Близость оборотня

Жарко. Пот струится по спине, тонкий трикотаж футболки прилипает к телу, хочется стянуть одежду и бросить ее подальше, будто бы это спасет от южного дикого солнца. Оно словно выжигает татуировки на нашей коже, плавит мозг внутри черепной коробки и хочет проверить нас на выносливость. Ты точно уверена, что идешь туда, куда тебе нужно, Одамин?

Уверена! Мне больше некуда идти, и потому твердо иду по утоптанной тропе, разрезающей бескрайнее поле колкой пшеницы. Не просто иду, а еще и держу спину прямой, не показывая, что устала, что обессилела, что еще миг – и упаду на колени в землю.

Потому что за мной плетется, шмыгая носом и иногда отмахиваясь тонкой тростинкой от мух, сын. Он шагает молча, как всегда молча, и последний час смотрит только вперед. Мой маленький, мой большой Энк. Для пятилетнего мужчины он проделал немалый путь, и за все это время не плакал, не растирал слезы по бледному личику, не подвывал от усталости.

— Энк, теперь твоя очередь идти впереди! — перекладываю тяжелую сумку из одной руки в другую и пропускаю малыша вперед.

Он, насупившись, подтягивает штанишки и в два прыжка обгоняет меня. Я же дую на скрюченные красные пальцы с отпечатками ручек от сумки, покрытые волдырями, готовыми взорваться от любого воздействия, сгибаю руку в локте, утираю лицо.

Три часа дня. Самое пекло. Ужасающее, страшное пекло, а я веду своего маленького сына по открытому полю, чтобы скорее добраться до дома и не застать темноту. Вот нет на меня бабушки, чтобы отругать, погрозить пальцем.

Но никто уже не может ни погрозить, ни отругать – бабушки нет уж лет семь как. Прищуриваюсь, смотрю на солнце. Тебе меня не сломить, не сбить с пути. У меня он только один и остался – путь вперед, подальше от ужаса и крови, предательства и боли. И никакое солнце меня не остановит.

— Ничего – ничего, Энк, мы уже скоро, осталось совсем немного!

Бодрюсь, а что еще остается?

Спустя два часа мы выходим, наконец, с поля. Отряхиваю кеды, натягиваю плотнее бейсболку на мокрую от пота голову, достаю бутылку противно-теплой воды и сначала даю напиться Энку. Ни слова не говорю, когда он проливает почти половину бутыля на землю, не удержав в слабеньких ручках емкость. Только закручиваю бутылку плотнее, чтобы не разлить остатки и прячу ее в сумку, подальше – чтобы не залить в себя остатки живительной, манящей влаги.

Энк садится на землю, и я рядом с ним. Жара не спадает, солнце даже не думает спрятаться, и мне кажется, что я чувствую легкое головокружение, уже чудится какой-то шум. Жужжание увеличивается, разрастается, заполоняет безоблачное голубое небо, и уже через минуту Энк вскидывает голову и смотрит в конец дороги.

Из-за поворота появляется причина шума – старый потрепанный зеленый пикап.

— Приветствую! — в окошке появляется бородатое лицо, стоит автомобилю притормозить перед нами. Легкая и очень красивая седина на лице мужчины оттеняется красной банданой с какими-то белыми символами, возможно, костями. — Далеко идете?

Я тут же вскакиваю на ноги и встаю перед сыном, закрывая Энка от чересчур внимательного взгляда незнакомца. Мужчина кивает мне, прикрыв глаза, будто пытаясь спрятать блеск в умных темных глазах.

— Подвезу, садитесь, нечего по такой жаре ходить. И с дитем.

— Я… — развожу руки в стороны. — Мы как-нибудь сами…

Мужчина даже не слушает, выходит из пикапа, подмигивает Энку.

— Эй, малец, поедешь спереди?

Сын кивает и улыбается мне.

— У меня…денег нет… — говорю с трудом, обращаясь уже к спине мужчины. Он тут же оборачивается и смеривает меня яростным взглядом с головы до ног, да так уверенно, что мне хочется поежиться – чувство такое, будто предложила поджечь дом.

— Чтобы Шогаши взял деньги с детей? Да ни за что!

Он тут же подхватывает мой нехитрый скарб и закидывает в нутро пикапа. Подает руку Энку, и мальчик с улыбкой принимает помощь, чтобы забраться в кабину машины.

Пожимаю плечами и присоединяюсь к ним.

Едва машина трогается с места, Шогаши спрашивает, повернувшись вполоборота.

— И куда вы едете, дети?

Я поправляю футболку на животе. Вообще-то, мне уже двадцать пять – совсем не ребенок, но этому мужчине с седой бородой и кустистыми белыми бровями не хочется говорить лишнего. Вообще никому не нужно знать лишнего.

— В Кивайдин.

— К-к-куда?! — он даже жмет на тормоз, отчего мы все разом дергаемся вперед, от разбитого носа спасают ремни безопасности. Я тут же осматриваю Энка - не пострадал ли? Не испугался ли? Но малыш только убирает мои взволнованно дрожащие руки в стороны – не хочет лишней заботы, ведь ничего не случилось.

— Ты с этим младенцем, — он кивает на моего пятилетнего сына, — собралась в Кивайдин? В логово зверя?

Сказав это, тут же замирает и оглядывается вокруг – будто тут, в затерянной на краю мира дороги у леса и пшеничного поля его может услышать кто-то, кроме сонных пчел и разомлевших от жары мух.

Я смотрю прямо на него. Моя воля крепка, мое решение уже принято, и никому не сбить меня с пути. Мне некуда больше идти, некуда ехать, чтобы спасти своего единственного сына, свою плоть и кровь, своего малыша.

— В Кивайдин! — уверенно и звонко от накатывающей волнами усталости говорю ему. — Довезете?

Шогаши вздыхает, неодобрительно качает головой, выжимает сцепление и снова проворачивает ключ в заглохшей от неожиданной остановки машине.

Какое-то время мы едем вдоль леса молча. Мои глаза начинают наливаться тяжестью от этого размеренного движения автомобиля по дороге, в какой-то момент я не выдерживаю, прикрываю их, и тут же проваливаюсь в недавний сон. Две длинные черные балки с веревками, закругленными на концах, встают перед глазами, как по команде. Веревки раскачиваются на ветру, и я знаю, чего они ждут – своей жертвы, крови, ожидают времени, когда могут прибрать к рукам две невинные души, переломив хрупкие человеческие позвонки. Сверху, по мрачному свинцовому небу пролетает черный ворон. Он всматривается в толпу под собой, оценивает перспективу, блестит глазом – бусиной. Клюв его приоткрыт, перья играют на ветру чернильной мглой. Еще немного – и в его ярком глазе отразятся веревки, затянувшие свои концы…

— Как тебя зовут, малыш? — резко выныриваю из своего вечного кошмара от мужского баса. Несколько раз неуверенно и растерянно моргаю глазами, чтобы примириться с действительностью и понять, что все также еду по жаре в машине и никаких виселиц нет и в помине.

— Энктагя, его зовут Энктагя, — поспешно говорю нашему случайному водителю. Он кивает и смотрит на меня в упор, прищурившись, будто бы пытаясь что-то вспомнить. Я поспешно отворачиваюсь к окну. Оказывается, мы уже въехали в деревню – проезжаем мимо невысоких домиков, больших дворов, наполненных деревьями и цветами. Жара спала и на землю медленно начала опускаться вуаль вечера, раскрывая кружево теней в отдаленных уголках.

— Энктагя – «Бог воды», — мужчина выравнивает машину по асфальтированной дороге и прибавляет газу – мы минуем цветные дома и едем вперед, медленно поднимаясь в гору к большому дому, который должен ждать нас на холме. — Хорошее имя. Может быть, вода ему и поможет…

Шогаши бросает осторожный взгляд в мою сторону, а я поправляю бейсболку, которая начала заваливаться назад от нервного движения головой. Прячу глаза. Прячу себя. Мужчина тут же прокашивается.

— Девочка, не нужно тебе ехать в этот дом. Кивайдин давно уже мертв, разрушен, не пригоден для жилья, — он плотнее сжимает руль в могучих ладонях. — Призраки прошлого стерегут его память, его покой, не пустят они никого в свою обитель.

Я дергаю плечом. Кивайдин – моя собственность, пусть я ее обнаружила совсем случайно, но это – мой единственный шанс на спасение, на новую жизнь, и я ни за что от него не откажусь.

— Да и Деймос выселит тебя оттуда.

