Божественная супруга

Каир, наши дни

Я никогда не верила в чудеса.

В тридцать два года у тебя просто нет на это времени. Ипотека в спальном районе Москвы, работа менеджером по логистике в компании по продаже стройматериалов, бесконечные отчёты, дедлайны, начальник, который называет тебя «Ирочка» и хлопает по плечу, как будто вы лучшие друзья. Чудеса? Чудеса случаются только в кино и в дешёвых романах, которые читают в метро. Я читаю только отчёты.

И всё же я стояла сейчас в прохладном полумраке Каирского музея, прижав ладонь к толстому стеклу витрины, и чувствовала, как где-то глубоко в груди разгорается странное, необъяснимое волнение.

Музей Египетских древностей на площади Тахрир гудел сдержанным многоголосьем туристов. Запах пыли, старого камня и консервирующих химикатов смешивался с ароматами манго и жасмина, которые просачивались с улицы сквозь неплотно закрытые окна. Где-то за стеной звенел голос гида, монотонно перечисляющий династии, а в соседнем зале японская школьница с восторгом фотографировала золотую маску Тутанхамона.

Я же стояла перед витриной, где на чёрном бархате лежал небольшой — с мою ладонь — амулет в виде скарабея.

Он был невзрачным на фоне соседних сокровищ: ни золота, ни лазурита, ни чеканной работы. Выточенный из тёмно-зелёного стеатита, потрескавшийся от времени, с почти стёртыми иероглифами на брюшке. Рядом с ним лежала пожелтевшая табличка с арабской и английской подписями: «Амулет-скарабей царицы Хатшепсут. XVIII династия. Найден в Дейр-эль-Бахри, 1891 год».

— Хатшепсут, — вслух, едва шевеля губами, произнесла я. — Та самая женщина-фараон.

Я не знала, почему свернула именно в этот зал. Моя группа — скучающие немецкие пенсионеры и пара молодожёнов из Новосибирска — ушла к колоссам Рамзеса. А я, ощутив внезапную духоту и желание тишины, скользнула в боковую галерею, где почти не было посетителей.

И вот я здесь.

Скарабей смотрел на меня пустыми глазницами веков, и в его гладкой, отполированной тысячелетиями спине отражался мутный электрический свет.

«Просто камень, — подумала я. — Обычный жук, которого какой-то жрец вырезал три с половиной тысячи лет назад. Ничего особенного».

Но рука всё равно потянулась к стеклу. Ладонь легла на холодную поверхность, и я вдруг почувствовала странную вибрацию — как будто внутри витрины кто-то запел на одной ноте.

— Не трогайте, мадам! — крикнул от дверей охранник в помятой форме. — Руками не трогать!

Я отдёрнула пальцы. Извинилась по-английски. Отошла на шаг.

Но взгляд не мог оторваться от скарабея.

Мне показалось, что иероглифы на его брюшке задвигались — просто игра теней, наверное, или блики от проходящего мимо человека. Тень скользнула, буквы замерли.

«Хватит, — сказала я себе. — Ты взрослая женщина. Иди к группе, слушай про Рамзеса, а вечером — в отель, душ, ужин. Завтра последний день, потом домой».

Я развернулась и сделала три шага к выходу.

И остановилась.

Какой-то внутренний, животный импульс — не разум, не сердце, а что-то более древнее, где-то в основании черепа — заставил меня обернуться. Скарабей лежал на месте. Но теперь я отчётливо увидела: стекло витрины приоткрыто.

Совсем чуть-чуть. На палец. Возможно, защёлка сломалась, или кто-то из персонала забыл закрыть. Но щель была. И через неё тянуло сладковатым, тягучим запахом — не ладаном, не миррой, а чем-то более густым, похожим на нагретую солнцем смолу и старую кровь.

Я оглянулась. Охранник вышел в соседний зал. Туристов не было.

Я сунула руку в щель.

Пальцы коснулись шершавого, тёплого камня — неожиданно тёплого, словно скарабей только что лежал на солнце, а не в прохладной витрине. Я сжала его.

Мир взорвался.

Не звуком — светом. Не светом — болью. Боль пронзила позвоночник от копчика до затылка, и в следующую секунду я перестала чувствовать своё тело. Я падала, но не вниз, а внутрь — в воронку, сотканную из золотых иероглифов, которые кружились вокруг, как сухие листья в осеннем вихре.

Кто-то кричал далеко-далеко, и этот крик был моим собственным голосом, но звучал он из другого измерения.

