Больница на окраине города

— Это какая-то ошибка, мадемуазель! — лицо градоначальника побагровело.

Он смотрел на меня с таким изумлением, словно я была какой-то неведомой зверушкой. И причину этого я решительно не понимала.

— Какая ошибка, месье? — возмутилась я. — Чтобы оказаться в Тирелисе, я проехала в почтовой карете через полстраны. И я, признаться, ожидала встретить здесь куда более теплый прием.

В университете мне сказали, что врача в этом городе не было уже несколько месяцев. И пусть я не думала, что передо мной расстелют ковровую дорожку, но разве мэр не должен был хотя бы обрадоваться, когда я тут появилась?

— Значит, вы окончили медицинский факультет королевского университета Альтевии? — спросил он и снова уткнулся в мой новенький, неделю назад полученный диплом.

— Именно так, месье Трюшо! — подтвердила я, начиная терять терпение.

Неужели он мог подумать, что мой диплом фальшивый? Такое подозрение было похоже на оскорбление. Но поскольку мое положение в этом городе во многом зависело именно от этого человека, я решила быть покладистой и достала из дорожного саквояжа еще и медаль.

— Вот, месье, это серебряная медаль за успехи в учебе! — награда вспыхнула в лучах заходящего солнца. — Должно быть, вам известно, что медалями — золотой, серебряной и бронзовой — награждаются лишь три лучших студента на всём выпускном курсе.

Возможно, золотая медаль впечатлила бы его намного больше, но до нее я не дотянулась. И, надо сказать, не по своей вине.

А поскольку мой собеседник промолчал, я продолжила:

— Я очень устала в дороге, месье Трюшо, и была бы вам крайне признательна, если бы вы поручили кому-нибудь из своих служащих показать мне мой дом и больницу. И я привезла с собой из столицы целый сундук лекарственных средств — его тоже следует доставить по тому же адресу.

Я говорила вполне доступным языком, но почему-то мэр не двинулся с места. И я даже начала сомневаться в его умственных способностях, когда дверь кабинета распахнулась, и на пороге появился мужчина, который словно разом заполнил собой всё пространство.

Он был высок, красив, и от него исходило такое ощущение силы и власти, что я ни на миг не усомнилась в том, кто он такой. Это мог быть только владелец здешней провинции — герцог Лавальер. И я не ошиблась.

Месье Трюшо мгновенно взвился с места и отвесил вновь прибывшему такой подобострастный поклон, что мне стало немного не по себе.

— Счастлив приветствовать вас, ваша светлость! — воскликнул он и, обогнув стол, предложил гостю сесть на свое место, ибо в этом кабинете было лишь одно достойное столь важной персоны кресло.

Но его светлость присесть не захотел, а прямо с порога спросил:

— Прибыл ли доктор, месье Трюшо? Кажется, он должен был приехать с сегодняшней почтовой каретой?

На широком лбу градоначальника выступили капельки пота.

— Видите ли, господин герцог…, — заблеял он, — дело в том, что произошло недоразумение…

И поскольку он явно был неспособен связно выразить свою мысль, за него это сделала я.

— Да, ваша светлость, доктор прибыл! — и я чуть наклонила голову. — Вероника Эстре к вашим услугам!

— Что? — его светлость нахмурился и осмотрел меня с головы до ног. А потом повернулся к мэру. — Полагаю, мадемуазель шутит?

Я обиженно закусила губу, пытаясь сдержать возмущение. Впрочем, я была готова к таким предрассудкам. Они сопровождали меня с того самого дня, когда я поступила на медицинский факультет.

— Я не шучу, ваша светлость! — упрямо сказала я и протянула ему свой диплом.

Он заскользил взглядом по строчкам, словно надеясь, что увидит в документе совсем не мою фамилию.

— Женщина? Врач? — наконец, удивленно спросил он.

— Именно так, сударь.

Но он на меня уже не смотрел, а смотрел на мэра, который весь съежился под этим негодующим взглядом.