— Деймос? Подождите, — вдруг подбираюсь я. Мы делаем поворот и едем по аллее из высоких дубов. Тут довольно прохладно, но не от этого неприятные мурашки начинают покусывать мою кожу. — Там же никого не должно быть. Дом заброшен уже пятнадцать- двадцать лет, а документы на имущество принадлежат мне – как последней владелице. Никто не удосужился их переделать, переоформить, а это значит…

— После того темного времени охоты на волков многие даже не меняли документов. Сейчас уже и не разберешь, где чья собственность… — мужчина вздыхает и снова смотрит на меня с прищуром. — Я могу увезти тебя с ребенком вниз, в деревню. Остановитесь в гостинице. Зачем тебе этот дом? Деймос ненавидит людей, он выселит тебя в два счета, если не убьет…

— Посмотрим еще, кто кого…

— Подумай над моими словами, подумай…

Он останавливается у ворот, и я помогаю спуститься на землю сыну сама-  мужчина отчего-то не спешит выходить, только испуганно поглядывает в сторону дома, будто боясь, что оттуда сейчас вырвется свора бешеных собак и перегрызет глотку всем, кто находится в зоне видимости.

Мы с Энком прощаемся с нашим новым знакомым и медленно проходим через ржавые покосившиеся ворота. Несмотря на разгар лета, здесь, кажется, властвует вечная осень – деревья чахлы и беспомощны, трава жухлая и редкая, а дом…Дом выглядит на все двадцать лет своего запустения. Огромный, страшный, как после бомбежки, зияя пустыми глазницами окон, он будто сам источает темноту, и эта серость расползается от его облупившихся кирпичных стен мрачным туманом.

Энк прячется за меня, прижимается к ногам.

— Ничего, ничего, малыш, все еще наладится! — фальшивлю я и иду вперед. Дверь не сразу, по поддается, скрипит и выглядит так, будто прямо сейчас развалится. В доме невероятно темно и пыльно, пахнет застарелыми тряпками и чем-то еще, совсем не понятным.

— Познакомься с нашим домом, тут мы и будем жить!  — мой голос опадает сухими листиками на деревянный паркетный пол.

— С чего бы это? — говорит кто-то сбоку, сверкая во тьме желтыми глазами.

От страха подпрыгиваю и визжу, хватая Энка на руки.

— Убирайтесь отсюда, пока я вас не пристрелил.

Незнакомец делает шаг вперед, и я обмираю от страха – он просто огромен, выше меня на три головы, широк в плечах, а шаг тяжелый и грузный. Он весь будто слеплен из мрака и ночи – черная одежда, черные волосы, жуткая борода, а взгляд…Глаза бешенного животного, дикого зверя, готового к броску.

— Я – хозяин этого дома. И жить тут буду один!
От автора:
Привет, хорошо, что заглянула. Книга полная, 18+, здесь есть и любовь, и кровь, в общем, мне нравится)

— Я – хозяин этого дома. И жить тут буду один!

Первый испуг от неожиданного появления человека сходит также быстро, как и появился, но теперь в душе расправляет свои кожаные крылья страх совсем другого рода. Я одна с сыном в темном явно заброшенном доме с диким незнакомцем, глаза которого горят яростью, голодом, и кажется, что еще чуть-чуть, и он просто переломит нас с Энком пополам своими огромными ручищами, даже не прилагая к этому никаких усилий.

Мужчина встает в двух шагах от меня и складывает руки на могучей груди, которая высоко и часто вздымается. Он смотрит пристально, расстреливая на месте черными глазами, в которых отчего-то плещется желтое звериное золото, вызывая иррациональное желание подойти поближе и всмотреться в его блеск. Поймав мой интерес, мужчина тут же прищуривается, и золото, блеснув хвостом, пропадает в глубине мрачных колодезных дыр.

— У меня есть документы, — прижимая сына крепче, чтобы он не испугался, дышал ровно и спокойно, говорю этому захватчику, но он только хмыкает, и эта гримаса невероятно злит.

— Подотрись своими документами, — поводит он плечом и заводит одну руку за спину. Я тут же прижимаю голову малыша к своему плечу, чтобы тот не испугался этой грозной демонстрации силы и мощи, которая волнами исходит от мужчины.

— Хозяйка Кивайдина – я. Вам лучше уехать, — странно, но мой голос совсем не дрожит, в отличие от поджилок.

Он без слов делает шаг вперед, сокращая расстояние между нами, и выводит руку вперед. Я замираю. Совершенно точно в его руках – оружие. Большой пистолет, такой же тяжелый и опасный, как и его хозяин. Бородач ухмыляется, правильно оценив мою реакцию.

— Плевать. Считаю до трех.

Я отшатываюсь.

О небо! Восемь часов мы с сыном летели в самолете, трое суток добирались до этого места на попутках, тщательно заметая следы, чтобы не оставить ни единого упоминания о себе никому, кто может пойти следом, и все это ради того, чтобы, как только мы окажемся у цели, нас расстрелял какой-то грабитель?

— О том, что мы здесь, знает много людей, нас будут искать, — делая шаг назад, вру твердо, но ему хоть бы что.

— Три…

— Вас сразу найдут и посадят в тюрьму, с отягчающими, потому что ребенок – не совершеннолетний, — язык распух и еле ворочается во рту, но я стараюсь давить интонацией, цепенея под дулом пистолета, который избрал своей мишенью мой лоб.

— Два…

— Я…я прокляну вас перед смертью, и вы совершенно точно попадете в ад!! — кричу истерично, понимая, что все мои слова не производят никакого впечатления на эту черную громаду.

Шагаю спиной назад, к двери, запинаюсь о собственную сумку и лечу вниз, на пол, все также сильно прижимая к себе сына. От удара копчиком в глазах темнеет, пестрая боль взрывается фейерверком во всем уставшем за эти долгие часы теле, и я уже хочу крикнуть, чтобы он прекратил все эти мучения и сделал, наконец, свое черное дело.

Но…

Мужчина вдруг тяжело и очень громко с шипением втягивает воздух сквозь зубы и произносит непечатное ругательство.

Одним слитным, незаметным движением он оказывается рядом, нависает над нами и в упор смотрит на мои беспомощные потуги встать. Энк дергается, пытается освободиться от моего захвата и хнычет, поскуливая, но я держу крепко, несмотря на то, что ладони начинают кровить.

Я зажмуриваюсь, представляя, как он сейчас скажет: «Один!» и нажмет на курок.

Но мужчина отводит руку назад, убирает пистолет за пояс черных джинс и глухо произносит:

— Оставайтесь.

Распахиваю глаза, уверенная, что ослышалась. Как? Серьезно?

Он кивает и отворачивается к окну. Смотрит на небо, будто хочет что-то разглядеть там, среди опускающихся сумерек, но пока не может найти.

— Оставайтесь до утра. Ищи жилье и уезжай. Тут вам не место.

Я ставлю малыша на пол, но крепко держу его влажную ладонь в своей руке. Расправляю плечи. Что-то произошло, что-то неуловимо изменилось, отчего этот страшный человек передумал нас убивать и решил сыграть в благородство. Мне бы взять вещи и бежать без оглядки отсюда, но я точно знаю, что моих денег хватит только на три дня жизни в самой захудалой гостинице. И в этом случае я не смогу купить даже воды ребенку, не говоря уже о куске хлеба. Поэтому я расправляю плечи.

— Выделите нам комнату, и мы вас не побеспокоим.

Мужчина хмыкает, смотрит на меня, и я снова начинаю подрагивать от страха – а вдруг он передумает? Но он только качает косматой башкой, удивляясь моей наглости.

—Переночуете на той половине, — он кивает в сторону черного проема двери за мной. — В эту сторону – ни шагу.

Я торопливо облизываю губы и киваю. Согласна на все условия, понимаю, что остаюсь тут на птичьих правах, и лоббировать свои интересы в темноте с человеком, у которого есть оружие, не правильно.

— По последним документам владелец этого сарая - я, — он говорит медленно, размеренно, но довольно хрипло, от чего кажется, что он просто забыл, как правильно проговаривать слова. — Ни в каком суде не докажешь свои права.

Да, я согласна с этим. После той чистки, что устроило правительство, многое сменилось. Кто успел занять чужие владения, зачастую после судов от наследников там и оставались. И еще не известно, как мне будет лучше поступить – жить тут не совсем легально или совсем легально на улице.

— На ночь запирай двери. И не высовывайся из дома при наступлении полной темноты, — предостерегающе тихо говорит он, и у меня от волнения волоски встают дыбом, заставляя кровь бежать быстрее, а сердце – колотиться на пределе возможностей.

— Поняла?

Я усердно киваю головой, но он не смотрит на мою пантомиму. Глядит вниз, на Энка. И морщится при этом так сильно, будто целиком засунул в рот целый, самый кислый лимон…

Подхватываю ребенка на руки, второй хватаюсь за ручки сумки с вещами, шиплю от боли, когда тканевые ручки проезжают по мозолям, раздражая сукровицу.

