Больница для бедных. Попаданка всех вылечит

– Пациент №314, Нина Терентьева. Женщина сорока пяти лет, паралич вследствие травмы шейного отдела позвоночника. Переведена в отделение нейрореабилитации после ДТП три года назад, – голос врача звучал монотонно. Он, мой лечащий врач,  уже уже много раз повторял эту фразу для студентов и выучил ее назубок. 

Семинар наконец закончился. Студенты с тихим перешёптыванием и жалостливыми взглядами покинули палату, оставив меня наедине с тишиной и знакомым потолком. Я могла бы переживать эту тишину как одиночество, но уже давно научилась растворяться в ней, уходя вглубь себя, где не было звука мониторов, запаха антисептика и тяжести собственного тела.

Сегодняшняя тишина была недолгой.

Первой пришла мама. Анна Степановна поставила на тумбочку скромный букетик поздних осенних астр. 

— Доченька, — её голос, всегда чуть дрожащий, сегодня был особенно беззащитным. — Наташа вот обещала зайти. Сказала, не может не проведать.

Словно по сигналу, в дверях появилась Наташа. Моя подруга и коллега со старой работы. В её руках была не стерильная гроздь хризантем из ближайшего ларька, а одинокая, но прекрасная белая роза — такая, какие мы с ней любили. Она выглядела постаревшей и уставшей, но в её взгляде не было той растерянной жалости, которая была у всех. Была профессиональная, ворачебная  ясность и глубокая, личная грусть.

— Здравствуйте, Анна Степановна, — тихо сказала Наташа, кладя цветок рядом с маминым букетом. Она подошла ко мне, уверенно поправила угол подушки, провела ладонью по моему запястью, проверяя пульс привычным движением. — Нинуля, как ты? — Это был не риторический вопрос близких, а точный, профессиональный, обращённый ко мне, а не к моей оболочке.

— Как она может быть? — мама не выдержала, и голос её сорвался. — Консилиум был сегодня. Три года… Три года! И всё то же. «Персистирующее состояние». «Поддерживающая терапия». Никаких прогнозов. Только ждать. Но разве можно просто ждать? — Она схватилась за край моего одеяла, её костяшки побелели. — Я верю, Наташенька. Верю, что ей ещё не всё отмерено. Что должно случиться чудо, какое-то равновесие должно восстановиться…

Наташа посмотрела на маму, потом снова на меня. В её глазах я прочитала всё, что она не решалась сказать вслух. Она, проработавшая двадцать лет в реанимации, не верила в чудеса. Она верила в цифры на мониторах, в показатели анализов, в безжалостную статистику. Она видела, какую жизнь — вернее, какое существование — эти аппараты поддерживали во мне. Я чувствовала её молчаливый вопрос, обращённый ко мне самой: «Тебе же тяжело? Ты же устала?»

И в ответ я могла послать лишь одну мысленную волну, один сплошной, немой крик: Да.

— Анна Степановна, — наконец проговорила Наташа, с трудом подбирая слова. — Вы должны беречь себя. Вы — её опора. Но и… нужно думать о том, что для Нины лучше. Иногда продолжать борьбу — это мужество. А иногда… остановить её — это милосердие.

Мама зарыдала, уткнувшись лицом в мою неподвижную ладонь. Наташа обняла её за плечи, тихо что-то шепча. В этот момент в палату вошёл он.

Сергей