— Трюшо, вы сошли с ума?

— Никак нет, ваша светлость! — пролепетал тот. — И я уже пытался объяснить мадемуазель, что она никак не сможет занять место городского врача Тирелиса.

— Как это не смогу? — вспылила я. — У меня на руках есть контракт, подписанный, между прочим, лично вами, месье! Вы прислали его в университет, и я со своей стороны уже тоже его подписала, так что он начал действовать еще неделю назад.

— Но разве, Трюшо, вы не указали в контракте, что нам требуется врач-мужчина? — спросил герцог, нахмурившись еще больше.

— Боюсь, что нет, ваша светлость, — лицо мэра из красного в одно мгновение стало белым, и мне показалось, что он вот-вот лишится чувств. — Я и подумать не мог, что это требуется уточнять. Я полагал, что женщин-врачей не бывает вовсе!

Его светлость вздохнул и всё-таки сел в кресло градоначальника. И это было хорошо, потому что так мне хотя бы не приходилось задирать голову, чтобы посмотреть ему в лицо.

— Вынужден принести вам свои извинения, мадемуазель Эстре! — чуть более мягким тоном сказал он. — Всё произошедшее целиком и полностью вина месье Трюшо. Мне искренне жаль, что из-за этой ошибки вы вынуждены были проделать такой путь. И разумеется, мы возместим вам все расходы на обратную дорогу.

— На обратную дорогу, ваша светлость? — не поняла я. — Но я не собираюсь никуда уезжать! Я приехала в Тирелис, чтобы работать врачом. И именно это я и намерена делать!

Я только сейчас заметила, что от волнения я так сильно теребила манжеты своего платья, что кружево было безвозвратно испорчено.

— Это невозможно, мадемуазель! — без тени сомнения заявил герцог. — В этом городе никогда не будет женщины-врача!

Я уже валилась с ног от усталости, и всё, чего мне сейчас хотелось, это добраться поскорее до кровати и хоть немного поспать. А вместо этого я должна была что-то доказывать тем людям, от которых прежде наивно надеялась получить поддержку.

— И тем не менее, женщина-врач у вас в городе уже есть, — сказала я вслух то, что они до сих пор отказывались принимать. — Контракт заключен на двенадцать месяцев. И даже если вам это не по душе, вы обязаны предоставить мне работу!

— Не советую вам так разговаривать со мной, мадемуазель! — ледяным тоном ответил герцог. — И поверьте, когда я посоветовал вам вернуться в столицу, я заботился прежде всего о ваших интересах. Вам нужно понять — никто в нашем городе не станет обращаться за медицинской помощью к женщине. А я не могу позволить себе держать в Тирелисе доктора, услуги которого не будут никому нужны.

Я отчаянно боялась расплакаться в их присутствии. Это было бы слишком жалко и унизительно. А потому, прежде чем ответить, я мысленно сосчитала до десяти.

— А я не могу позволить себе вернуться в Альтевию, не выполнив обязательства по контракту. Потому что в этом случае университет потребует от меня возмещения всех затрат на мое обучение. А это для меня слишком большая сумма.

Его светлость тоже задумался на несколько мгновений, а потом кивнул:

— Ну, что же, вполне вас понимаю. Но не беспокойтесь — эту проблему я решу. Я отправлю вместе с вами письмо ректору университета, в котором напишу, что контракт расторгается не по вашей, а по моей инициативе. Уверен, это позволит вам избежать штрафных санкций. Так что вы можете смело ехать в Альтевию на ближайшей почтовой карете.

Но я покачала головой. В столице меня никто не ждал. Те места, что предлагались выпускникам университета, были уже распределены, а я не могла позволить себе остаться без работы.

— Не раньше, чем получу ответ от ректора, ваша светлость! — упрямо сказала я. — А пока я хотела бы, чтобы меня отвели в то жилье, которое город согласно контракту обязан мне предоставить.