Я понятливая.

Через мгновение мы с Энком оказываемся в черной большой комнате, заваленной вещами. Я наваливаюсь на дверь и с тягучим скрипом закрываю ее, с радостным изумлением обнаружив тяжелый железный засов. Пусть он заржавел, но все равно после усилия поддается и закрывается, отгораживая нас с сыном от всего мира.

— Ну что, малыш, вот мы и дома, — подмигиваю я ему, не уверенная, правда, что он видит меня в этой кромешной тьме. — Завтра начнем обживаться, а потом постепенно избавимся от этого неприятного соседа.

Может быть, по новым документам он и хозяин дома, но мы – потомки Вэбино. Наши пращуры строили этот дом, поднимали эту деревню внизу, и я уверена, что их кровь каким-то образом поможет и мне, и моему маленькому сыну.

Я барахтаюсь в кровати, потому что мне снится этот сон. Впервые за много лет так ярко и сочно, как и все события, произошедшие со мной 20 лет назад…

Как же страшно…Как страшно…

На площади, всегда залитой ярким солнцем и укутанной ароматами луговых трав, сейчас темно и холодно. На деревянной дубовой арене, построенной самолично отцом, стоят несколько мужчин. Их огромные ружья смотрят не вниз, они нацелены на всех жителей небольшой деревеньки. Дула также безжизненно холодны и остры, как и глаза солдат.

Бабушка удерживает за руку и кутает, прячет в складки своей мягкой юбки, неприятно пахнущей полынью. Хочется вырваться и убежать из этого страшного места, от этих страшных людей, которые то кричат, то стреляют в воздух, то молчат, да так жутко, что кровь застывает в жилах.

Ба знает, что я ничего не скажу, что ни единого звука не издам, но все равно второй рукой пытается зажать мне рот, когда на трибуну по скрипящей лестнице поднимается отец.

Его лицо, белая рубашка в крови. Волосы разлохмачены, руки связаны за спиной. Он поднимается медленно, ссутулившись, и каждый шаг его отдается протяжным скрипом несмазанных ступеней в моем замершем сердце. Солдат сзади толкает его в спину ружьем, и отец едва не падает носом вниз. Но в последний момент удерживает равновесие. Чудом остается на ногах.

Бабушка сжимает мою руку крепче, а второй зажимает рот уже себе.

Потому что в ее сторону тоже целится дуло огромного ружья солдата в черном.

Отец поднимает голову, шарит глазами по толпе, и увидев меня, расправляет плечи. Он тут же становится выше и крупнее всех пятерых солдат, которые вошли в нашу деревню. Даже сейчас, на границе со смертью он знает – своему ребенку нужно показаться сильным и смелым…

— Веди вторую, — гавкает кто-то внизу.

Мы, стоящие внизу, ошарашенные натиском пришлых, как по команде поворачиваем голову вправо и меня словно ударяет с силой в грудь.

По лестнице следом за отцом ведут маму.

— М-м-ааам! — хочу крикнуть, но ничего не выходит, губы не открываются, они будто слиплись, их будто сцепило клеем.

Рвусь вперед, к ней, запинаюсь о пятку ботиночка, и сама едва не падаю в дорожную пыль.

Бабушка резко дергает меня на себя, вжимает в юбки, да так сильно, будто хочет задушить.

Не хочу, не хочу, хочу вырваться, хочу к мамочке, хочу к ее теплу, запаху, рукам.

Пусть поцелует в макушку и скажет, что все это – вранье, плохой сон.

Что все эти солдаты, которые наводнили нашу деревню черным селем, всего лишь сон. И нет ни автоматных очередей, ни испуганных криков соседей, ни звона разбитой посуды.

Мама встает рядом с отцом.

Позади них возвышаются две огромные балки. С каждой свисает веревка, закругленная книзу. Как если закручиваешь нитку, чтобы сделать узелок.

Зачем они, зачем эти балки? Зачем эти не затянутые узелки толстых корабельных веревок?

— Аида Вэбино, Кагаги Вэбино, вы проговариваетесь к повешению, — страшный голос громом гремит над притихшей площадью.

Мама поднимает голову и смотрит в небо. Ее черные косы расплелись, они не такие изящные и совершенные, как всегда. По смуглой коже щеки катится слеза. Но она не покажет врагам свою слабость. А потому смотрит пустыми глазами вверх. Туда, где над ними кружит черная огромная птица. Большой ворон.

Обладатель страшного голоса встает перед ней лицом к людям.

— Все, кто укрывает оборотней, будет наказан. Каждый, кто хотя бы обмолвится словом с оборотнем, и не донесет в штаб, будет казнен. А те, кто ходит в лес в полнолуние…

Он замолкает, и мое тело сотрясает дрожь. Не хочу даже представлять, что он сделает с этими людьми. Вернее, несчастными зверьми, в крови которых течет Луна…

Слышу, как лестница снова начинает поскрипывать. Звук страшный, будто полосует изнутри. Уверенно печатая шаг, по ней поднимается  мальчишка. Выше меня, крупнее меня.

Он поворачивается и смотрит в мои глаза не отрываясь.

Весь в черном, как и его соплеменники. Такой же холодный. Такой же злой. Такой же хищный.

Я знаю, зачем его поставили перед всей деревней на виду. Чтобы знали, кто теперь хозяин Кивайдина – нашего огромного дома на горе у леса. Он смотрит мне прямо в глаза и не отпускает, будто магнитит, будто подавляет волю. Даже всхлипывать перестаю – словно проваливаюсь в его странные светлые глаза, похожие на первый лед на озере. Тону. Его глаза, почуяв мою слабость, будто больше становятся, пожирают все пространство вокруг.

— Приговор привести в исполнение!

Страшный грозный голос нового хозяина деревни взрывает воздух, заставляя подпрыгнуть от страха на месте. Мечусь глазами вокруг, цепляюсь за бабушку, но она сама еле стоит на ногах – смотрит на моего отца, что-то шепчет помертвевшими вмиг белыми тонкими губами.

Мама!

Отец!

Солдаты отходят в стороны, чтобы было лучше видно моих несчастных родителей и эти жуткие балки с закругленными веревками на концах. Только мальчишка этот так и стоит передо мной. Едва наши взгляды пересекаются, он снова удерживает меня на месте своими странными большими голубыми глазами. И я не могу оторваться, как будто в капкане. Дергаюсь, а никак.

— Не смотри туда, — угадываю по легкому движению его губ слова. — Не смотри.

Я уже достаточно взрослая – мне скоро шесть, могу противостоять многому. Но тут слушаюсь, никак не противодействовать этой силе. И потому смотрю на него, а не на родителей, которые находятся у этих страшных балок.

— Аа-а-ах, — разносится вокруг.

— Аа-а-ах, — дергается бабушка.

— Аа-а-ах, — со всей силы вонзается мне в виски со стороны балок.

Я не могу смотреть, но знаю, отчетливо понимаю всей кожей, всем своим существом, что те самые узелки корабельных веревок затянулись.

— Не смотри, — почти зло приказывает мне этот мальчишка, удерживая мой взгляд, и я почти физически чувствую, как он давит на меня, и кажется, будто держит за плечи сильно, болезненно, не позволяя оторваться и посмотреть туда, где только что стояли мама и отец.

Вдруг меня кто-то толкает в спину, в бок, бабушка сама чуть не заваливается вперед – люди волнуются, людское море начинает штормить, гул разрастается, крики, слезы, стоны, - все звуки резко оживают.

— А ну всем стоять! — главный человек в черном быстро вскидывает винтовку, прижимает ее конец к плечу и стреляет.

Визг, хлопок, треск. И все вокруг дрожит, трясется, трещит! Сверху, сбоку, снизу!

Автоматная очередь из пяти стволов хаотично полосует свинцовое небо, и толпа внизу притихает.

Бабушка резко поворачивает меня лицом к себе, прижимает так сильно, что я не могу сделать и вдоха, не то, что обронить слезу. Она не хочет, чтобы я смотрела назад, не хочет, чтобы я смотрела по сторонам, не хочет, чтобы видела все то, что видит она сама.

— Мы спасемся, Одамин. Спасемся.

Мне хочется ей верить. Но здесь, в сердце настоящей черной бури, которая вдруг обрушилась на нашу деревню, обескровив столько семей, это кажется нереальным. Нет выхода отсюда. Никакого.

— Я спасу тебя Одамин. Наша кровь должна остаться на этой земле.

Я просыпаюсь и долго смотрю в потолок, стараясь совладать с собственным дыханием. Все будет в порядке, Одамин. Ты вернулась домой, а дом тебя защитит…

Едва утро брезжит рассветом, я спешу к окну. Ночью было не до того, чтобы осматриваться в доме, собирать постель, а потому я просто вытащила весь мягкий нехитрый скарб и расстелила кое-какое ложе для нас с Энком. Но теперь, когда стало светло, когда ужасы ночи кажутся всего лишь сном, я отчаянно хочу создать подходящие условия для моего малыша.

