Божественной тропой

Коттай – воплощенный дух, созданный богом.

Иайто — японский тренировочный меч для иайдо (вид боевых искусств).

Доги — одежды для занятия восточными единоборствами.

Святая семерка – отсылка к семи богам счастья из синтоизма.

Мэй  (яп. «танец») – девочка–полукровка, героиня, богиня возмездия.

Риндемон Ясумаро – коттай–лис, обращенный Ёёни.

Ёёши – верховный бог.

Ёёни – верховная богиня.

Омэй – человеческий брат Ёёни, погиб.

Доррон – дух–хранитель святилища.

Хё – подруга и спутница Мэй по храму.

Алый демон – бывший друг и нынешний хозяин Ясумаро.

Аотама – священное дерево Ёёши, цветет с середины весны и до начала лета.

Рёкай – колдун, человек, практикующий колдовство – магию демонов. Человеческое дитя демона.

Тайлун – маг, человек, практикующий божественную магию. Человеческое дитя бога.

Юката – повседневный вариант кимоно для ношения в домашней обстановке.

Фурисодэ – традиционный японский наряд незамужних девушек и невест, кимоно с длинными рукавами.

Танай–гон – бог плодородия, подаривший отцу Мэй семя аотамы.

Сугегаса – коническая шляпа из тростника, соломы или бумаги.

Осоэ–Мо – бог подземного мира.

Саму – мужское повседневное кимоно для физического труда.

Бокиманайкаррон – полное имя доррона Храма Солнца.

Дзабутон — японская плоская подушка для сидения.

Футон — традиционная японская постельная принадлежность в виде толстого хлопчатобумажного матраца.

Ом–мани – обращение, применяемое к девушке примерно той же возрастной категории, что и говорящий.

Оннаками – бог войны, возможный отец Хё.

Канзаши – заколка на спице.

Гэта – сандалии на плоской подошве.

Хинагеши – красный мак.

Хаори – короткая накидка, одеваемая поверх кимоно.

Мондзин – бог грома и молнии.

Каннуси – священник синтоистского храма, проводит брачную церемонию.

Сиро–маку – свадебное кимоно белого цвета.

Цуно–какуси – специальная шляпка, покрывающая голову невесты.

Охарай – очистительный обряд перед церемонией, проводится каннуси – священником.

Оппони – государство, образовавшееся на месте бывшего Рассветного Края несколько веков спустя.

Сиото – город в Оппони.

Тосио – столица Оппони.

Донгу, саппа – вид мелких демонов.

Оккадзи – карательный магический отряд, члены которого принадлежат к наиболее могущественным волшебникам.

Сейшин–ханта – охотники за демонами.

В душном зале придорожной таверны пахло потом, дорогой и ароматом фирменной настойки хозяина. Заведение пользовалось популярностью у путников, несмотря на заметную нечистоплотность содержащих его людей. На местами прогнившем и отсыревшем полу вырастал плотный объемный мох, столы редко ласкала чистая тряпка подавальщиц, небольшие жестяные плошки, служившие вместилищами капающего воска, сплошь были залиты им и очищались лишь тогда, когда требовалось сменить свечи. Однако, несмотря на заметные недостатки, «Дом у дороги», заведение папы Бундо, любили и исправно посещали. Мягкотелые помощницы всегда были улыбчивы и позволяли уставшим мужским взглядам полюбоваться зрелищем мелькнувшей в разрезе длинной юбки желанной ножки, повару можно было прокричать о заказе из самого зала, и тотчас блюда появлялись перед просителем, как по волшебству. Ну а если не лень было поднять голову от тарелки, то на лестнице, ведущей на второй этаж, всегда можно было увидеть самого хозяина, радушно улыбающегося присутствующим. Стройный мужчина, которому на вид можно было дать пятьдесят лет, осматривал творение собственных рук каждый вечер, неизменно одеваясь в мешковатые темные штаны, рубаху льняного цвета и жилетку поверх нее. Закатанные рукава демонстрировали сильные рабочие руки, испещренные сеткой крупных вен, длинные темные волосы неизменно убирались в хвост кожаным жгутом, и только седая прядь, спускающаяся чуть ниже подбородка, оставалась свободной. Да, папа Бундо любил свою таверну на окраине Древнего  города – одного из многих в Рассветном Краю. Папа Бундо привечал у себя любого заплутавшего незнакомца. Случались вечера, когда хозяин спускался со своего поста вниз и щедро наливал настойку собственного приготовления из кувшина, который никогда не выпускал из широких ладоней. Стоило напитку оказаться в алчущем жидкости чреве, и никто уже не обращал внимания на то, что сосуд у папы Бундо никогда не пустеет, а глаза зажигаются алым блеском всякий раз, как на стол после очередной порции настойки опускается обессиленная голова путника. Ослабевших забирали подавальщицы: отводили на второй этаж, устраивали в комнатах и позволяли увидеть не только полоску кожи в разрезе платья, но и молодую красоту доступного девичьего тела. В такие ночи папа Бундо не поднимался наверх после разлития настойки: сладострастные крики посетителей вперемешку с горловыми стонами его девиц из обслуги, сквозь которые остальные захмелевшие гости уже не могли слышать сдерживаемого звериного рыка, были слышны даже из обеденного зала, и держатель таверны впитывал чужие самые острые эмоции даже на расстоянии. Их хватало на всех: и на девочек, что страстно изгибались в руках осоловевших незнакомцев, и на хозяина «Дома у дороги».

Да, папа Бундо был древним демоном инкубом, его подавальщицы – суккубами на добровольной и бессрочной службе, повар – демоном соблазна и чревоугодия. Но кто же в то нелегкое время мог похвастаться безгрешностью? Питаться хотелось даже младенцу.

Именно так думал демон, в который раз собираясь обойти посетителей со своим бездонным кувшином, наполненным настойкой забвения, и разглядывая гостей вечера. Одна пара привлекла его особенное внимание: все потому, что полная женщина в годах и не менее плотный мужчина прибыли в его заведение с большой корзиной в руках, внутри которой сладко посапывал темноволосый младенец. Бундо не удивился бы, не смотрись ребенок, бережно укутанный белоснежным одеяльцем, чужим в атмосфере всеобщей бедности, в которую вписывались даже его родители, одетые в рабочую робу. Демон прокрутил в голове последние новости Древнего города и не припомнил ни одной, хотя бы отдаленно связанной с похищением ребенка. Что ж, возможно, эти двое всю жизнь копили и работали, не покладая рук, чтобы у девчушки такое вот бельишко было. Что девка, хозяин не сомневался: пацаны даже в наилучших условиях спали беспокойно, периодически просыпаясь и оглашая пространство голодным криком. Этот ангелок сопел слишком сладко для будущего покорителя женских сердец. Этот ангелок явно был рожден в любви и согласии. Только не верилось папе Бундо, что неопрятная крестьянка приходилась дитю матерью. Бабкой, убитой горем, – да. Но не из чрева этой буренки появилась девочка. Впрочем, какое ему до этого было дело? Заплатили – и ладно. Услуг девочек не заказали? Ничего, таверна от этого не обеднеет. Тем более только звякнул над входной дверью колокольчик, возвещающий о прибытии нового посетителя, так что Бундо сразу поспешил навстречу.

– Господин желает отведать фирменной настойки «Дома у дороги?» – дежурно поинтересовался он задолго до того, как начать разглядывать гостя. Прозвучавшее в ответ молчание заставило его на миг забыть о правилах приличия и законах гостеприимства.