Потом — темнота.

Тишина.

И запах.

Сладкий, тяжёлый, живой запах — смесь мирры, лотоса, нагретой глины и чего-то ещё, неуловимого, что можно назвать только «дыханием древности».

•••

Фивы, 1479 год до н. э.

Я пришла в себя от того, что кто-то тёр мои запястья.

Грубые, мозолистые пальцы с силой растирали внутреннюю сторону рук, и боль была настолько острой, что я дёрнулась, пытаясь вырваться. Веки не слушались — они казались свинцовыми, приклеенными к глазам. Голова гудела, как после трёх банок энергетика и бессонной ночи.

— Госпожа, — произнёс голос. Глубокий, хрипловатый, с гортанными нотами. Он говорил на языке, которого я никогда не слышала, но каждое слово каким-то чудом отпечатывалось в моём сознании чётко, как иероглиф на папирусе. — Госпожа, очнитесь. Вы пугаете меня.

Я с трудом разлепила глаза.

Потолок был расписан.

Синяя, глубокая, как ночное небо, краска усыпана золотыми звёздами. Между ними плыли фигуры — женщины в длинных прозрачных платьях, мужчины с головами шакалов и соколов. Боги. Я узнала их почему-то сразу: вот Исида расправляет крылья, вот Анубис держит весы, вот Гор парит в ладье вечности.

«Это сон, — спокойно и даже с облегчением подумала я. — Очень реалистичный сон. Наверное, съела на ужин что-то не то. Перегрелась на солнце. Или коктейль был слишком крепким».

Я повернула голову.

Рядом с ложем — огромным, резным, покрытым льняными простынями и шкурами леопарда — стоял мужчина.

Высокий. Смуглый. С длинными, сильными руками, на которых вздувались вены от напряжения. Он был брит наголо, но на голове носил чёрный парик, уложенный мелкими косичками. Глаза — чёрные, огромные, подведённые зелёным малахитом — смотрели на меня с такой смесью страха, обожания и недоумения, что я на мгновение забыла, как дышать.

На нём была только короткая набедренная повязка из белого льна и массивное ожерелье из сердолика и бирюзы. На левом предплечье темнел свежий шрам — рваный, ещё не затянувшийся.

И я вдруг поняла, что знаю его имя. Оно всплыло откуда-то из глубин, как будто всегда было там, в самом ядре моего существа.

— Сенмут, — прошептала я, и это имя вылетело из моих губ само, без всякого участия сознания. — Где я?

Мужчина замер. Его пальцы, всё ещё сжимавшие моё запястье, задрожали.

— Ты назвала меня по имени, — сказал он тихо. — Впервые за много дней ты назвала меня по имени. Не «архитектор», не «зодчий». Сенмут.

Он наклонился ближе, и я почувствовала его запах — нагретое солнцем дерево, кедровое масло и, чуть уловимо, пот. Настоящий, живой запах человека, который только что работал на жаре.

— Госпожа, — прошептал он, и его губы почти касались моего уха. — С тобой всё в порядке? Ты упала в храме Амона. Твоё тело не слушалось, глаза закатились. Жрецы сказали, что в тебя вселился демон. Но я знаю — ты не демон. Ты — моя царица.

Я попыталась сесть.

И тут же поняла, что моё тело — не совсем моё.

Грудь была тяжелее. Бёдра шире. Кожа смуглее, чем у московской девушки, даже после отпуска в Турции. А ещё на шее висело что-то массивное — золотое, холодное, неприятно давящее на ключицы.

Я опустила взгляд.

На мне было мужское облачение: набедренная повязка из жёсткого льна, широкий кожаный пояс с золотыми заклёпками, и поверх всего — тяжёлое ожерелье-усерх из семи рядов золотых бусин. А на груди, между ключиц, лежал тот самый скарабей — тёмно-зелёный, потрескавшийся, живой и тёплый.

Моё сердце пропустило удар.

— Нет, — выдохнула я. — Нет, нет, нет.

Я вскочила с ложа — ноги подкосились, пришлось ухватиться за плечо Сенмута. Тот мгновенно подхватил меня, прижал к себе, и я ощутила его силу — он держал меня так, словно я весила не больше пустого кувшина.

— Зеркало, — прохрипела я. — Дай мне зеркало.

Сенмут колебался секунду, потом резко обернулся к стоявшему в углу столику и схватил полированный медный диск. Протянул.

Я заглянула в отражение.