Мне все равно, что сказал этот страшный человек.

Это ему не место здесь, в этом доме, который принадлежит мне.

В этом доме я родилась. В этом доме жили мои родители, бабушка.

И только этот дом сможет дать мне возможность выжить и начать новую жизнь.

А потому я не уступлю какому-то проходимцу, каким бы жутким он ни был, свои права на это жилье.

Окно также поддается с трудом. В первую минуту я даже боюсь, что оно заколочено снаружи – уж очень тяжело идет, - но потом со старческим скрипом створки отворяются, а через мутные разводы на стекле я вижу сад. Еще одно усилие, и окно открыто, в комнату с нетерпением врывается свежий ветерок, и я угадываю в нем разноцветье забытых с детства ароматов: сладковатой вербены, нежной гортензии, медового горошка и мягкого колокольчика. С удовольствием вдыхаю аромат новой жизни.

Никому не позволю испортить и ее!

И тут же иду на разведку.

Дом встречает тишиной и прохладой, как будто бы и не был свидетелем вчерашних событий. Я прохожу по коридору и медленно дотрагиваюсь до всего, что увижу, надеясь, что дом отзовется, кольнет воспоминанием мое сердце. Но он молчит, как и бабушка всю мою жизнь, и только наблюдает со стороны.

Страшного человека нигде не обнаруживается. Вход на второй этаж заколочен, но в дальнем конце коридора я вижу приоткрытую дверь, из которой будто бы ползет темнота. Не могу удержаться, и подхожу ближе.

Странно…У входа – свежие царапины на деревянном полу. Такие, будто пол полосовали ножом. Ножами…

Я заглядываю за дверь и отшатываюсь – узкое горлышко каменного коридора опаляет легкие холодом. Холодом…и страхом…

Отшатываюсь, будто от пощечины. Чернота откидывает меня назад, в смеющийся солнцем день, будто бы я не имею права смотреть в сердце чужой тайны, и я поспешно слушаюсь – сбегаю по коридору назад.

В кухне я нахожу такие же следы запустения, как и везде. Пыль, бардак, паутина на углах. Проверяю водопровод, включив воду в кране, и с удовольствием слышу, как, поворчав, вода, разогнавшись по трубам, плюхается в медную раковину. Тут же освежаю лицо, а после мочу тряпку, набираю теплой воды в эмалированный таз, нахожу тощий веник у стола.

Поначалу немного боязно хозяйничать – а вдруг выйдет этот страшный человек и…

Но, едва только приступаю к уборке, как отмахиваюсь от мыслей о нем.

Мою, скребу, перебираю посуду, отделяя целые тарелки от битого фарфора, и выгружая весь мусор в большую коробку в коридор. Спустя немыслимое количество времени комната меняется, словно по волшебству, и на чистом дубовом столе появляются две чашки с чаем, а на блюдце – овсяное печенье.

Энк с удовольствием вгрызается в нехитрое лакомство. Он еще не совсем проснулся, но глаза уже весело блестят, поглядывая в раскрытое окно, за которым простирается сад и манит приключениями.

— Хочешь поиграть? — сын довольно кивает. И я стряхиваю крошки с его подбородка. — Хорошо, только в пределах моей видимости из окна!

Не успеваю договорить, как он пропадает из комнаты. Только пятки сверкают.

Вздохнув, я снова наливаю в таз теплой чистой воды, полощу тряпку, перебираюсь в комнату, которая стала нашей спальной. Удивительно, но в доме не хозяйничали мародеры, хотя видно, что он много лет стоял практически открытым. Почти вся мебель на месте, в шкафах висят старые вещи хозяев, и я, помедлив, достаю из глубин одного из них вешалку с тонким голубым кружевным великолепием. 

Безумно красивое длинное платье, нежный шелк и мягкое плетение изящного кружева делает его практически невесомым. Интересно, кто носил его? Кому оно принадлежало? Прикладываю к себе и смотрюсь в зеркало. Голубой красиво оттеняет мои большие синие глаза, очень подходит к жгучим черным волосам. И если бы взгляд был не таким затравленным, синяки под глазами от бессонных ночей – чуть поменьше, и лицо не таким изможденным, держу пари, это платье сделало бы меня настоящей красавицей.

Мне бы очень этого хотелось. Кажется, я совсем забыла каково это – быть женщиной, а не бронетанком, который идет вперед несмотря ни на что.

Вздохнув, я откладываю его в сторону.

Неужели этот дом когда-то принадлежал мне? Нам – семье Вэбино? Качаю головой. Дом молчит, кряхтит половицами на все изменения, которым я его подвергаю.

Дотронувшись до бедра, где уже сходит на нет огромный фиолетовый синяк, я думаю о том, что рада, что не сказала мужу о своем наследстве. Что сохранила его в тайне, и потому сейчас у меня есть шанс на вторую жизнь.

Вдруг со стороны дороги доносится автомобильный клаксон. В ужасе встрепенувшись, бегу на звук, и только увидев знакомый зеленый пикап, выдыхаю.

— Вижу, ты уже тут обживаешься, — говорит Шогаши. Он выходит из машины и ставит на землю большую коробку. — Это вам на новоселье.

— Ой, что вы… — отираю мокрые после уборки руки о джинсы и поправляю волосы. — Я…мне и расплатиться-то нечем…

Шогаши смотрит на меня в упор. Его зрачки расширяются, а нижняя губа начинает дрожать. У меня такое ощущение, что он встретил призрака, не иначе. Мужчина стягивает с головы бандану, и отирает ею лицо, но тут же возвращает широко раскрытые глаза на меня.

— Вижу, что Деймос вас не прогнал. Если тебе нужно жилье, внизу, в деревне, есть хостел…

— Это мой дом, и я в нем буду жить! — чуть не топаю ногой. Никто не переубедит меня в обратном. — Я – хозяйка. У меня есть завещание бабушки!

— Бабушки! — глаза его вспыхивают пониманием. — Бабушки. Ну конечно. Как давно все это было, столько лет прошло…— Он вдруг смотрит мне за спину, на большую громаду опустевшего дома. — Но все правильно. Если ты хочешь стать полноправной хозяйкой этого дома… — Говорит он, задумчиво приложив палец к подбородку. — Как бы ты не пожалела, девочка…— вздыхает он, но вдруг, поднимает глаза и пристально смотрит на меня, слово ощупывая взглядом, так, что хочется поежиться. 

Энк, широко открыв рот, смотрит на мужчину, слушая его. Но я тут же встаю перед ним, закрывая сына от всего мира и от нашего нового знакомого, чересчур любознательного, и от того немного пугающего.

— Я… — оглянувшись назад, будто почуяв на лопатках тяжелый взгляд, и никого не обнаружив за спиной, набираюсь смелости. — Скажите, а у вас не продается оружие? Ну, ружье для охоты? И желательно не очень дорогое…

Шогаши отрицательно качает головой. Глаза его грустнеют. Кажется, я обманула его в каких-то надеждах.

— Пока. Следи за сыном. Я приезжаю несколько раз в неделю, привожу кое-какие продукты. Но вы и сами можете спускаться в деревню.

Он тут же пропадает в машине, и через секунду она скрывается за поворотом.

Заглядываю в коробку. Что ж. Неплохо – кое-какие продукты: мука, масло, сыр, хлеб. Банка с краской, кисти, мешочек с лампочками, гвозди в коробке и небольшой молоток. Кажется, нам очень повезло с новым приятелем!

— Ну что же, Энк, — подмигиваю я присмиревшему сыну. — Кажется, у нас появилось новое дело! Сейчас мы все выкрасим, обновим, приведем в порядок! 

Мальчик улыбается и берет меня за руку. Мы с ним отличная команда, справимся с любым делом!

И уже к вечеру мне кажется, что все мое тело дрожит от жуткой усталости. Но усталость эта совсем не такая, как вчера – она легкая, приятная, живая. Я укладываю Энка на большую кровать, на покрывало, которое пропиталось за день солнцем и ароматами луговых трав и выключаю свет. Закрывать окно не хочется – луна серебрит своим мерным светом все вокруг, а воздух чист и свеж, не хочется лишать себя такой радости, как дух долгожданной свободы.

В полутьме я подхожу к шкафу и вынимаю из его нутра то самое голубое платье. Ну сейчас-то, когда меня никто не видит, когда в зеркале не отразится уставшая, испуганная, шуганная женщина, могу примерить его, почувствовать себя хотя бы на мгновение женщиной, красивой, легкой, звенящей. Ощутить себя частью этого дома, о котором совсем ничего не помню…

Резко стягиваю джинсы и футболку, и вдруг ловлю непонятную тень на полу…

— Что…кто…

Сердце сжимается от испуга, выдох замирает на губах.