Холодные серые глаза он увидел лишь тогда, когда задрал голову. В этом обличие инкуб был хоть и строен, но коренаст и не слишком высок. Посетитель превосходил его, пожалуй, на добрых полторы головы, и сосредоточенным взглядом обводил помещение обеденной. С каждой минутой лицо его принимало все более брезгливое выражение, но Бундо нисколько не стыдился внешнего вида своего заведения. В самом деле, что забыл богач подобного типа именно здесь? Неподалеку ведь находилось более комфортабельное место с подходящим для таких вот снобов названием. Что–то вроде «Вашего привычного уклада», кажется.

То, что незнакомец принадлежал к зажиточному сословию, Бундо определил безошибочно. Ауры он читать уже давно не мог, однако ни стоптанные сапоги пришедшего мужчины, ни его видавшая виды дорожная одежда, состоящая из брюк и плаща, под которым скрывалась рубаха, не смогли бы обмануть бывалого демона. Всему виной оказались длинные белоснежные волосы с пепельным оттенком, доходившие мужчине до середины бедра. Они сразу сигнализировали о том, что тщеславие владельца не позволило строить из себя заезжего ремесленника или направляющегося в город торговца. Бундо ощутил укол беспокойства: незнакомец ведь мог и из его братии оказаться. Но своих на территориях людей инкуб не чувствовал: не хватало силы. Лишь в том случае, если, как в случае девочек и повара, заранее знал, с кем имеет дело. Однако огромная волна брезгливости, идущая от путника, которой Бундо бессовестно подкрепился, свела на нет все сомнения, рождаемые интуицией: высшие демоны в забегаловки типа «Дома у дороги» не сунули бы носа. Остальные просто не допускали подобных мыслей. Нет, к папе Бундо зашел простой отчаявшийся аристократ, вдруг решивший, что в жизни ему явно не хватает острых ощущений.

Словно в подтверждение его мыслей, незнакомец небрежно бросил:

– Свое пойло оставь для тех, кто вечно собирается жить между сном и явью. Комнату на ночь. Живо!

Папа Бундо не обиделся. За несколько тысячелетий жизни среди людей он привык ко всякому отношению. Этот пришелец безумно устал. Ему требовалась отдушина. Узнай он, пожалуй, что имеет дело с древним демоном, способным иссушить его до дна, наверное, сменил бы гнев на милость. Но папа Бундо давно уже стал законопослушным и свято чтил договор с людьми. Убивать их запрещалось категорически. Нарушившие же закон попросту развоплощались до состояния коттаев – злобных духов, которые не в силах были обрести покой. Нет, папа Бундо такой судьбы не желал. Он был мудрым инкубом.

– Трепетное женское тело заставит вас отвлечься от тягостных мыслей, – беззастенчиво намекнул хозяин постояльцу на наличие дополнительного спектра услуг.

Во взгляде блондина впервые скользнул интерес. Безошибочно определив девочек–подавальщиц в наполненном почти до отказа зале, хвостатый указал пальцем на фигуристую темноволосую Кюрюко:

– Эту. И побыстрее! – распорядился он.

– Прекрасный выбор, – похвалил его папа Бундо, одновременно подзывая выбранную девушку. – Проводишь господина в комнату наверх и останешься там до утра.

Наметанным взглядом суккуба окинула посетителя с головы до ног и незаметно кивнула хозяину. В руки демона же лег увесистый мешочек с монетами – вознаграждение за предстоящий ночлег. Как и подозревал инкуб, приезжий оказался не из простых горожан. Провожая поднимающуюся парочку прощальным взглядом, демон был уверен, что лучшая из его девочек сегодня наестся до отвала.

Спустя двадцать минут сверху послышались крики: сначала страстные, затем болезненные,  а под конец Бундо ощутил агонию погибающей от рук незнакомца Кюрюко. Позабыв о том, что должен изображать гостеприимного хозяина, он молнией влетел на второй этаж, метнувшись в сторону нужной комнаты, но открывшаяся дверь и вырвавшийся оттуда белоснежный вихрь не позволили проверить состояние девушки–суккубы. Вместо этого стихия оттеснила инкуба сначала к лестнице, а потом и вовсе столкнула вниз, перегибая через перила. Одновременно с этим Бундо ощутил вошедшее в подреберье холодное лезвие, которое, почему–то, не стало доводить начатое до конца, вспарывая грудную клетку и, тем самым, подводя жирную черту насыщенной событиями жизни демона. Нет, папа Бундо остался жив и, что самое главное, мог исцелиться. Ослабленный, он свалился со второго этажа как раз за тот стол, который ранее занимала семейная пара с совершенно не подходящим им младенцем. Убийца разрешил сомнения демона весьма простым способом: к тому моменту, как Бундо оказался лежащим на полу таверны, оба взрослых были обезглавлены. Белоснежное одеяльце девочки перепачкалось в чужой крови, но сама кроха продолжала мирно посапывать, будто никогда не творилось вокруг сущего безумия. Инстинктивно инкуб схватил корзину и, прижав ее к своей груди, что было силы, забился в нишу под лестницей, ощущая, как по щекам катятся злые слезы от действий внезапно ворвавшегося в его жизнь незнакомца, в мгновение ока разрушившего все, что было дорого хозяину. А белый вихрь все метался по трапезной, оставляя за собой горы обезглавленных трупов. Вскоре в зале осталось лишь трое живых, хотя развернувшееся в дальнейшем перед глазами папы Бундо зрелище заставило его пересмотреть подсчеты.

Обнаженный до пояса незнакомец с разметавшимися по плечам волосами стоял посреди обеденной и отслеживал признаки оставшейся жизни. Удовлетворенно кивнув самому себе, он поднял зажатый в руке иайто и, с удовольствием зажмурившись, слизал с лезвия оставшуюся на нем кровь. Инкуб поежился: пусть сам он в темнейшие свои годы не брезговал мертвечиной, худой, пусть и жилистый, мужчина, пробующий жизненные соки среди горы мертвецов вызвал в нем естественное желание бежать отсюда подальше. Но куда? Куда он подастся из своего «Дома у дороги»? Инкуб молился лишь об одном: чтобы не проснулась от голода малышка. Демон свое отжил, но отнимать жизнь у еще толком не видевшего света ребенка он считал кощунством. Однако два факта разуверили в этом инкуба и заставили по–новому взглянуть на учинившего резню блондина.

У людей оружие никогда не исчезало из рук. Даже наделенные магией существа, помимо способностей, которыми обладали, всегда имели при себе средства возможной обороны. Воплощать предметы, материализовывая их из воздуха, могли только духи. А значит, блондин был не кем иным, как коттаем.

Для чего духу потребовались обе свободные руки, демон понял несколькими минутами позже: длинноволосая смерть принялась поправлять прическу, пытаясь вернуть пряди к более–менее приемлемому виду. Тут–то Бундо и заметил на его шее волшебный ошейник.

Надо же! Демон даже протер глаза, чтобы удостовериться в том, что чужая цепь ему не померещилась. Но тонкая золотая нить и правда оставляла блики в тусклом сиянии свечей, размещенных на полках по стенам, и то, что дух избавился от иайто, могло означать только одно: коттай свою задачу выполнил.

Испытав огромное облегчение вперемешку с обидой, Бундо вместе с корзиной выбрался из укрытия, привлекая внимание палача:

– И кому же не угодила моя скромная закусочная, а, коттай? – присев на стул, служивший ранее пристанищем для корзины, горько спросил демон. Раны его затягивались медленно, и он возблагодарил богов за то, что перед вечером успел покормиться. Эх, Кюрюко… как жалко ему было свою любимую демоницу.

– Без обид, пиявка, – дух стер с лица оставшуюся после перекуса кровь. – Но человеческим властям было поручено провести расследование в отношении твоей забегаловки, а уж им нетрудно было определить, что здесь частенько собираются чисто демонические компании. Сам понимаешь, по договору с людьми это запрещено: излишне подозрительные сборища могут являться средоточием заговора. Это ведет к полному истреблению ослушавшихся.