Из зеркала на меня смотрела молодая женщина с огромными чёрными глазами, тонким орлиным носом и полными губами. Её лицо было идеально, почти пугающе симметричным — таким, каким его высекали из гранита для храмов. На лбу сверкал золотой урей — кобра, готовая ужалить любого, кто посмеет приблизиться.

Это было лицо фараона.

Лицо Хатшепсут.

Я закричала.

Я кричала не от страха — от несправедливости, от дикой, животной злости на мир, который вышвырнул меня из привычной жизни в эту пыльную, жаркую, пахнущую ладаном и смертью древность. Крик вырывался из моего горла хриплым, низким звуком, и Сенмут не пытался меня успокоить — он просто держал меня, прижимал к себе, вжимал моё лицо в свою шею, чтобы я не видела зеркала.

Когда крик иссяк, я замерла.

— Я не она, — прошептала я в его плечо. — Я не твоя царица. Меня зовут Ирина. Я из другого мира. Из будущего. И я хочу домой.

Сенмут медленно отстранился. Его лицо было непроницаемо, как стена храма.

— Я знаю, — сказал он. — Я понял это в тот миг, когда ты упала. Твои глаза стали другими. Раньше в них была только власть. А теперь — испуг. И жизнь. Так много жизни.

Он поднял руку и осторожно, почти невесомо, провёл пальцами по моей щеке — там, где древние мастера три тысячи лет назад высекли бы нежную линию скулы.

— Я не знаю, кто ты, — продолжил он шёпотом. — Но ты носишь её лицо. Ты носишь её тело. И для всего Египта ты — Хатшепсут, Дочь Ра, Жена Амона, Владычица Верхнего и Нижнего царств. Если ты выдашь себя — тебя убьют. И меня убьют вместе с тобой.

Я посмотрела в его глаза — чёрные, бездонные, в которых горел странный, тревожный огонь.

Где-то за стенами дворца запел муэдзин — нет, не муэдзин. Это был глашатай, созывающий жрецов на утреннюю молитву. Я находилась за три тысячи лет до рождения ислама, и всё же этот крик — гортанный, тягучий — показался мне самым страшным звуком в моей жизни.

Потому что он означал, что это не сон.

Это реальность.

— Научи меня, — сказала я, и мой голос прозвучал чужой, низкий, с акцентом, которого у меня никогда не было. — Научи меня быть ею.

Сенмут кивнул.

Я стояла босиком на холодном каменном полу, в мужской набедренной повязке и фальшивой бороде, которая всё ещё была пристёгнута к моим ушам. Где-то в Москве осталась моя квартира с незакрытым окном, холодильник с недоеденным йогуртом и начальник, который завтра утром будет орать в трубку: «Ирочка, отчёт где?»

Я никогда не вернусь туда.

Я это знала.

Я знала это так же отчётливо, как то, что солнце сейчас встаёт над Фивами, окрашивая колонны Карнака в розовый и золотой, а где-то далеко, на строительстве нового храма, сотни рабочих уже затянули хриплую, ритмичную песню.

Я — Ирина — сделала первый шаг.

И под этим шагом не было ничего, кроме ледяного ужаса и липкого, незнакомого жара чужой крови в моих жилах.

Фивы, дворец фараона, 1479 год до н. э.

Утро началось с запаха мирры.

Я поняла это ещё до того, как открыла глаза. Тяжёлый, сладкий, почти приторный дым проникал в ноздри, оседал на языке горечью и заставлял желудок сжиматься в тошнотворном спазме. Я попыталась повернуться на бок, чтобы спрятать лицо в подушку, но тело не слушалось — оно было чужим, тяжёлым, налитым свинцом.

— Госпожа, час пробуждения.

Голос принадлежал женщине. Тихой, вкрадчивой, с певучими нотками, которые звучали как музыка. Я сквозь пелену сна услышала шуршание льняных одежд, звон металлических браслетов, лёгкое поскрипывание сандалий по каменному полу. Кто-то опустился на колени рядом с моим ложем.

— Госпожа, — повторил голос. — Жрецы Амона уже собрались в Большом зале. Вам нужно совершить утреннее омовение и принести дары богам.

Я с трудом разлепила веки.

Надо мной — расписной потолок с золотыми звёздами. Сбоку — массивные колонны, обвитые гирляндами из сушёных цветов. А прямо перед глазами — лицо молодой женщины с огромными чёрными глазами, подведёнными зелёным малахитом. На ней было простое белое платье из тончайшего льна, почти прозрачное, с широкими бретелями. На шее — несколько ниток голубого фаянса, на запястьях — серебряные змейки.