Что происходит?

Кто здесь?

Но вокруг все также, как было: тихая ночь, уже знакомые вещи вокруг, легкий серебристый свет луны на полу из окна.

Странно.

Показалось…

Я расправляю оборки платья и кружусь перед зеркалом. Но уже без того удовольствия, которое предвкушала. По спине бегут мурашки, между лопаток жжет, как будто кто-то давит между позвонками – как раз в том месте, где закачивается смелый вырез. Снова оборачиваюсь, но окно все также безжизненно.

Быстро подхожу к створкам и захлопываю их, заперев ставни. В комнате тут же становится темно, а я стягиваю скользкое платье с плеч, натягиваю футболку и бегом забираюсь под одеяло к сыну.

И тут же прямо за стеной раздается вой.

Волчий вой, протяжный и громкий, будоражащий, иссушающий, страшный…

Чем дольше мы находились в этом доме, тем теплее он мне казался.

Все три дня, что мы жили здесь, дом постепенно раскрывался мне.

Уборка, несколько ведер краски и пара новых ярких ковриков изменили пространство так сильно, будто кто-то взмахнул волшебной палочкой.

Вот только Энк…

Малыш начал меня беспокоить все сильнее. Вечером все труднее было уложить его спать, и сон его стал неглубоким, поверхностным, он просыпался среди ночи, вставал в полный рост на кровати и все время пытался выйти за дверь. Теперь на засовы я закрывала не только пудовую дверь, но и окна, но уже не для того, чтобы спрятаться от того, кто мог поджидать снаружи, а для того, чтобы обезопасить того, кто находился внутри…

Но днем…днем забывались все ночные страхи: он играл, ходил со мной в магазин внизу, в деревне, помогал поливать деревья в саду и с большим аппетитом уплетал все то, что я ему готовила.

До этого дня.

Энк с большим удовольствием уснул на подушках, которые я разложила на солнышке, чтобы они прогрелись, напитались жарой. Я натянула над ним небольшой тент и вытащила огромный таз со свежепостиранным бельем, чтобы высушить на заднем дворе.

— Тебе пора съезжать, — жесткий голос сзади напугал страшнее выстрела в ночи.

От удивления, страха, неожиданности я выронила таз и с некрасивым плюхом он упал прямо мне под ноги.

Я развернулась на голос. В проеме двери стоял он – мой незваный сосед. Я не видела его ни разу с той памятной первой ночи, и уже начала было сомневаться в том, что он действительно существует. Но нет – он совсем не был духом, фантомом, плодом разгулявшегося воображения. Спортивные трикотажные брюки подчеркивали его развитую мускулатуру, просторная футболка без рукавов демонстрировала излишки мышечной массы. Татуировки, красиво облегающие каждый мускул, придавали его и без того мощному образу брутальный вид и ощущение опасности.

Под ложечкой что-то засвербело, зачесалось. Захотелось одновременно и отшатнуться от него, и сделать шаг навстречу, потрогать смуглую дубленую кожу, проверить ее твердость. Во рту образовалась слюна, как от вида сладкого пирожного с лимонной кисловатой начинкой.

— Забирай ребенка и сваливай отсюда.

Он так сильно прищурился, что длинные ресницы почти касались щек. Казалось, будто под этими черными стрелами протекает бирюзовая река, но увидеть ее, заглянуть в ее отражение – удел только сильных, или очень близких, а потому сейчас он смотрел на меня с прищуром, сжав губы.

Несмотря на то, что все эти дни и часы я усиленно готовилась к нашему разговору, сейчас отчего–то казалось, будто бы язык присох к нёбу. Увидев мою оторопь, мужчина подошел ближе. Встал на расстоянии выдоха и вдруг распахнул свои глаза, будто бы стараясь вобрать в себя все, что находится перед ним – всю меня с ног до головы, кусочек бирюзового неба, солнечные листья на деревьях позади.

Меня же словно молнией прошибло, даже волоски на руках встали дыбом. В жарком воздухе резко повеяло предгрозовой прохладой, запахло озоном, и сверху кашлянул-каркнул невесть откуда взявшийся ворон.

Я же смотрела, смотрела, тонула и не могла выплыть из глубин глаз незнакомца – странных светлых омутов, похожих на первый лед на озере, который появляется в ноябре. Его глаза, почуяв мою слабость, будто расширились, пожирая все пространство вокруг. Мой страх, мой ужас, - все кануло куда-то в бездну, и осталось только это – странное, покалывающее на кончиках пальцев электричество, да бой сердца в ушах, что забилось неистово, взволнованно, запойно.

— Съедешь до темна, — пророкотал он, и от его дыхания тонкие волоски, выбившиеся из хвоста у моего лица, взметнулись танцем.

Светлое на черном – этот диссонанс ввел меня в какой-то морок! Другого и быть не могло. Я качнула головой, прогоняя какое-то отупляющее наваждение и набрала в грудь побольше воздуха.

— Никуда я не поеду. Это моя собственность. Мое место. Мой. Дом, — и добавила чуть тише, поняв, что мои слова не играют для него никакой роли: — И мне некуда идти, некуда! Это вам…вам тут не место! Уходите сами!

— Что? Гонишь меня? — он вдруг неожиданно положил свою огромную, тяжелую ладонь мне на бедро, чуть-чуть сжал пальцы, а я же едва не взорвалась, не заголосила от боли – гематомы от «ласковости» мужа еще не зажили, не покинули тела. Глаза его снова прищурились, а рука скользнула между нашими телами, не прикасаясь, но находясь в такой волнующей близости, что по коже побежали мурашки. Мужчина зыркнул в сторону спящего сына и медленно, но четко произнес: — Вам обоим будет лучше, если вы съедете.

— Не угрожайте мне!

Он усмехнулся. В светлых глазах снова задрожала чернота. Заплясал янтарный огонек, вспыхнуло предвкушение.

Черные густые брови поднялись до линии роста волос. Ухмылка затерялась в густой черной бороде.

— Не боишься за себя, подумай о ребенке…

Эти слова будто подожгли фитиль. Бикфордов шнур моего терпения догорал быстро, искристо и тут же толкнул злость в глаза:

— Что? Думаете мне угрожать? Мне? Да я! Я! Да кто ты такой, чтобы мне угрожать? — плечи расправились, слова сами собой выплескивались из сердца. — Никто не имеет права угрожать мне больше! Ни-кто! Еще скажешь хоть слово – и я за себя не отвечаю! Ясно? Сделаю все, чтобы от тебя и кости на земле не осталось, уж я найду способ! Не трожь меня и сына моего не трожь! Мы будем жить тут и точка! Вся эта половина, — я махнула рукой на часть дома, которая пахла свежей краской, порошком, весело блестела новыми лампочками, — моя. Это точно.

— Что же, — он внимательно, с нечитаемым выражением лица, осмотрел меня дюйм за дюймом. — Тогда вторая половина будет моей. И если вы туда сунетесь – я за себя не ручаюсь…

— По рукам! — почти крикнула, иссушенная накатившими невесть откуда эмоциями.

Я повернулась в сторону Энка, чтобы убедиться, что не разбудила его своими криками, и поняла вдруг, что этой громады мышц рядом уже не было. Поежившись, вдохнула в себя воздух полной грудью, позволяя легочным альвеолам, сжавшимся в комок от страха, расправиться, качая кислород по венам. Обняла себя руками, согревая.

Может быть, потом пожалею об этой договорённости, но сейчас я была готова делить кров с этим странным и страшным типом, внушающим ужас, только бы не возвращаться домой, к мужу, в свою прошлую жизнь. Все еще образуется. Я найду способ избавиться от него, но сейчас мне нужно было какое-то время, чтобы почистить свои перья, привести расшатанные нервы в порядок…

Вечером я не стала закрывать на засов окно. Все вокруг стало привычным, почти снова родным и отгораживаться от сада, пусть и темного, все еще не до конца обжитого, казалось предательством. Едва дыхание Энка выровнялось, я села перед раскрытым окошком, притянула ноги к груди и засмотрелась на пылинки звездочек на синем бархатном небесном полотне. Луна наращивала свой бок, - совсем скоро будет полнолуние, - и мне вдруг стало интересно – здесь, в деревне, полная луна будет казаться больше, чем в городе?

Но только эта мысль проскользнула в голове, как издалека раздался волчий вой. Я вздрогнула – давно его не было слышно, а сейчас, в этой темноте, после разговора с опасным соседом, он стал казаться еще страшнее. Налетел резкий ветерок и быстро закапал неожиданный дождик. Я высунула руку, чтобы поймать несколько капель, и так и замерла с протянутой к небу рукой.