– И что, коттай, тебя призвали из небытия выполнять самую грязную работу? – сплюнул демон, хотя все внутри клокотало от негодования. – Тут семейная пара сидела! – в сердцах воскликнул он. – Скажешь, тоже демоны были?!

– И воняли хуже всех, – подтвердил дух недавние сомнения демона. – А ты ослаб настолько, что сущность от человека отличить не в силах. Небось, забыл уже, что значит истинный облик принимать, – поддразнил инкуба коттай.

Подобного оскорбления демон вынести не мог, и пусть трансформация отняла бы драгоценные силы, которые сейчас требовались на восстановление испорченной плоти, Бундо упрямо решил измениться. Плотный туман полностью скрыл тело мужчины от усмехающегося духа, являя ему настоящий вид инкуба – златовласого красавца с небесно–голубым оттенком глаз, одетого в светлый просторный доги. Выглядел он едва перешагнувшим порог совершеннолетия.

– Другое дело, – удовлетворенно заметил дух, но инкуб и не думал успокаиваться.

– Ребенка тоже порешишь?! – с нажимом спросил он, выставляя корзину вперед на вытянутых руках. – Или демонят ты из брезгливости не трогаешь?

– Глупый, изголодавшийся по нормальной еде инкуб, – поморщился коттай. – Совсем нюх потерял. Она ж полукровка, – указав пальцем на корзину, со знанием дела заявил дух. – Демона и бога. И в кого она превратится в будущем, будет зависеть от… впрочем, ты и сам прекрасно понимаешь.

Святая семерка! Инкуб выругался про себя. Значит, у ребенка явно имелось предназначение.  И чью силу она в итоге унаследует, целиком и полностью будет зависеть от ее первого мужчины. Пока же, со спящими генами, она ничем не отличается от обычного человека. Зато потом испытает либо радость от взаимной любви, либо горечь от одиночества после лишения невинности. Бедная маленькая девочка! И коттай безошибочно оставил ее в живых…

– Меня на десерт припас? – снова прижимая корзину к себе и совершенно не заботясь о том, что одежда пропитается кровью из–за медленно затягивающейся раны, поинтересовался инкуб.

– На тебя заказа не было, – пожал плечами коттай. – Так что, думаю, ты не сильно обидишься, если я попрошу тебя стать малявке родителем. И вбить ей в голову, чтоб не сопротивлялась, когда за ней придут. Ты же не первый день на свете живешь и знаешь, на что могут пойти отдельные умельцы, чтобы девчонку на распутье превратить в услужливую демоницу.

Инкуб знал. Прекрасно знал. И потому сильно удивился заботе коттая о совершенно чужом ребенке.

– Коттай? – видя, как на теле недавнего врага появляется верхняя куртка взамен прошлого плаща, а сам он начинает пробираться сквозь горы трупов к выходу, окликнул его инкуб. Обернувшийся блондин вопросительно взглянул на демона. – Захочешь поквитаться за одетый на тебя ошейник – обращайся.

На миг во взгляде духа промелькнуло удивление и нечто, отдаленно напоминающее уважение.

– Не стоит переходить дорогу взбалмошным богам, – криво усмехнулся мужчина.

– Порой достаточно упасть им в ноги – и получить желаемое в процессе удовольствия, – понимающе хмыкнул инкуб, и коттай понял, что, похоже, с божественными заморочками тот был знаком не понаслышке.

– Меня зовут Риндо, – коротко бросил он, после чего окончательно покинул «Дом у дороги», оставляя за хозяином право прибираться за не слишком аккуратным постояльцем. Демон оценил широкий жест.

Спустя несколько часов Бундо с заплечным мешком убаюкивал проснувшуюся у него на руках трехмесячную девочку, попутно наблюдая, как медленно занимается пламя над тем, что недавно служило для него домом. Сейчас первым делом стоило найти кормилицу для малышки – сбережений, хвала богам, у него хватит. Затем он подумает над тем, где устраивать новое жилище. Обратно выторговать девочек у смерти не являлось серьезной проблемой: старая карга еще не устала от его пламенных объятий и приносимого с их помощью удовольствия. Гораздо сложнее было уговорить его ласточек снова прислуживать гостям. Особенно Кюрюко. Это ведь ее коттай сначала использовал, а потом хладнокровно прикончил… захотят ли они вернуться на эту сторону?

Впрочем, сейчас вопрос персонала не слишком заботил его. Плач потенциальной богини уже порядком начал доставать. Ненасытное создание! И как в таком маленьком тельце могло умещаться столько сил на разрывающий слух ор? Она еще и елозить умудрялась знатно, так что демон с улыбкой пожаловался:

– Да что ж ты за плясунья такая уродилась, а, божка? А давай–ка и имя тебе выберем подходящее… О! Мэй! Назовем тебя Мэй, девочка…

За сохраненную жизнь Бундо всегда будет благодарен коттаю. Но вот за это вопящее нечто…надо будет подумать, хватит ли у него сил навесить на обладателя иайто какое–нибудь безысходное любовное проклятье. А пока…пока ему стоит отправиться в близлежащую деревню. В городе его обязательно узнают и быстренько свяжут с пылающим «Домом у дороги». В деревне…в деревне он успеет затеряться даже с недовольным ребенком. Коротко усмехнувшись своим мыслям, папа Бундо, прижимая к груди нового члена своей семьи, отправился прочь от Древнего города.

– Один глаз фиолетовый, второй голубой! – обрадовано говорит чей–то на удивление мягкий голос над головой, и это становится первым воспоминанием моего счастливого и безоблачного детства.

Я не знала, как попала к двум удивительным людям, ставшим моей семьей – папа Бундо и мама Кюрюко никогда не скрывали того факта, что я у них приемная – но, не переставая, каждый день благодарила светлого бога Ёёши за то, что устроил эту судьбоносную встречу. И пусть подробностями со мной делиться не спешили даже к совершеннолетию, основные моменты я все же узнала.

Раньше Кюрюко служила у папы Бундо подавальщицей. Заведение его, «Дом у дороги», было не таким ухоженным и посещаемым, каким сейчас стал «Ветер в поле» – дом, обернувшийся для меня приютом и местом постоянного пребывания. Напротив, предыдущая таверна отца служила, скорее, забегаловкой для тех, кто совсем устал после путешествия и был не против отдохнуть часок–другой в комнатах второго этажа с одной из девушек, разносивших напитки и еду. Наверное, непосвященный человек воспринял бы этот факт с брезгливостью, не знай он, что мой папа – высший инкуб с запечатанным даром, а его девочки – знакомые и любимые суккубы. Даря постояльцам любовь, ласку и приятные сны до самого утра, они, таким образом, кормились, и ничего зазорного для демонов их вида в этом способе не было. Конечно, я жутко краснела, пока толком не понимала, кто вообще такие суккубы, инкубы и даже тот маленький мальчик Кокки, с которым я проиграла все детство, на проверку оказавшийся ни много ни мало дорроном – хранителем места, которое папа Бундо назвал своим новым домом. Это потом, много позже, когда за мое образование взялись всерьез, я стала понимать, что к чему в Рассветном Крае.

Когда великий бог Ёёши очнулся от забвения и тьмы, он не обнаружил вокруг себя ничего, кроме хаоса и разрухи. Опечалившись, впал он в состояние сна наяву, отчаянно пытаясь найти выход из тюрьмы, в которой оказался. Ничего не помогало великому богу, свет его гас в непроглядной тьме, а благие побуждения вызывали лишь насмешки хаоса. И тогда разозлился бог. И яростью своей развеял волшебные прутья заточения. И нырнул в первый попавшийся водоворот. И стал первым богом, спустившимся в мир Рассветного Края.