Глаза его светлости сузились, и в них сверкнули молнии. Но ответить мне он не успел, потому что дверь снова распахнулась, и в кабинет влетела молодая и очень красивая девушка. Она была чуть ниже среднего роста. Ее темные волосы спадали на плечи столь идеальными локонами, что казалось, ей только-только их завили. А в ее больших серых глазах, обрамленных длинными черными ресницами, плескалось любопытство.

— О, Эмильен, так доктор приехал?

Так я узнала, что герцога Лавальера зовут Эмильеном. А эта прелестная барышня наверняка была его женой или как минимум невестой.

А она, меж тем, посмотрела на меня и приветливо улыбнулась. И я сразу почувствовала к ней симпатию. Она была первым человеком в Терелисе, который проявил ко мне хоть какую-то приязнь.

— А вы, должно быть, его сестра или жена? — поинтересовалась она у меня.

— Вы не угадали, Дениза, — усмехнулся герцог. — Эта мадемуазель и есть тот самый доктор!

— Что? — ее большие глаза стали совсем круглыми от изумления. — Вы шутите?

А когда она поняла, что он не шутит, то рассмеялась так громко, что я вздрогнула. И ее смех звучал так невежливо и так обидно, что мне пришлось сжать кулачки, чтобы не сказать чего-то резкого.

— Неужели вы и в самом деле намерены работать тут врачом? — спросила она, вдоволь насмеявшись. — И принимать всех этих ужасных больных, которые будут расплачиваться с вами медяками, а то и овощами или молоком?

Она брезгливо наморщила свой аккуратный, идеальной формы носик.

Ей было трудно меня понять. Одна ее шляпка стоила больше, чем недельное жалованье провинциального врача. Барышня явно происходила из знатной и богатой семьи, и ей не приходилось беспокоиться о своем пропитании.

— Мадемуазель Эстре не задержится у нас надолго, — хмуро сказал герцог. — Не дольше, чем на месяц — полагаю, именно столько времени нам потребуется, чтобы списаться с королевским университетом Альтевии и расторгнуть контракт.

На сей раз я не стала с ним спорить. Он был хозяином этих мест, и именно он, по сути, платил здешнему доктору жалованье. И если ему не хотелось, чтобы эту должность занимала женщина, то я вряд ли смогу его переубедить.

Но, по крайней мере, этот месяц в Терелисе я должна буду выполнять свои прямые обязанности, нравится ему это или нет.

— Но мне кажется, что мадемуазель Эстре захочет уехать из Терелиса гораздо раньше, — вдруг добавил он, и уголки его рта чуть дрогнули. — Я не думаю, что ей понравится ее новый дом. Это жилище было рассчитано на непритязательного мужчину и решительно не подходит молодой барышне из столицы.

Да за кого он меня принимал? За неженку? За белоручку?

— Не беспокойтесь, ваша светлость! — я гордо вскинула голову. — Я весьма неприхотлива и сумею обустроиться в любом месте.

— Ах вот как? — теперь он уже и не пытался скрыть улыбку. — Ну, что же, в таком случае, Трюшо, распорядитесь, чтобы мадемуазель Эстре проводили в больницу.

А мне почему-то совсем не понравилось то, как он это сказал. Быть может, мне и в самом деле следовало принять их предложение о возмещении дорожных расходов и вернуться в Альтевию? Но отступать было уже поздно.

Месье Парис — секретарь месье Трюшо — вдвоем с кучером с трудом взвалили мой сундук в старенькое ландо. Оба они тоже смотрели на меня с большим подозрением. Похоже, доказывать, что я чего-то стою, мне придется не только мэру и герцогу Лавальеру.

Но сейчас думать об этом мне совсем не хотелось. Все мои мысли были сосредоточены на усталости и чувстве голода. Мне хотелось есть и спать. А об остальных проблемах я подумаю с утра. Как там говорится? Утро вечера мудренее, кобыла мерина удалее — воз возит и жеребят носит. Я вспомнила высказывание, которое часто слышала в детстве, и мне стало чуточку легче.