Из дома вышел он. Мой страшный, опасный, жутковатый сосед со светлыми глазами на темном, смуглом лице. Сейчас он был без одежды, шел вперед, медленно, вальяжно, к темнеющему тайнами лесу, совсем не обращая внимания на усиливающийся дождь, ровными потоками стекающий по его телу.

Так он больше походил на бога. На киноактера. На звезду. Лунный свет ластился к нему, как кот, а дождь стекал по спине, по плечам, по сильным рукам, очерчивая каждую венку, каждый мускул, и я не могла оторвать глаз от этой картины.

Мужчина остановился. Помотал головой, и с удлиненных волос в разные стороны разлетелись невидимые глазу капли. Он вздохнул, глядя наверх, на луну, а я, кажется, еще больше задержала дыхание.

Никогда не видела таких совершенных тел.

Никогда не встречала людей, которые вот так запросто, голышом, гуляют по двору в темноте.

Я прикрыла глаза на минуту, а когда открыла, во дворе уже никого не было.

Только из леса доносился волчий вой.

И, казалось, что звучал он громче и пронзительнее, потому что раздавался буквально из-за ворот…

— Энк, надеюсь, ты не забыл взять с собой бутылку с водой! — едва утро забрезжило рассветом, я вскочила с кровати. Привела себя в порядок, накормила сына, прислушиваясь к шорохам, который издавал дом со стороны странного соседа…

Всю ночь меня преследовали странные, путанные, цветные сны, в которых мой страшный, внушающий диковатый ужас, сосед, не уходил в лес, как я видела в реальности, а наоборот, шел, уверенно чеканя шаг, прямо ко мне.

Он смотрел уверенно и строго, цепко удерживая все мое внимание на себе, не позволяя отвести взгляда, и вода, которая стекала по его совершенному телу, буквально испарялась от жара тела.

Утром вся моя спина была мокрой, одеяло сбилось между ног, а внутри пульсировало неудовлетворенное желание.

Только этого мне не хватало!

Чтобы вернуть свое сознание из мира снов-фантазий обратно, в реальность, я сильнее надавила на синяк на боку, который тут же отозвался глухой болью. Холодный душ так и вовсе вернул ясность сознанию. Да и вообще – подумать только: с чего мне интересоваться этим жутковатым человеком, с которым приходится делить дом?

Сын ловил сачком бабочек во дворе, а я, тайком оглянувшись по сторонам, решила снова сделать вылазку по дому.

Нет, в прошлый раз я со страху ошиблась. Были, были здесь следы проживания. Эта часть дома была жилой. Это читалось и в тепле, таком особенном тепле, когда даже пустое помещение хранит следы чужого присутствия, и в

Замерев у приоткрытой двери,   потянула ручку на себя. Сердце тут же приспустило вскачь. А что, если он, тот самый человек - тут? А что, если он окажется рядом, просканирует своим страшным взглядом с головы до пят, задержится в районе губ, груди?...

Дверь поддалась без малейшего усилия, не скрипнула, никак не выдала моего присутствия, а я же замерла, почувствовав, как сердце захолонуло, как оно провалилось в пятки. Из двери на меня опала тень. Но тень не человеческая – в комнате было очень темно, все окна были занавешены плотными шторами, блэквуд, и не пропускали ни единого солнечного лучика, дуновения ветерка, - это была самостоятельная тень комнаты.

Помедлив, все же сделала шаг вперед, внимательно разглядывая все, что можно было разглядеть в этой чернильной тьме. Второй, третий. На четвертом остановилась – прямо под моими ногами тянулась тонкая бордовая линия размытой грязи. Инстинктивно я присела, дотронулась до темной полоски рукой и поднесла испачканный палец к своему носу – рассмотреть поближе.

Это не грязь.

Точно не грязь.

Это кровь.

Уже не свежая – ей несколько часов. Но это совершенно точно она.

В коридоре что-то рухнуло, и в тишине темной комнаты мне померещилось вдруг, что это закрылась за мною дверь, отделяя от солнечного живого мира, и я подпрыгнула, отчаянно молясь, чтобы никто меня тут не обнаружил.

В ушах зашумело, руки затряслись. Я уже готова была броситься в драку, если кто-то…

Но нет.

Дверь была также приоткрыта, никого не стояло за спиной, и мужчины, страшного, пугающего мужчины рядом не было. Его вообще, казалось, не было в доме…

Я быстро выскочила из комнаты, схватила сына за руку и практически бегом поспешила вниз, в деревню, к людям, прочь.

— Ну вот и я говорю: как такое возможно, как возможно? — на большом стихийном рынке, раскинувшемся на площади, ярком, пестром, бурлящем, со всех сторон жужжали разговоры. В одном конце – о строительстве домов, в другом – о погоде, и все это сплеталось в одно большое многоголосье света, цвета, запахов. Мы с сыном прошли вперед, не задерживаясь особо у прилавков, все больше удивляясь такому укладу – как городским жителям, все происходящее тут казалось нам немного сюрреальным, больше похожим на выставку, мероприятие, перфоманс.

И все же мы здесь были не чужими – во мне постепенно отзывалось это воспоминание о ярмарках выходного дня, когда большая площадь в центре становилась базаром, местом для обмена сплетнями и последними новостями. И запахи, запахи казалось, были совсем такими же: и приятная роскошь меда, и резкий, острый до слез запах сена, и манящий аромат свежих булочек с корицей.

У последних мы и задержались с Энком. Владелица прилавка, слишком полная, слишком яркая, выбивалась из местной массы жителей манерой бурно артикулировать, но это и привлекало. Сейчас она была немного возмущена, но также и немного напугана – под бравадой яркого румянца негодования чадил страшок. Еле заметный, припрятанный ото всех.

— Как же такое возможно, как возможно? — обратилась она и к нам, вовлекая потенциального покупателя в беседу.

— Что–то случилось? — внимательно приглядываясь к ценникам под пышными булками, прожаренными рогаликами, покрытыми блестящей молочной глазурью пирогам, спросила без особого интереса. Энк сильнее сжал мою ладонь, разделяя желание наброситься на все это многообразие сладкой красоты.

— Ну как же, вы не слышали? — глаза ее загорелись, в них промелькнуло:  ну да, новенькие, что с вас взять, но тут же потухло от моего слишком быстрого, колкого взгляда. — Кто-то пробрался в мой дом, представляете? В сарай. Утащил козленка!

Я вздрогнула. Какая-то неясная мысль промелькнула в голове, скользнула холодком вдоль позвоночника.

— Открыл сарай человек, а вот задрал козленка… — она сделала большие глаза, и зрачки ее расширились, полностью закрыв зеленую радужку. — Весь двор был в его крови, весь двор! Страшно-то как! Страшно!

Дородная матрона заквохтала, заламывая руки, и я с трудом оторвала взгляд от манящей выпечки.

— Закрывай получше сарай, — донеслось дребезжащее из-за спины. — И никакой козленок от тебя не сбежит.

— То-то ты, старая, все знаешь! — поджала губы женщина. Сложила полные руки на груди, от чего, казалось, стала еще больше. И тут же поджала губы. — Что ты хотела? Бери рогалики, самые свежие, и сахарной пудрой посыпала только что.

— Возьму, возьму, — к прилавку протиснулась невысокая пожилая женщина. Полы ее широкой шляпы скрывали лицо, но пахла она чем-то давно забытым, приятным, спокойным, и от того мне изо всех сил захотелось увидеть ее образ целиком. Сухой морщинистой рукой она выбрала два рогалика, сложила в крафтовый пакет и повернулась к нам с Энком. — Это вам, малыши, угощайтесь.

На смуглом лице цепко выделялась бирюза глаз – по их выражению совсем не скажешь, что женщина явно была довольно стара.

— И не думай отказываться! — шутливо рыкнула она на мои вялые потуги отказаться. От этого ее внимания стало приятно и легко на душе – так, как если бы мы с бабушкой зашли в магазин и она, заметив мой алчущий взгляд, вдруг решила угостить меня желаемым. Энк, не думая долго, принял из рук старушки лакомство и тут же снова спрятался за мою ногу – как улитка, которая показывает свою тоненькую шейку, отщипывая листик сочной травинки, но потом сразу же возвращается в свою раковинку.

— Благодарю, но я…

— Принимай то, что дается от сердца, — подарила она мне теплую улыбку, которая тут же сошла на нет, стоило повернуться к продавцу. — А ты закрывай сарай, да не трепи языком.

Та снова поджала губы и демонстративно закатила глаза.