Оглядевшись, не заметил бог ничего нового: та же разруха вокруг, та же темнота и безнадега. Уходить собрался бог, но вдруг ощутил под ногами твердую землю, на которую ступил. Послышался богу в темноте чей–то жалобный крик, и пошел бог на этот крик и обнаружил вскоре заплутавшего в лесных дебрях ребенка. Чтобы не испугать его, принял бог человеческое обличье и спросил, что случилось с мальчиком. И помог бедному найти дорогу домой.

Привел мальчик бога в родное поселение, и оказалось, что люди, живущие там, страдают от темноты и холода и никуда не выходят в одиночку. Один лишь Омэй, поссорившись с сестрой и понадеявшись на собственные силы, ушел в лес без сопровождения, где и нашел его великий бог. Сестра, увидев младшего брата, залилась слезами радости и упала в ноги Ёёши, благодаря его и целуя кончики его пальцев в походных сандалиях. Красива была девушка, приглянулась она Ёёши, но не решился бог признаться ей, зато попросил в обмен на свою помощь пожить некоторое время вместе с ней и Омэем, объяснив это тем, что и сам заплутал и теперь не знает, как найти дорогу домой. Приняли жители бога с распростертыми объятиями, и продолжилась жизнь в людском поселении, как ни в чем не бывало.

Но затосковал через некоторое время Ёёши. Понял он, что люди не в силах скрасить его печали, что нужен ему свет и добрые помыслы. Одна лишь отрада была в жизни – Омэй и старшая сестра его, темноволосая прелестница, звавшаяся Ёёни. Хотел бог облегчить им жизнь и вскоре решился на отчаянный шаг: принес людям дневной свет. Проснувшись однажды по привычке, жители деревни закричали от благоговейного ужаса: из–за горизонта, которого никто отродясь не видел, вставал огромный золотой шар, сияющий ярко и несущий вместе с собой тепло и благодать. Испугались люди его, взглянули друг на друга – и испугались еще больше, ведь не видели они себя в лучах нового светила. И только Ёёши не поддался панике, а поспешил успокоить поселенцев, сказав, что это боги благословили край, в котором они живут, назвав его Рассветным. И увидели люди, как красив Ёёши, и стали женщины заглядываться на него, и одна лишь Ёёни продолжала ласково улыбаться и позволять ночевать в своем доме. Она, как и сам великий бог, в лучах Солнца – а именно так назвали светило жители – оказалась настолько прекрасной, что остальные принялись завидовать и тоже захотели соответствовать. Были люди Рассветного Края грязны и неухожены, собирали влагу с деревьев и кустов. И тогда помог им Ёёши во второй раз.

Стали люди уходить из деревни на большие расстояния, позволяло им светлое время отлучаться. Принялись охотиться больше и приносить в дом крупную дичь. И вот однажды прибежали они в деревню и принялись звать с собой остальных. И привели они жителей к месту, где из каменной скалы, с огромной высоты с услаждающим слух шумом падала вода. Не жалкие капли, что привыкли люди беречь и собирать для приготовления пищи, а огромное озеро раскинулось перед ними. Ёёши первым зашел в воду, чтобы искупаться. Остальные, после недолгих сомнений, последовали его примеру. И оказалось после, что вода эта целебная и очищающая. И стали жители деревни, все, как на подбор, прекрасными и светлокожими, с большими глазами и привлекательными яркими губами. Мужчины и женщины, взглянув друг на друга, поняли, насколько слепы были раньше. И принялись они узнавать друг о друге с новой силой, общаясь и рассказывая истории при свете дня. Место с бьющим из скалы источником так и назвали водопадом, а за прекрасный звук добавили ему прозвище Поющий. С тех пор Поющий Водопад стал одной из святынь Рассветного Края.

Ёёши радовался за людей, но счастья их разделить по–прежнему не смог. Овладела им знакомая тоска, и скрылся бог под толщей срывающейся сверху воды. Но не ожидал бог, что последует за ним Ёёни, не опасаясь быть покалеченной и оглушенной. С привычной улыбкой, в мокром платье, облепившем точеную фигуру, находясь по пояс в воде, подошла она к богу, что был не в силах вымолвить ни слова от ее красоты и грации. Провела ладонью по его мокрому лицу в благодарность за то, что сказал людям не бояться воды. И не выдержал бог – сжал юную деву в своих объятиях и украл первый в ее жизни поцелуй. Не испугалась Ёёни, только вздохнула глубоко и не прервала поцелуя. С тех пор у них появилась одна на двоих тайна.

Не смел больше бог прикоснуться к любимой: могли в деревне опорочить ее бранным словом, могли растоптать честь и достоинство. Съехал бог от Омэя и ласковой его сестры и построил себе отдельное жилище. Зря сделал это бог, но судьбу было уже не изменить. Пусть грустила Ёёни над решением любимого, спорить с мужчиной не решилась. И приняла свою судьбу с достоинством, начиная привыкать жить по–старому с братом.

Дом у Ёёши оказался до того ладным и уютным, что с двойным интересом стали засматриваться на него женщины. Они еще помнили темные времена и понимали, что ночь лучше проводить в крепких чужих объятиях. И вот одна из них, смелая настолько, что отправилась вечером к богу, решила попытать своего счастья и занять место в постели великого. Но что есть попытка приворожить мужчину, уже отдавшего свое сердце кроткой молодой красавице? Отверг Ёёши женщину, выгнал из дома, добавив, чтоб больше не появлялась на его пороге, и затаила злобу женщина, и нашла эта злоба выход.

Отправилась женщина к старейшине и заявила, что приставал к ней Ёёши, что на честь ее покушался. Поверил женщине старейшина, обвинил пришлого в том, чего тот не совершал, и велел покинуть деревню до рассвета, позволив остаться с людьми последнюю ночь. Не расстроился Ёёши: понял он, что судьба сама велит ему уходить, и принялся собирать вещи. Темной ночью, услышав робкий стук в дверь, разозлившийся бог приготовился вновь выставить ненавистную обманщицу вон.

На пороге он обнаружил плачущую Ёёни. Пустил в свой дом, где она стала лить слезы и того пуще, умоляя не покидать ее и Омэя, потому что жизнь их без великого будет тоскливой и безрадостной. Обнял ее Ёёши, сжал в своих руках, но от решения не отступился. Знал бог, что настало время людям жить без чужой помощи. И оставил он теплые объятия Ёёни, попытавшись выглядеть бодрым. И застыл, словно вкопанный, когда полетело на пол скромное одеяние девушки. Признавшись, что любит его и не мыслит без него жизни, девушка попросила подарить ей всего одну ночь. После этого она готова была отпустить его. Не сдержался бог, вновь преодолел разделяющее их расстояние, и руки его ощутили под собой гибкое молодое тело. Под водопадом отдала Ёёни ему свой первый священный поцелуй, под покровом последней ночи в деревне подарила невинность.

Она уходила от него, счастливая и обновленная, когда лучи солнца еще не показались из–за горизонта. И улыбался бог, провожая взглядом тонкую девичью фигурку с собранными наверху длинными темными волосами.  Видел он, как зашла в свой дом Ёёни. Увидел, как выбегала она оттуда спустя несколько мгновений, крича от ужаса. Устремился к дому любимой бог и застал внутри страшную картину: растерзанного в детской кроватке Омэя.