— Ты... — я закашлялась. Горло пересохло, язык казался распухшим. — Ты кто?

Женщина удивлённо моргнула. Её брови, тщательно выщипанные и подведённые чёрной краской, взлетели вверх.

— Я — Небет, госпожа. Твоя личная служанка. Ты сама дала мне это имя семь лет назад, когда я пришла во дворец.

Я села, натягивая льняную простыню до подбородка. Вчерашний вечер (или то, что я помнила как вечер) всплывал обрывками: крик, зеркало, лицо Хатшепсут, Сенмут, который держал меня, пока я рыдала у него на плече. Потом — темнота. Должно быть, я отключилась от истощения.

— Небет, — повторила я, пробуя имя на вкус. — Хорошо. Небет, я... я плохо помню вчерашний день. Удар в храме повредил память.

Служанка склонила голову, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие — или страх.

— Жрецы сказали, что в тебя вселился злой дух, госпожа. Но Сенмут приказал нам молчать. Он сказал, что ты просто устала и тебе нужен покой.

«Умный мужчина, — подумала я. — Уже замёл следы».

— Сенмут прав, — сказала я вслух как можно более твёрдым голосом. — Я устала. Но сегодня я должна показать жрецам, что я в порядке. Помоги мне одеться.

Небет кивнула и хлопнула в ладоши. Тотчас из-за колонн выскользнули ещё две девушки — такие же молодые, такие же бесшумные, в таких же прозрачных платьях. Они несли медные тазы с водой, глиняные кувшины с маслами, свёртки льняных тканей и деревянные шкатулки, инкрустированные слоновой костью.

Началось омовение.

Я с ужасом поняла, что служанки собираются мыть меня полностью — с головы до пят, прямо здесь, при свете масляных ламп, не оставляя ни клочка тела без внимания. Я попыталась протестовать, но Небет мягко, но твёрдо усадила меня на низкий табурет из чёрного дерева.

— Госпожа, ты всегда позволяла нам это. Не стесняйся. Мы — твои руки.

Я сжала зубы и закрыла глаза.

Тёплая вода полилась на плечи, стекая по груди, по животу, по бёдрам. Пальцы служанок — быстрые, умелые, привычные — растирали кожу пемзой, втирали ароматные масла из алебастровых сосудов. Запах кедра, ладана и чего-то цитрусового заполнил пространство.

Я старалась не думать о том, что это тело принадлежало другой женщине. Что я, по сути, пользуюсь чужой собственностью. Что где-то, возможно, душа настоящей Хатшепсут смотрит на меня и проклинает.

— Готово, госпожа, — объявила Небет. — Теперь одежды.

Я открыла глаза и посмотрела на то, что служанки разложили на ложе.

Это был мужской костюм.

Короткая набедренная повязка из жёсткого, накрахмаленного льна, расшитая золотыми нитями по краям. Широкий кожаный пояс с тиснёными картушами и тяжёлой золотой пряжкой в виде скарабея. Поверх — прозрачная туника из тончайшего полотна, почти не скрывающая грудь. И главное — клафт: полосатый головной убор с двумя длинными лентами, спадающими на грудь, и золотым уреем на лбу.

Рядом лежала фальшивая борода — длинная, плетёная, тёмно-синяя, с золотым наконечником.

— Это... — я сглотнула. — Это обязательно?

Небет посмотрела на меня с искренним недоумением.

— Госпожа, ты всегда носишь мужские одежды для выходов к народу. Ты — фараон. Фараон должен выглядеть как сын Ра. Женские платья — только для спальни.

«Сын Ра, — горько усмехнулась я про себя. — А я-то думала, что феминизм — это сложно».

Я позволила служанкам надеть на себя всё это. Пояс затянули туго, почти до боли. Борода крепилась к ушам с помощью золотых дужек и неприятно давила на подбородок. Клафт оказался тяжёлым — должно быть, ткань была пропитана чем-то для жёсткости.

Небет подвела меня к высокому полированному медному зеркалу.

Я увидела фараона.

Высокого, статного, с широкими плечами и узкими бёдрами. Грудь была скрыта под туникой и ожерельями, но очертания всё равно угадывались. Борода придавала лицу суровое, почти мужское выражение, хотя глаза — огромные, чёрные, подведённые — выдавали женщину.