— Или ты думаешь… — старушка понизила голос, от чего мы все одновременно буквально потянулись к ней, чтобы не пропустить ни единого слова, — что разговоры о животных в деревне – к добру? Может быть, ты думаешь, что тут давно не бывало охотников?

Мы сразу же отпряли от сухонькой женщины, засуетились, забегали глазами, словно каждого поймали с поличным за чем-то предосудительным.

Охотники – это война. Это несправедливость, прикрываемая властями. Это кровь. Это слезы. Это запах костров. Это деревянные балки, с которых свисают крепкие корабельные веревки, закругленные на концах, ожидая своей жертвы…

— Угощайтесь, что же это я! — спохватилась пышка. — Тем более, что вам очень нужны положительные эмоции! С таким-то соседом!

После ее слов мне на миг показалось, что вокруг стало тихо – будто бы непроницаемое одеяло набросили на всю площадь. Она замерла, и многоголосье стихло, тишина кольнула сердце.

Женщине и самой, кажется, стало не по себе. Она зябко поежилась и довольно громко произнесла:

— Пудра - самая свежая, сладкая, а внутри – мак. Вы еще не раз вернетесь ко мне!

Энк сжал мою ладонь сильнее, потому что она вспотела и начала выскальзывать. Я обернулась за спину – нет, базар все также жил своей жизнью: гремел кастрюлями, отзывался звуками домашних животных, кряхтел деревом.

Старушка пропала, будто ее и не было, оставив после себя тонкий, едва уловимый шлейф цветочных духов – аромат, который был так знаком мне из-за бабушки…

— И все же, — понизила голос толстушка. — Ко мне приходил…волк! Как быть-то, как быть…А ежели он всю мою скотину перетаскает?!

— Спасибо за угощение, — повела я Энка к выходу. — Мы обязательно вернемся.

— Возвращайтесь! И…берегите себя!

Берегите себя – словно ударило в спину, скользнуло ветром между пальцев, охладило перепонки. Берегите!

Домой мы направились уже под вечер, нагулявшись по деревне, зашли во все магазины, которые были поблизости, узнали ассортимент товара тех маркетов, в которые нужно было добираться на колесах, нарвали цветов по пути к асфальтовой дороге, съели и выпили почти все, что накупили у жителей. Руки все еще саднило от тяжелой ноши, и потому я закинула все покупки в рюкзак, чувствуя его приятную тяжесть за спиной.

Чем выше мы поднимались, тем мрачнее становилось окружающая нас действительность. Даже воздух стал плотнее, серее, чем там, внизу, в деревне. Наступающий со всех сторон лес словно желал слизать асфальтовую дорогу, перемолоть корнями, чтобы не оставить ни единого упоминания о присутствии человека тут, на заповедной земле. Даже жужжание ночных насекомых стало тише, или оно провалилось в этот сумрак, который все ближе подбирался к нашим ногам, задумчиво и пристально наблюдал из-за чернеющих кустов, примерялся к прыжку с крон вековечных деревьев, дышал в спину, зная, что даже быстро обернувшись, мы его не увидим.

Хотелось громких звуков, разговоров, песен, но в такой обстановке все страшнее становилось привлекать к себе внимание. Тем более после того, что рассказала на рынке женщина. Неужели и сюда могут прийти охотники? Отобрать то единственное жилье, которое у меня оказалось вопреки всем ухищрениям судьбы, растоптать меня, основательно вдавливая в грязь, от которой я так стремительно бежала?

— Нет, милый, хороший мой Энк, — ободряюще я сжала ладошку сына. — мы не сдадимся никому. Прорвемся. Как всегда.

Железо калитки неприветливо скрипнуло, но я поторопилась скорее закрыть на засов дверь, чувствуя неосознанное облегчение от того, что мы успели добраться до дома до наступления кромешной темноты. Несмотря на то, что поместье встретило нас ожидаемым молчаливым не-гостеприимством, все же дышалось спокойнее, зная, что здесь есть надежные засовы, свет, и кухонные принадлежности, которые могут стать оружием при удобном случае.

Пока я закрывала на замок калитку, Энк прошел в дом, включил свет, который оранжевой теплотой растекся по коридору и комнатам, вылился медом в окно.

— Ты молодец! — помахала я ему рукой, подходя к крыльцу. Все будет в порядке. Никакие охотники не придут сюда. Не будут палить в воздух из автоматов. Не будут поджигать дома в поисках беглых. Не будут издеваться над людьми. Просто эта женщина из деревни плохо закрыла сарай, козленок убежал, и его задрала пробегавшая мимо собака, пленившись запахом молодого мяса, как мы с Энком восхитились ароматов свежих рогаликов. Не будет никаких волков. Оборотней. Охотников. Все это осталось далеко, там, в далеком прошлом.

И только я подумала эту свою последнюю мысль, опустила глаза ниже. Но не примятая трава привлекла мое внимание. Не брошенный и забытый мяч. Прямо возле крыльца, у первой каменной ступени красовались, совершенно не таясь, впуская во все свои выемки свет из коридора, четыре очень четких, огромных, волчьих следа. Определенно принадлежавших тому, кто умеет выпускать острые когти, похожие на лезвия, и фонтаном орошать кровью не только двор кондитера из деревни, но и комнату странного соседа моего дома…

Едва утро забрезжило рассветом, я подхватила в охапку сына и сбежала из дома. Казалось, что при дневном свете ни со мной, ни с Энком не может произойти ничего плохого, а потому мы почти бежали вприпрыжку по асфальтовой дорожке вниз, в деревню.

Я уже точно знала, что мне нужно, и решила, что не пожалею на это последнего цента. Потому что иначе у меня не останется другого выхода, как…

Однако думать о том, чтобы продавать и этот дом, ввязываясь в тяжбы, совсем не хотелось. Оставлю эту мысль на самый черный день.

— Вы слишком рано, — цепко и крайне внимательно глянул на меня Шогаши. — Рано даже для нашей деревни.

Я пожала плечами. Мне уже не привыкать к тому, чтобы меня считали странной и немного не от мира сего.

Мужчина поправил красную бандану на голове, подмигнул Энку, который поглядывал из-за моей ноги, как всегда молча, отворил двери своей охотничьей лавки.

— Итак, что ты хочешь купить?

Я мысленно пересчитала все свои гроши на карте, наличку, и с деловым видом прошлась мимо огромного количества непонятной железной техники. На стенде рядом заманчиво блестели ружья, большие пистолеты, в углу свалкой высились лодки и большое количество рыболовных снастей. Справа от входа стояли сапоги, и было похоже, что это одна часть живого человека.

Он перехватил мой взгляд, направленный в сторону ружей. Прищурился.

Я же покачала головой. На ружье у меня не хватит средств.

Пока не хватит.

А потом я что-нибудь придумаю…

Энку не нравилось в этом магазине, он все время тянул меня за руку на улицу, совсем не отлипал от ноги, обтянутой в джинсу, и всячески выказывал, что готов рвануть из этого темного магазина, набитого крючками, крюками, холодным оружием с огромным выбором патронов. Да и мне здесь было не по себе-  как если спуститься в летний теплый день в подвал и обнаружить в его темной прохладе пыточную.

— Что ты будешь покупать? Ты же не просто пришла сюда поглазеть, правда? — Шогаши прищурился и встал за моей спиной, сложив руки на груди, от чего и без того не маленькая фигура стала больше, шире, массивнее.

Неосознанно я сделала шаг назад и указала рукой вбок.

— Капкан?

— Да, да, капкан.

— Интересно, и на кого ты решила охотиться?

Я передернула плечами.

— Никакой охоты. Просто хочу немного обезопасить себя.

— И от кого же ты решила себя обезопасить? От кота? Медведя? Или… — он понизил голос, как все мы, когда говорим о совсем других животных, тех, кто может превращаться в людей. — Или от волков?

Мы все вздрогнули, я – сильнее всех.

— Да, — подняла подбородок выше. — От… такого…крупного животного…

Шогаши покачал головой.

— Где же ты его планируешь поставить?

Я смерила его долгим взглядом. Не хотелось говорить, посвящать его в свои дела и мысли, и потому оставила вопрос без ответа.

Шогаши поднял верх руки и сделал движение, которое говорило: «ты и сама все знаешь, я не вмешиваюсь». Однако на кассе очень долго объяснял мне, как верно поставить капкан, как прикрыть его таким образом, чтобы его не заметил ни зверь, ни…человек.

Глаза мужчины блестели, ловя отсвет от стали ружей, а часть лица, не покрытая густой бородой, покраснела от натуги, когда он упаковывал железо в коробку.

— Наверное, стоит положить тебе его в пакет без символики моего магазина? — усмехнулся он.

Я кивнула. Никто не должен знать о том, где я была и что несу в дом.