На крик сбежалась вся деревня, видя у входа в жилище  безутешно рыдающую Ёёни. Когда вышел изнутри великий и со скорбью сказал, что мальчик умер, та самая женщина, что лечь хотела под бога, выступила из толпы и заявила, что растерзал ребенка дикий зверь, пока сестрица его похоти предавалась. Ёёши пронзил ее полным презрения взглядом и сказал:

– Откуда знаешь ты, что растерзали Омэя?

Вся деревня посмотрела на подлую жертву с осуждением. Поняли они, кто виноват в гибели мальчика, и лишь свернувшаяся на земле Ёёни не желала ничего знать, оплакивая погибшего брата. Но и она затихла, стоило богу разозлиться настолько, что потерял великий свой человеческий облик. Засияли на его теле волшебные руны, осветилось божественным символом чело, а поношенная роба вмиг обратилась струящимися длинными одеждами. Зеленые  глаза на красивом лице, обрамленном длинными золотыми  локонами, в упор уставились на убийцу мальчика. Наслал он на нее проклятье, превратив в духа шакала, и унесся дух бродить по Рассветному Краю в поисках покоя. Но не закончился на этом божий гнев.

Равнодушно оглядел Ёёши оставшихся жителей деревни. Не было в нем милосердия по отношению к тем, кто поверил человеку с подлой душой.

– Я сделал вам два великих подарка: солнце и воду в достатке. Чтобы не забывали вы меня, сделаю еще один. Пища ваша пресна, люди. Сырым вы употребляете мясо, словно дикие звери, и сами им же уподобляетесь. Завещаю я вам отныне использовать в помощь себе огонь.

– Огонь? – полюбопытствовал кто–то самый смелый. – Но что такое огонь?

– А вот что, – с жесткой улыбкой ответил бог, и в то же мгновение вспыхнули все дома в деревне. Прощальный подарок бога заставил жителей испустить крик ужаса и разбежаться кто куда, вопя от безнадежности о том, что превращается в пепел все, что когда–то было им дорого. И чем дальше убегали люди от деревни, тем прозрачнее становились их тела. Ни одной запятнанной души не оставил в тот день в живых Ёёши, всех обратил в злобных коттаев, разлетевшихся по свету для того, чтобы поведали о праведном гневе светлого бога.

Лишь одна Ёёни не сдвинулась с места. С отрешенным лицом наблюдала она за тем, как пламя поглощает ее дом с погребенным внутри младшим братом.

– Идем со мной, – протянул ей руку Ёёши. – И ты никогда больше не будешь несчастна и одинока. Я разделю твою боль с тобой и подарю свет самым темным уголкам души. Стань равной мне богиней. Стань мне единственной и горячо любимой женой.

Ёёни вложила свою ладонь в руку великого, согласившись быть супругой и верной спутницей. С тех пор, как гласила легенда, они никогда не расставались. Ёёши женился на девушке и отнес ее с собой на небо, и лишь для них двоих стало светить ласковое солнце. Мир Рассветного Края же снова погряз во тьме в наказание за то, что совершили жители проклятой деревни.

И взмолились тогда остальные люди двум богам мира, просили со слезами на глазах вернуть  солнце и указать во тьме  путь, по которому они выйдут к благоденствию. И сжалилась над ними Ёёни, как ни велика была ее скорбь по умершему брату, и пошла с просьбой к любимому мужу, чтобы помог тот людям встать на путь истинный. Долго упрямился Ёёши, но и его выдержка дала слабину под умоляющими взглядами жены. И пошел он на уступки по отношению к человечеству, но с одним условием. Если хотели люди, чтобы взяли над ними руководство боги, то обязаны были соорудить близ своего поселения храм во славу будущего покровителя и назначить в этом храме духа–хранителя, чтобы следил он за порядком и убранством, чтобы приходить богу в свое жилище было легко и приятно. И со счастливым смехом согласились люди на требование богов, и загремели со всех сторон звуки топоров о срубаемые стволы деревьев. Преобразился Рассветный Край: с возведенными храмами засиял он новыми красками в лучах вернувшегося солнца.

И другие боги заметили, как расцвела забытая ими земля, и тоже стали оседать там, где нашли себе пристанище Ёёши и Ёёни. И не противились два верховных бога новой компании, а только рады были ей, ибо пополнялось сверхъестественное племя в Рассветном Краю, а первой паре стало легче управляться с людскими молитвами. И вздохнули боги спокойно, когда соратников их стало множество, но и не подозревали они, какую беду впустили в мир Рассветного Края.

Селились здесь не только боги счастья, но и вероломные боги, покровители войны и разрушения. Сеяли они раздор и разруху среди людского поколения. Слабые духом, поддаваясь их влиянию, выпускали на волю снедавшие их ярость и страсть к погибели, и уходили в забытье многие и многие хорошие люди, обращаясь неупокоенными духами. И становились одни из них добрыми, дорронами, которых Ёёши и Ёёни решили использовать в качестве духов–хранителей своих храмов. Злые же, недовольные собственной несвоевременной гибелью, сами отправлялись к богам, чтобы просить их милости. Но не было среди этих богов  первой супружеской пары. А последующие пришлые боги, расчетливые и видящие выгоду в том, чтобы использовать духов, ожесточенных умерших людей обращали коттаями, не давая покоя ни на земле, ни на небе. И разозлились на своих создателей духи – и разбрелись по земле кто куда. И самые сильные из них со временем обратились демонами. И стали с тех пор противостоять друг другу боги и демоны. И лишь Ёёши с Ёёни взирали на них с тенью печали в глазах.

Но и жестоких демонов времена стали подходить к концу, пусть и закрепилась за ними слава беспощадных убийц людей и богов. И стали демоны искать свое призвание, и обернулось это началом бесчисленного количества полуживых созданий мира.

Так гласила история, которую я изучала вместе со многими девушками «Ветра в поле», заботу об образовании которых целиком и полностью брали на себя  родители. А ведь были времена, когда мы даже крошке хлеба радовались, словно небесному благословению…

За что мой добропорядочный папа впал в божественную немилость, оставалось тайной за семью печатями. Известно было лишь то, что однажды его лишили полной силы инкуба, и с тех пор получать любовную энергию людей он мог лишь частично. В то время он еще содержал «Дом у дороги», но судьба заведения оказалась плачевной, ибо однажды…однажды пришел тот, кого прозвали Белой Смертью, и в наказание за неисполнение людских законов истребил всех, кто в тот момент находился в заведении папы Бундо. Тогда–то я и появилась.

Папа частенько любил повторять, что я стала его благословением, потому что только благодаря мне он не опустил в то время руки. Только благодаря мне он отправился на поиски нашего нового дома, который и устроил в здании заброшенного храма Ёёши, а затем вернул из небытия всех отправленных туда девочек. Кюрюко приходилось умолять особенно долго, и итогом их разговоров стало непреклонное требование девушки о том, что подавальщицей она больше не будет.

– Если хочешь видеть меня рядом с собой, смотри на меня, как на жену, – заявила Кюрюко. – Иначе я предпочту остаться в долине умерших.

Отец согласился. С тех пор они стали не разлей вода, и именно Кюрюко больше всех восхищалась моими разноцветными глазами. В два с небольшим года я обрела мать, о которой могла только мечтать, и никакие невзгоды не могли сравниться с ощущением бесконечного счастья.

