на левом глазу. Вот и всё, что могу о нём сказать. А черты лица такие, что не опишешь, кроме как мелкие, невыразительные вовсе. Пока он не заговорил со мной, я его и не видела, хотя стоял и смотрел на «Стрекозу» долго.

В глазах дочери Прохор увидел внезапный испуг:

— А что, отец, не следовало «Стрекозу» ему отдавать? Даже за монету?

Она вспыхнула и виновато смотрела, вновь сомневаясь в себе.

— Я не смогу вернуть её, — волнуясь всё сильней, говорила она. — Уже сходила к ростовщику и обменяла монету – заказала башмачнику тебе две пары и мне одну, новое пальто и манто, оплатила вперёд за постой. Продукты запасла. А остаток… Остаток потратила на краски – мне теперь надолго хватит.

Сердце у Прохора сжалось, и он поспешил накрыть ласково рукой её пальцы, нервно вцепившиеся в скатерть, чтобы не разрослась в ней паника. Знал, что нельзя этого допустить – опять заболеет, сляжет.

— Ну что ты, доченька, — как можно ласковей сказал он. — Конечно, ты всё правильно сделала. Я горжусь тобой. Просто я удивлён… Не ожидал… — он прикусил язык.

Проклятое косноязычие! Получилось, что он совсем в неё не верил. Но ведь это не так. Её картины дышали волшебством, одаряли радостью, вселяли надежду. Просто в обществе, что боролось за кусок еды, им не было места. Он достал из корзины с продуктами орехово-медовую пастилу и апельсин, поставил в центр стола.

— Прошу, покажи мне «Огненную птицу». В последнее время она мне даже снится, так сильно я жду её.

Рада при виде пастилы благодарно улыбнулась и вновь превратилась в маленькую жизнерадостную птаху. Вскочила и, захватив в каждую руку по канделябру, ушла в гостиную делать последние приготовления.

Прохор с облегчением выдохнул и последовал за ней.

В ожидании «премьеры», он, как всегда, постоял у «Осени» - пышущее бабье лето в окне, по стеклу которого стекали, нагоняя друг друга, капли дождя. Картина была так реалистична, что он украсил ею стену, занавесил узкие бойницы окон плотной шторой, и теперь в комнате всегда за окном царила золотая осень с багровым шаром закатного солнца над золотисто-охристой аркой из деревьев, и дождь.