«Я никогда не привыкну к этому, — подумала я. — Никогда».

— Ты прекрасна, госпожа, — прошептала Небет.

Я ничего не ответила.

•••

Большой зал дворца оказался ещё величественнее, чем я ожидала.

Колонны — высотой в пятиэтажный дом — уходили в полумрак под самым потолком, где едва мерцали масляные лампы. Между колоннами висели огромные полотнища синего и золотого, расписанные сценами охоты и войны. Пол был выложен каменными плитами, отполированными до зеркального блеска тысячами ног.

Вдоль стен стояли жрецы.

Их было около двадцати — бритоголовых, в белых одеждах, с нагрудниками из фаянса и сердолика. Они держали в руках медные систры и курильницы, из которых струился густой, удушливый дым. Впереди всех — верховный жрец Амона, Хапусенеб, старик с лицом, изрезанным морщинами, как древняя карта.

Когда я вошла, жрецы замерли.

Я почувствовала на себе два десятка взглядов — колючих, оценивающих, подозрительных. Вчера я упала в храме. Сегодня я должна доказать, что со мной всё в порядке. Что я — по-прежнему Жена Амона, Дочь Ра, богиня на земле.

Сенмут стоял чуть поодаль, рядом с одной из колонн. Сегодня он был одет официально: длинный белый плащ, широкое золотое ожерелье, парик с мелкими косичками. Но его глаза — те же самые, что и вчера, — смотрели на меня с тревогой и ободрением.

«Ты справишься», — читалось в них.

Я выпрямила спину и сделала шаг вперёд.

— Жрецы Амона, — сказала я голосом, который старалась сделать низким и властным. — Я пришла принести дары богам. Вчера произошло несчастье — злой дух, насланный врагами Египта, попытался овладеть мной. Но Амон защитил свою дочь. Я жива и здорова. И я готова молиться.

Я не знала, откуда взялись эти слова. Они сами выплыли откуда-то из глубин памяти — возможно, это тело помнило ритуальные формулы лучше, чем моё сознание.

Хапусенеб медленно кивнул.

— Да будет так, госпожа. Мы молились за тебя всю ночь. Амон услышал нас.

Он подал знак, и жрецы запели.

Я не понимала слов — это был древний, архаичный язык, который использовали только в храмах. Но мелодия — низкая, тягучая, похожая на стон ветра в пустыне — действовала гипнотически. Я почувствовала, как моё тело начинает раскачиваться в такт песнопению, как губы сами собой шепчут что-то неразборчивое.

Это был страх. Или инстинкт. Или само тело Хатшепсут, которое знало этот ритуал наизусть.

Церемония длилась около часа. Я преподнесла статуе Амона — огромной, высеченной из чёрного гранита, с головами баранов — золотые сосуды с вином, лепёшки, ладан. Жрецы что-то бормотали, кропили меня водой из священного источника, водили вокруг меня курильницами.

К концу у меня кружилась голова, а ноги подкашивались от усталости. Но я держалась.

Когда всё кончилось, Хапусенеб приблизился ко мне и прошептал на ухо:

— Боги довольны тобой, госпожа. Но вчера... вчера было что-то не так. Твои глаза стали чужими. Берегись. Демоны приходят не только извне, но и изнутри.

Он отступил и поклонился.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок.

•••

После церемонии Сенмут нашёл меня в малом зале для аудиенций.

Я сидела на троне — низком, с львиными лапами вместо ножек, — и сжимала подлокотники так, что побелели костяшки. Передо мной стоял поднос с фруктами: финики, инжир, виноград. Но я не могла заставить себя съесть ни кусочка.

— Ты хорошо держалась, — сказал Сенмут, закрывая за собой тяжёлую дверь. — Жрецы удовлетворены.

— Они подозревают, — ответила я, не поднимая глаз. — Этот старик, Хапусенеб... он сказал, что мои глаза стали чужими.

Сенмут подошёл ближе и опустился на колени перед троном — жест подчинения, но в его исполнении он выглядел почти как ласка.

— Хапусенеб всегда подозревает. Это его работа — искать демонов. Но у него нет доказательств. А без доказательств он не посмеет тронуть дочь Амона.

— Я не дочь Амона, — прошептала я. — Я менеджер по логистике из Москвы. Я не умею править, не умею молиться, не умею даже ходить в этой дурацкой бороде.

Сенмут поднял голову, и в его глазах вспыхнул странный огонь — смесь юмора и обожания.