Первые пять лет наш маленький, но очень дружный коллектив работал на благо «Ветра в поле» не покладая рук. Девушки драили и скоблили облупившиеся полы, папа договаривался с деревенскими о помощи с восстановлением обвалившихся перекрытий, даже мне задание нашлось: я читала вслух стихи из древних свитков, чтобы никому не было скучно. Потом и сама включалась в рабочий процесс, к концу дня неизменно обнаруживая стертую кожу на руках. И пусть радость от удовлетворения в собственных силах затмевала все остальные чувства, некоторое сожаление все же оставалось. Я так и не прижилась среди деревенских ребятишек, пусть и очень хотелось общаться с ними. Может, всему виной было то, что по сравнению с деревенскими приезжая группа людей выглядела чересчур красивой, как картинка, и простые смертные боялись находиться рядом, веря предубеждениям. Может, новоселы так и не смогли вклиниться в привычный уклад старожилов, но факт оставался фактом: вечера после работы я неизменно проводила в одиночестве, болтая свесившимися с крыльца ножками и смотря на постепенно закатывающееся солнце, пока взрослые своей веселой компанией ужинали за большим самодельным столом. Да, это были хорошие времена. И даже капля грусти не могла омрачить того, что постепенно наш дом становился все краше и краше.

Мама занялась обустройством участка вокруг «Ветра в поле». Само название, кстати, пришло папе на ум совершенно случайно. Просто заброшенный храм верховного бога и правда стоял на открытой местности, огороженный небольшим и не слишком высоким забором, зато внутри, если не считать широкой выложенной булыжником дороги к главному зданию, зарос плотным кустарником, среди которого часто раздавались завывания ветра, прилетающего с открытой территории. Мужчины из деревни помогли с расчисткой земли, и вскоре место будущей гостиницы стало выглядеть совершенно иначе, но ассоциации сохранились в нашей памяти, так что мудрствовать над названием не пришлось никому. Со временем здесь и дорогу проложат, так что отбоя в посетителях не будет, но это случится в отдаленном будущем. Пока же мы с мамой Кюрюко увлеченно высаживали живую изгородь, которой предстояло разделить пространство на несколько зон.

У «Ветра в поле», помимо основного здания с комнатами для ночлега и обеденной зоной, также планировалось пристроить небольшое место для купания в горячих источниках, поскольку доступ к ним обнаружил однажды наш сверхъестественный повар, после чего предложил устроить дополнительный вариант для заработка. С ним согласились все, поскольку деньги в то время были нам чрезвычайно необходимы, и вскоре небольшой бассейн с выходом парящей воды на поверхность был подключен к системе водоснабжения и, смешиваясь с водами близлежащей реки, выходил в специально приготовленные под нужды посетителей парильни. Их было две – для мужчин и женщин соответственно. И даже зимой температура источников оказывалась постоянной. Здесь, конечно, уже не обходилось без магии.

Папа никогда не скрывал от меня истинного предназначения. То, что я выглядела как человек, не давало ни единого повода для расслабления: когда–нибудь, в будущем, я должна была исполнить отведенную мне божественным промыслом роль, вот только суть ее была скрыта завесой тумана. Знала я и способ, по которому должна буду выбрать одну из двух дорог… но о нем предпочитала не задумываться. Порой мне становилось даже смешно: полукровка бога и демона! Как такое вообще могло прийти в голову? Дитя двух противоборствующих группировок? Это было словно пощечиной судьбы, возненавидевшей давнее противостояние древних сущностей. И самым грустным было то, что никто не спросил моего мнения. Хотела ли я сыграть отведенную мне роль?

Невеселые думы часто обуревали меня, когда вечером я оставалась в одиночестве на крыльце. И пусть маленький ребенок не должен был задумываться о судьбах мира, мысли эти все чаще приходили в голову. Возможно, мне стоило в это время играть в куклы с другими девочками из деревни, да вот беда: они со мной не дружили, и куклы, соответственно, так и оставались в их руках. Попросить у родителей я не решалась: деньги уходили на самое необходимое, и о том, чтобы пойти на ярмарку и приобрести там набитую соломой девочку из мешковины, не могло быть и речи. Даже такие простые игрушки ценились дорого, ведь  они являлись результатом чужого труда, а значит, должны были быть оплачены. Но я не унывала. Я верила, когда–нибудь и нашу землю по–особенному озарит солнце, и ждала этого светлого мига с замиранием сердца.

В тот вечер, отужинав быстрее остальных, я снова отправилась на прогулку по территории будущей гостиницы. Обойдя все заветные места и даже посидев в купальне в специальной зоне для детей, где дно водоема было не так далеко от поверхности, я распустила вьющиеся темные волосы, предоставив ветру тихо сушить их, и не торопясь отправилась к дому. Традиционная для встречи гостей одежда развевалась под его порывами, и мне частенько приходилось запахивать полы халата, чтобы не сильно обдувались не высохшие после купания ноги. Спать не хотелось, зато настроение подходило как раз для того, чтобы посидеть на крыльце и полюбоваться отцветшим деревом аотамы, отдавшим свои последние лепестки около недели назад. Цветение священного дерева Ёёши стало возможным благодаря знакомству папы Бундо с одним из богов плодородия: тот по старой дружбе принес к нам семечко, посадив которое, мы с удивлением обнаружили на следующий день куст в половину человеческого роста. Привычной высоты – около четырех метров – дерево достигло спустя неделю, а наслаждаться своим прекрасным цветением позволило уже следующей весной. Тогда даже жители деревни пришли полюбоваться на яркие золотые соцветия – любимый оттенок верховного бога, напоминающий его прекрасные распущенные волосы – на светлых, молочных ветвях, раскинувшихся далеко от ствола. Дерево аотамы стало настоящим украшением территории гостиницы, и мама предусмотрительно посадила его рядом с воротами: тогда, еще в отсутствие дороги, проезжающие мимо путники могли видеть цветущий подарок бога плодородия с большого расстояния.

Конечно, я радовалась цветению аотамы вместе со всеми. И глаз не могла оторвать, если случалось запечатлеть момент, во время которого медленно начинало распускаться соцветие с нежными золотыми лепестками. Но и прелесть отдавшего свою красоту растения по–своему была мила моему сердцу. Я никому не говорила об этом, но обнаженные ветви дерева в свете заходящего солнца по–особенному переливались, приобретая необычный светящийся ореол, и я, словно зачарованная, смотрела на молчаливое великолепие природы, не в силах оторвать взгляда.

В тот вечер я не одна любовалась тайным, только мне известным зрелищем. В тот вечер моя жизнь круто повернула в противоположную от красоты сторону…

– Не пристало маленьким девочкам любоваться красотой обнаженной аотамы, – раздался рядом со мной ленивый мужской голос, от которого я вздрогнула. – Это красота смерти, и маленьким цветам жизни она не должна нравиться. Лишь зрелое семя по достоинству может оценить ее.

Я оглянулась на звук приятного голоса и обнаружила по правую руку от себя странного мужчину, как и я, разглядывающего дерево в лучах заходящего солнца и ни на минуту не отрывающегося от своего занятия – даже тогда, когда с легкой ленцой выговаривал каждое свое слово. Почему странного? Четкого ответа на этот вопрос я, наверное, не смогла бы сформулировать, находясь даже в более зрелом возрасте, однако каждая частичка в нем дышала иноземностью. И задумчивый взгляд, устремленный к молочной коже аотамы, и поджатые тонкие губы, и даже бледная кожа мужчины, казалось, говорили о том, что родом он из Рассветного Края. И одеяние на нем было традиционное, принятое у гостей: длинный костюм цвета темной сливы, подвязанный широким серебристым поясом, национальные сандалии – этот человек пришел из дому, чтобы очутиться у папы Бундо. И все равно он был здесь чужим. Здесь – значит, на всей нашей земле.