— Одамин! — окликнул Шогаши и подошел ближе. Его мощная фигура будто заполнила пространство рядом. — Если ты…если ты передумаешь жить в Кивайдине, ты можешь переехать ко мне.

Мои брови мигом взлетели до линии роста волос – такого удивления не испытывала достаточно давно.

— Можешь жить у меня, — он понизил голос, склонился к уху, чтобы сказать последнее тихо и целенаправленно. — Жить на правах хозяйки!

Я вздрогнула, и эта реакция не укрылась от мужчины. В глазах его полыхнуло какое-то странное, затравленное чувство, эмоция, названия которой не получилось бы подобрать.

Он коснулся своей седой бороды, нахмурился.

Подхватив поудобнее пакет, который тут же начал врезаться со всей силой тяжести в пальцы рук, мы с Энком поднялись по ступеням вверх, уходя прочь из оружейной лавки. И каждое мгновение, что я здесь находилась, чувствовала на себе прямой, тяжелый взгляд Шогаши, мужчины, который первым увидел нас на дороге к дому.

— А, новенькие! — солнце после темного полуподвального помещения ослепило, резануло сетчатку, и мы на мгновение затормозили, не зная, куда сделать шаг. День прочно обосновался в своих правах, и летняя жара уже начала раскачиваться, чтобы к обеду опалить своим вниманием любой участок, которого не посмела коснуться тень.

Дородная торговка булочками проходила мимо и не преминула прищурить глаза, чтобы понять: мы с ребенком только что побывали в месте, где продают оружие, пусть и для охоты, и выходим оттуда с большим тяжелым пакетом.

— А я вот сынку своему несу фруктов с маркета в конце последней улицы. Решила прогуляться до жары. Сегодня же обещали аномально жаркий день, хочу обернуться туда-обратно, да и мелкому своему приятно сделать.

Она подмигнула Энку.

— Мать всегда все сделает для своего ребенка, это уж все знают! А ты хочешь чего-нибудь? — обратилась она к нему, и Энк внимательно посмотрел на меня.

— Он…он не разговаривает, — будто бы оправдываясь, произнесла я.

— Надо же, а ведь такой большой, — она скосила глаза и подернула плечами.

Женщина поспешила дальше, оставляя за собой шлейф муки, корицы, яблок, и еще каких-то вкусных приправ, из которых и состоят эти аппетитные рогалики.

Я же перехватила ручку Энка покрепче и потянула его за собой.

Он не отставал в развитии, как многие думали.

Он просто не разговаривал.

Пока не разговаривал.

Однажды, я знала, он скажет главное слово…

— Пойдем, малыш, нам нужно вернуться домой пораньше, — несмотря на тяжесть железного капкана, почувствовала, как на душе становится немного легче. Булочница права – мать всегда все сделает для своего ребенка.

Путь домой оказался намного тяжелее, чем в деревню. Солнце жарило так сильно, что, казалось, хочет выпарить из всех живых существ остатки воды. И кто бы сказал, что недавно был дождь? Кажется, после сегодняшнего дня в мире не останется ни грамма влаги…

В течение оставшегося дня мы не выходили на улицу, но и в большом доме всегда было чем заняться – стирка, покраска, мелкая починка. Дом постепенно доверялся мне, открываясь все больше и больше, и походил уже не на того заброшенного в море кита, который забыл про весь мир, но уже разговаривал со мной, дыша в унисон, расправляя плавники.

Но едва стало прохладнее и вечерние цветы начали раскрывать свои бутоны, я снова прислушалась, высматривая за пределами забора желтые глаза животного. Казалось, что он где-то поблизости, ухмыляется раскрытой пастью, лязгает клыками, тяжело дышит, высунув красный здоровый язык.

Тяжелая коробка поддалась не сразу. Я вытащила железо, поставив капкан точно так, как учил Шогаши. Железо лязгнуло, и поддалось не сразу. Но едва расправило свои острые зубы, как все встало на место. Отлично. Прикрыв сооружение травой, землей, так, чтобы он не бросался в глаза, я погрозила пальцем Энку:

— Здесь не играть! Понял?

Мальчишка с серьезным видом кивнул.

Остаток дня мы провели вместе, а вот с наступлением темноты я сразу же заняла выжидательную позицию у окна. Потушенный свет, сгущающиеся сумерки, теплый запах трав, который влетал в открытое окно, за которым я пряталась, прижимая к себе огромную палку, - ничто не могло ввести меня в заблуждение, сбить с толку.

Волк придет сюда снова. И я должна показать ему, кто в доме хозяин, и кто ни в коем случае не должен бродить под моими окнами, высматривая и вынюхивая жертву полегче!

Кажется, на какой-то миг я задремала, иначе объяснить, как практически на пустой поляне, совершенно из ниоткуда, явился мой страшный сосед, было нечем.

Он шел спокойно и очень грациозно, легко переступая ногами в черных джинсах, которые отлично подчеркивали мускулистость и силу, мощная мускулатура ходила ходуном, но это было таким завораживающим зрелищем, на которое хотелось смотреть и смотреть. Тем более под вуалью темноты, соблюдая правила приличия.

Я могла бы так смотреть из засады вечность, как вдруг поняла, что он направляется прямо сюда, и через секунду-другую своего неслышного, тигриного шага, окажется прямо в капкане.

Мысленно поморщившись, представляя, как зубцы с удовольствием и лязгом захлопываются на его ногах, я удобнее перехватила палку и бросилась вперед, выпрыгивая из окна.

— Стойте, стойте!

Он замер, а я практически кубарем откатилась в сторону.

Не мешкая, помогая себе палкой, поднялась на ноги, ощущая каждой косточкой силу земли, о которую успела удариться. Побеждала прямо к мужчине, встала к нему спиной, как защитница, прикрывая грудью ребенка.

— Стойте, стойте!

Еще бы один шаг – и он точно попал в капкан.

К счастью, мое внезапное появление возымело эффект. Мужчина замер, а я почуяла его дыхание прямо в районе шеи, там, где даже позвонки напряглись от усердия. Эта близость немного смутила – какое-то напряжение натянулось между нами, такой силы, что я буквально спиной видела его губы, которым не терпится примкнуть к коже, которая видна из-под футболки, язык, которым он облизнулся, чтобы лучше почувствовать мой запах и коснуться позвонков.

— Я… — голос мой просел, что было даже больше неожиданно для меня. — Я спасу вас, не идите дальше.

— Спасешь? — он явно с иронией выгнул бровь, но в голосе насмешки не было – только какие-то звериные, низкие вибрации.

— Да, да, там… — я выставила вперед палку, желая продемонстрировать, во что он только едва не вступил, но тут же у меня перехватило дыхание – мужчина положил свою ладонь поверх моего кулачка и сжал его.

— Там? — снова проговорил он, и по моему телу тут же россыпью разбежались мурашки, а волоски на загривке встали дыбом – так все было волнительно, чарующе и странно…

— Я хочу вас защитить! — дернула рукой, пытаясь смахнуть его ладонь, и прогоняя напряжение момента, когда он был так близко, что я лопатками чувствовала его железное тело позади.

— Защити, — проговорил он и вдруг лизнул мою шею сзади, прямо вдоль позвонков. Шершаво, медленно, тягуче. У меня подкосились колени, перед глазами немного потемнело от накатившего возбуждения и нарастаемой страсти, которую можно было потрогать руками. Позади меня разрасталось такое страшное, сильнейшее желание, что я чувствовала его всеми клеточками своего тела, съежившегося от волнения. Все мое тело подалось назад, словно желая рухнуть в эту бездну похоти, а из груди сам собой вырвался стон…

Мужчина прикоснулся легким поцелуем к основанию у роста волос, и меня практически прострелило желанием. Никогда не знала, что именно там скрывается моя точка джи, но, кажется, этот человек был самым высоким профи в завоевании и доставлении довольства женщинам…

 — М-м-м, — пророкотал он, тихо, но так уверенно, что мои поджилки затряслись. Еще мгновение, и…

Палка!

Их последних сил удерживая в себе ускользающее сознание, я сжала руку сильнее, замахнулась ею и ударила прямо в сердцевину невидимого капкана, который находится перед нами.

Капкан защелкнулся с железным лязгом и тут же перерубил дерево на мелкие щепки.

Морок возбуждения рассеялся.

— Что? — говорить или объяснять чего-то уже не требовалось, мужчина отшатнулся, я почти отпрыгнула.

— Это капкан… на животных…

Глаза его заблестели в темноте каким-то жутковатым желтым отсветом…

— Я не предупредила вас, вот, хотела спасти…

Он мотнул головой, склонил голову, так, что жесткая борода проехала по вырезу футболки, внимательно глянул на меня, на капкан, на палку в моей руке.

А потом вдруг развернулся и быстрым шагом пошел обратно. В лес.