— Менеджер? — переспросил он. — Это какая-то должность при твоём дворе?

Я невольно усмехнулась. Первая улыбка за всё это время.

— Нет. Это... не важно. Слушай, Сенмут. Ты должен научить меня всему. Как говорить с придворными, как держать скипетр, как отличать друзей от врагов. У нас мало времени. Тутмос не будет ждать.

При имени пасынка лицо Сенмута окаменело.

— Тутмос — твоя главная опасность, — сказал он тихо. — Он молод, но жесток и умен. Он уже дважды пытался отравить тебя. Первый раз — в вине, второй — в еде. Я подменил кубки.

Я похолодела.

— Отравить? Он же мой... её пасынок.

— Он — фараон в изгнании, — поправил Сенмут. — Ты отстранила его от власти, когда он был ребёнком. Теперь ему шестнадцать, и он жаждет мести. Он ждёт твоей смерти. И если ты покажешь слабость — он нанесёт удар.

Я встала с трона. Борода качнулась, и я машинально придержала её рукой.

— Тогда не будем показывать слабость, — сказала я. — Начинаем прямо сейчас. Учи меня.

Сенмут поднялся с колен и поклонился — на этот раз почтительно, но в уголках его губ пряталась улыбка.

— Как прикажешь, госпожа. Сегодня я научу тебя держать скипетр. Завтра — говорить с послами. Через неделю ты будешь отличать ложь от правды по движению бровей.

— А через месяц? — спросила я.

— А через месяц, — Сенмут сделал шаг ко мне и понизил голос до шёпота, — ты сама будешь плести заговоры против Тутмоса. И выиграешь.

•••

Мы проработали до самого заката.

Сенмут показал мне, как правильно держать скипетр — хека, изогнутый жезл пастуха, символ власти над народом. Оказывается, существовало три способа: для торжественных выходов, для военных советов и для храмовых церемоний. Я путалась, роняла жезл, смеялась, ругалась.

Сенмут терпеливо поправлял меня. Иногда наши пальцы соприкасались, и тогда он замирал на секунду, а потом отводил руку, как будто обжёгся.

— Не отвлекайся, госпожа, — говорил он, но его голос дрожал.

Потом были уроки этикета. Кто имеет право входить в зал без доклада (только Сенмут и верховный жрец). Как обращаться к военачальникам (по имени и званию, но никогда не благодарить). Как принимать дары (с лёгким кивком, не улыбаясь).

Я записывала всё на глиняных черепках — остраконах, которые дал мне Сенмут. Мой современный мозг отказывался запоминать такое количество правил, но я старалась изо всех сил.

К вечеру я вымоталась так, что едва стояла на ногах.

— Хватит на сегодня, — сказал Сенмут, заметив, что я покачнулась. — Завтра продолжим.

Он подошёл к двери, но на пороге обернулся.

— Ирина, — позвал он тихо.

Я вздрогнула — он впервые назвал меня настоящим именем.

— Да?

— Ты боишься?

Я подумала.

— Боюсь, — призналась я. — Но не так сильно, как вчера. Вчера я хотела умереть. Сегодня я хочу выжить.

Сенмут кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на гордость.

— Это уже победа, — сказал он и вышел.

•••

Ночью я не могла уснуть.

Я лежала на спине, глядя на звёздный потолок, и перебирала в голове события дня. Жрецы. Скипетр. Тутмос. Сенмут, который смотрит на меня так, словно я — единственный источник света в тёмной комнате.

«Он любил Хатшепсут, — подумала я. — Настоящую. А я — всего лишь актриса, играющая её роль. Что будет, когда он поймёт, что я не смогу заменить ту, кого он потерял?»

Я села на ложе, взяла с прикроватного столика остракон и острый кусок тростника.

Рука вывела несколько иероглифов. К счастью, тело помнило письменность — пальцы двигались сами, без участия разума.

Я написала:

«Сенмут. Научи меня быть фараоном. И не оставляй одну. Ирина».

Свернула черепок, позвала Небет и приказала тайно передать его архитектору.

Служанка ушла, а я снова легла и закрыла глаза.

За окнами дворца выла пустынная ночь. Где-то лаяли шакалы. А где-то, в своих покоях, Тутмос III перечитывал список сторонников, готовых поддержать его, когда фараон покажет слабость.

Я знала, что это время придёт.

Но сегодня я решила, что сделаю всё, чтобы отодвинуть его как можно дальше.