Его выделяли волосы. Длинные, цвета свежевыпавшего снега, густые и мягкие, развевающиеся от любого порыва ветра, они так и тянули прикоснуться к ним. Обычно этот человек приходил к папе с собранными в хвост волосами – сегодня они были распущены и свободно лежали на дощатом полу крыльца. Один из порывов вечернего ветра подхватил прядь у лица, что была короче остальных, и отправил в путешествие по воздуху. В этот момент нас с незнакомцем коснулся последний луч солнца – и выброшенная вперед прядка заиграла его золотистым сиянием. Пораженная, я смотрела, как, опадая обратно к лицу мужчины, она лишается сияния вечерней звезды, и вместе с тем понимала – вот оно, то самое, что я никак не могла схватить и все время упускала в облике мужчины. Это оно, то внутреннее сияние, которое отличало его от других людей…

Когда последняя волосинка присоединилась к остальным, я невольно перевела взгляд на лицо мужчины. В его глазах светился живейший интерес, на губах играла легкая улыбка, и тут–то я и спохватилась того, как откровенно и бесстыдно разглядывала гостя. Мигом поднявшись, я резко изменила положение, садясь на подложенные пятки и кланяясь мужчине до земли:

– Простите мою дерзость, молодой господин! Вы пришли отдохнуть с дороги, а я забыла о своих прямых обязанностях! Позвольте проводить вас внутрь нашего дома отдыха!

Я проговаривала каждое слово, не поднимая головы от пола и вкладывая в речь максимум почтительности, которой успела обучить меня мама Кюрюко. Конечно, я не могла не узнать этого мужчину: он был любимым гостем папы Бундо и, наверное, дорогим другом тоже. Только мама почему–то недолюбливала его, а меня и вовсе старалась держать на расстоянии, вот почему я поначалу и не признала его по голосу. Обычно, приходя в наш дом, он сразу уединялся в папиной комнате на первом этаже, и я успевала только подсмотреть его неспешное передвижение к нужной двери от входа, если замечала через окно своей спальни, выходящее к парадной двери, его степенное приближение. Все, что происходило между папой и этим незнакомцем, для меня оставалось в секрете. Помню только, как однажды этот мужчина пришел к нам в очень хмуром настроении, и папа, позабыв все законы гостеприимства, сразу с порога спросил:

– Что случилось, Риндо?..

– Алый демон… – только и ответил мужчина.

Так я и узнала, как зовут незнакомца. И сейчас боялась поднять голову от пола, так не хотелось мне заработать его неодобрение. Еще бы – дочка хозяина гостиницы совсем возгордилась! Настолько позабыла о приличиях, что нагло разглядывала богатого господина! Но меня отвлек от тревожных мыслей его тихий голос:

– Девочка…

Нерешительно, но все же я подняла голову от деревянных половиц крыльца, чтобы почти сразу же прийти в состояние странного трепета: на этот раз Риндо почти повторял мою позу, находясь в коленопреклоненном положении напротив. Я и заметить не успела, как он взял в плен одну из моих рук.

– Как тебя зовут, девочка?..

– Мэй, господин. Меня зовут Мэй.

То, что произошло дальше, осталось в моей памяти первым ярким воспоминанием, связанным с Риндо: склонив свою голову к моей ладони, так что мне стала видна его белоснежная макушка, мужчина легко поцеловал кожу на руке. Оторвавшись от нее, вновь взглянул мне в глаза и произнес со всей откровенностью:

– Рад с тобой познакомиться, Мэй. Ты хорошая девочка.

От удивления я  даже невежливо открыла рот. Потом покраснела уже от удовольствия, потому что меня приветствовал самый красивый из виденных  до этого мужчин. Это потом, много лет спустя, вспоминая свои впечатления от первого близкого знакомства с Риндо, я буду горько улыбаться, сейчас же я была польщенным восьмилетним ребенком, впервые удостоенным такой чести, как поцелуй.

Очарованная близким присутствием человека, ставшего для меня олицетворением волшебства, я не услышала, как открылась входная дверь. Очнулась я тогда, когда надтреснутый голос мамы Кюрюко жестко произнес:

– Отойди от нее!

– Кюрюко! – прикрикнул на нее вышедший вместе с ней папа. – Умерь свой пыл и отнесись к Риндо с подобающим уважением! Извинись сейчас же перед моим гостем, ты виновата!

– Бундо… – начала было мама, но была остановлена его решительным голосом:

– Однажды ты попросила относиться к тебе, как к равной, как к жене. Я выполнил твое условие. Так будь же по–настоящему достойна называться женой! Извинись сейчас же!

В это время я как раз перевела взгляд с оторвавшегося от моей руки мужчины на папу с мамой и поразилась произошедшей с Кюрюко перемене: такой беспомощной и одинокой сейчас казалась воспитавшая меня женщина. Ее длинные прямые волосы цвета воронова крыла обдувал легкий ветерок, руки, пусть воздух был свеж и тёпел, кутались в отвороты торжественного халата, который она всегда надевала для приема гостей. И я точно знала: дрожали они не от внезапного холода, а от ярости, затмившей разум мамы. На сердце поселилась печаль: как могла она так люто ненавидеть отнесшегося ко мне с добротой человека?

– Прошу великодушно меня простить, милостивый господин, – проскрежетала со всей возможной в данной ситуации вежливостью мама. Я знала, что этим поступком она наступает на собственное горло. – Демоны прошлого внезапно овладели моей грешной душой.

– Полно извиняться, госпожа Кюрюко, – твердо ответил ей Риндо, плавным движением поднимаясь на ноги. Перед этим он осторожно выпустил мою ручку, дождавшись, когда я снова посмотрю на него. – Вы прекрасно знаете, что вина лежит в равной степени на всех нас. Я понимаю ваше желание позаботиться о дочери наилучшим образом. Я уважаю ваше желание.

С этими словами, не прощаясь, мужчина сделал знак моему папе, и оба они покинули крыльцо, скрывшись за дверью гостиницы. А донельзя расстроенная мама опустилась рядом со мной и, обняв, что было силы, с шумом выпустила из легких воздух.

– Что случилось, мама? – с надеждой, что мне расскажут обо всем, спросила я.

– Я снова подвела твоего отца… – горестно отозвалась Кюрюко.

Она не чувствовала ни капли вины за то, что надерзила пришлому мужчине. Центром ее мира всегда был и останется мой златовласый папа, и именно его неодобрение так сильно подкосило ее. В тот вечер, я знала, ночевать отец остался в кабинете. Больше мама ни слова о его близком друге не произносила.

В ту ночь я долго не могла уснуть. Ворочалась в своей постельке, прислушиваясь к шагам снаружи. И в тот момент, когда почудилась незнакомая поступь с характерной ленцой, не выдержала – приблизилась к двери, осторожно притворив ее.

– Что ты делаешь в столь поздний час на пороге собственной комнаты, маленькая плясунья?

В том, кому принадлежит голос, сомневаться не приходилось: это прекрасный длинноволосый мужчина почтил своим присутствием второй этаж. Я точно знала: услугами девочек из гостиницы он никогда не пользовался – все его визиты ограничивались разговорами с папой за закрытыми дверьми. Однако же что–то привело его туда, где находилась моя комната, только вот что? Задать интересующий меня вопрос я так и не решилась: все же внешний вид гостя не позволял обращаться к нему напрямую, да еще женщине. Пусть во мне и скрыто было неизвестное предназначение, еще долгие годы предстояло жить жизнью обычного человека. А обычная дочка хозяина гостиницы и помыслить не могла о том, чтобы первой заговорить со знатным господином. Так что мне не оставалось ничего иного, кроме как ответить на его вопрос.

– Доброй ночи, господин Риндо. Мне не спалось, и я решила попить воды из кувшина, что стоит на окне в конце коридора.

Мужчина с белоснежными волосами, образующими за спиной прекрасное облако, тонко улыбнулся:

– Кажется мне, ты немного лукавишь, девочка Мэй. И просто услышала мои шаги, а потом не смогла побороть любопытства.

– Простите мою дерзость, господин. Я и правда услышала вас, – сложив ладони перед собой, умоляюще посмотрела я на друга отца. – Я не имела ни одной дурной мысли за душой. Просто хотела еще раз прикоснуться к волшебству.

– К волшебству? – казалось, им овладело неподдельное изумление.

Я осторожно кивнула, боясь вызвать его гнев:

– Сегодня на закате ваши волосы светились в лучах заходящего солнца так, словно слетающие с аотамы лепестки отживших соцветий. Я до сих пор не могу забыть это поистине волшебное зрелище. Простите мне своеволие, молодой господин. Я буду до конца дней корить себя за полет мысли.

– Не стоит, маленькая Мэй, – Риндо улыбнулся снова, и черты его лица невыразимо преобразились. – Мне лестно и приятно слышать твое откровенное восхищение. Не потому, что ты очарована, а потому, что говоришь без прикрас о том, что видишь. Взгляд ребенка поистине загадочен, но это и взгляд, наиболее близкий к истине. Я от всего сердца благодарю тебя за откровенность.

Я зарделась от  лестной похвалы, опустив голову в страхе, что даже в темноте коридора мужчине станет виден охвативший мои щеки румянец. Потому и не заметила, как он снова взял в свои одну из моих ладоней. Когда же я подняла глаза, мужчина уже присел на корточки и пытливо смотрел на меня.

– Мэй, скажи–ка мне, маленькое сокровище: какие подарки ты любишь? Твой отец обмолвился, что скоро у тебя девятый день рождения, и светлому ребенку я хотел бы подарить что–нибудь в память о себе.

– Что вы, господин! – испуганно воззрилась я на него. – Мне ничего от вас не нужно! Я запечатлела в памяти картину ваших волос на ветру, и это все, о чем я могла только мечтать…

– Возможно, у тебя есть предпочтения в виде игрушек, Мэй? – не отставал Риндо, и я смущенно опустила голову снова.

– У меня нет их, господин. Пока гостиница приносит больше убытков, чем прибыли, я не могу и помышлять о том, чтобы папа и мама стали тратиться на столь дорогое удовольствие.

– Ну а с деревенскими ты хоть изредка общаешься? – казалось, моя печаль передалась и ему.

– Я не прижилась среди детишек деревни, господин, – со вздохом призналась я. – Они обходят меня стороной, когда мы с папой посещаем открывшуюся ярмарку.

– Это грустно, Мэй, – тихо произнес Риндо, а в следующее мгновение взял в плен и вторую мою руку. – Твоя кожа груба и надтреснута, словно ты работаешь не покладая рук, и ты застенчива и мудра не по годам.

– Я хочу помогать папе с мамой во всем! – с жаром ответила я. – Они самые лучшие родители в мире, господин!

– Но они совершенно забывают о том, что у них растет нежный и ранимый цветок, маленькая Мэй, – светлая улыбка коснулась губ мужчины. – И что ему тоже нужны уход и забота.

С этими словами мои кисти охватило светло–голубое сияние, а когда я попыталась вырвать их из рук Риндо, он остановил меня еле заметным качанием головы.

– Это исцеляющая магия, девочка. Твои ручки никогда больше не будут знать грубой кожи.

– Вы…рёкай? – боясь, что за мое самоволие молодой господин может рассердиться, на свой страх и риск спросила я.

По его губам скользнула довольная улыбка:

– Негоже будущей молодой госпоже обвинять гостей хозяина в связях с колдовством.

Мне захотелось объяснить свои выводы, во что бы то ни стало:

– Просто…будь вы тайлуном, мама Кюрюко никогда бы не сказала и слова против вас.

По его лицу пробежала тень печали:

– Как бы ни защищал меня твой отец, маленькая Мэй, твою мать я однажды смертельно обидел. И она имеет полное право так относиться ко мне. Но тогда иного выхода не было: либо взять на душу тяжелую ношу греха, либо… впрочем, маленьким детям не стоит узнавать на ночь глядя страшные сказки прошлого, – снова улыбнулся беловолосый мужчина. – Я не рёкай, девочка. Я…более древний и могущественный.

Мой рот непроизвольно раскрылся от потрясения. Что же это, молодой господин оказался демоном?! Таким же демоном, как и мой светлый папочка? Риндо, однако, тему эту развивать явно не собирался, а потому снова посмотрел в мои глаза, будто пытаясь заглянуть в душу:

– Итак, маленькая девочка Мэй, я ведь до сих пор не услышал, какой бы ты хотела получить подарок от доброго друга твоего отца.

– Вы не обязаны делать этого, господин Риндо. Одним своим присутствием вы уже сделали мне подарок.

– Мэй, – в его голосе зазвучала укоризна. – Я скоро покину Рассветный Край, Мэй. И я хотел бы, чтобы ты всегда обо мне помнила.

– Тогда… – набралась небывалой храбрости я, – подарите мне что–нибудь, о чем думаете, когда рассуждаете о своей жизни. Что–нибудь такое, что олицетворяло бы самую вашу суть.

– Ты поистине ребенок с взрослым взглядом на жизнь, Мэй… – шумно вздохнул мужчина, а затем свет снова заполнил его ладони. Когда же сияние потухло, я второй раз за вечер не смогла сдержать лица: в руках раз и навсегда потрясший мое воображение мужчина держал маленького белого лиса. Тот помотал смешной очаровательной мордочкой, будто пробуждаясь от долгого сна, и с любопытством уставился на меня своими глазками–бусинками точь–в–точь такого же цвета, как и у самого Риндо. Демон, сделавший мне подарок, тем временем произнес:

– Это дух свободного лиса. Но будь осторожна, маленькая Мэй: он не доррон, он коттай и может принести окружающим не только хорошее, но и боль, и обиду, если кто–то вдруг решит пойти к тебе с дурными намерениями. Поцелуй его в мохнатую мордочку, Мэй, – велел мне Риндо, и я последовала его совету, когда доверчивый лисенок легко перепрыгнул мне на руки. – Это единственно возможный способ сделать коттая подвластным тебе. Когда твоя сущность изменится, не забудь привязать лиса снова. И дай ему имя – тогда он всюду будет следовать за тобой.

– Касу, – не раздумывая, выдохнула я, снова наблюдая волшебство: малыш засветился и, облизнувшись, тут же устроился у меня на руках с одной лишь целью: продолжить спать дальше.

– «Свободный ветер», – верно истолковал прозвище Риндо. – Спасибо, Мэй. Боюсь, мне пора покидать тебя, маленькая плясунья.

От звука последних его слов всем моим существом овладела невыразимая печаль. Но я не имела никакого права показывать, сколь глубоко ранит меня это обстоятельство. Первое и самое главное правило гостеприимного хозяина гласило: встречай и провожай дорогого человека с улыбкой на душе и сердце, и тогда он обязательно к тебе вернется. И я последовала этому правилу. Улыбке моей могли бы позавидовать все.

– Мэй? – ладонь Риндо оказалась на моей щеке, заставив померкнуть улыбку. Сам он смотрел на меня с невыразимой печалью в глазах.

– Да, господин Риндо? – с готовностью ответила я, думая, что ему в последний миг потребовалась услуга.

– Пообещай мне одну вещь, Мэй…

– Какую? – не подумав, быстро спросила я.

– Никогда не влюбляйся в меня, Мэй.

– Обещаю…

Улыбнувшись на прощание, Риндо покинул меня. Из дома он выходил, не оборачиваясь, под покровом глубокой ночи, а потому не знал, что я притаилась на крыльце и провожала его взглядом. Не догадывался он и о том, что я солгала первый раз в жизни.