Экипаж медленно катился по городу, и хотя уже наступали сумерки, я всё-таки смогла составить хоть какое-то впечатление о Тирелисе. Он показался мне очень красивым и уютным. Широкие улицы были вымощены булыжником, а террасы и балконы светлых двухэтажных домиков увиты цветами.

Впрочем, чем дальше от центра мы отъезжали, тем менее привлекательной становилась картина. Улицы сужались, становились более грязными, а стены домов — более темными. Впрочем, это было свойственно всем городам, даже столице Эларии.

Моим надеждам, что больница находится неподалеку от ратуши и Ратушной площади не суждено было сбыться. Она находилась на окраине.

И когда экипаж остановился у заросшего высокой травой участка, я даже не сразу поняла, что это тот самый пункт назначения. Присмотревшись, я увидела, что на участке есть здание. И даже не одно. Но ни одно из них решительно не соответствовало тому представлению о больнице, что было у меня в голове.

Месье Парис помог мне выйти из ландо и хмыкнул, когда заметил, какое разочарование отразилось на моем лице. Наверно, он ничуть не удивился бы, если бы я прямо сейчас решила повернуть назад и попросила бы отвезти меня в какую-нибудь приличную гостиницу.

Но я не собиралась доставлять ему такой радости. А потому постаралась собраться и даже изобразила на лице нечто, что должно было походить на улыбку.

Мы, оставив кучера разбираться с багажом, отправились по узкой, едва заметной среди сорной травы дорожке к тому зданию, что было больше. Оно было каменным, но каким-то совершенно неухоженным и словно слепленным не слишком умелым мастером. Над деревянной, явно нуждавшейся в ремонте крышей высилось несколько кирпичных труб. Ну, что же, по крайней мере, какое-то отопление здесь было.

Я старалась отыскать хоть какие-то плюсы в том месте, где я должна буду работать, но для этого приходилось прилагать слишком много усилий. И когда мы вошли внутрь здания, на нас пахнуло сыростью и затхлостью.

Да, я знала, что больница в Тирелисе закрылась несколько месяцев назад, но я надеялась, что меня встретит пусть и холодное, но всё-таки ухоженное и готовое к приему пациентов здание. А это нужно было приводить в порядок не одну неделю.

— Работал ли здесь кто-то еще, кроме врача? — спросила я.

В городских больницах у врачей были помощники: медбратья, санитары и сестры милосердия. Не говоря уже об обслуживающем немедицинском персонале — истопниках, кучерах, дворниках.

— Во флигеле здесь живет семейная пара. Месье Бернар служил при больнице истопником, кучером и сторожем. А мадам Бернар занималась уборкой. Всё то время, что больница бездействовала они не получали жалованья, но мэрия не стала выгонять их из этого дома — так они хоть немного присматривают за хозяйством.

Присматривали за хозяйством они, кажется, не слишком хорошо, но их трудно было за это винить, если они не получали за это денег.

В этот момент на крыльце заскрипели ступени, и когда я оглянулась, то увидела мужчину и женщину средних лет — должно быть, тех самых Бернаров. Мужчина держал в руках лампу. И оба они смотрели на нас с большим подозрением. Хотя когда они узнали месье Париса, то взгляды их потеплели.

— Вы привезли доктора, месье Парис? — спросила женщина. — Мы приготовили ему комнату. Но мы не знали, что он приедет не один, а с супругой.

— О, — заметно смутился секретарь, — это не супруга доктора.  Это мадемуазель Эстре. Она сама и есть доктор.

Месье Бернар нахмурился, но промолчал. А вот его жена громко фыркнула:

— Что вы такое говорите, месье Парис? Где это видано, чтобы доктором была женщина?

Но поскольку и я, и месье Парис молчали, она замолчала тоже. А ее муж тяжко вздохнул:

— Охохонюшки! Вот так вот, значит?

Кажется, мне были не слишком рады. Но с этим я ничего не могла поделать. Даже если им не нравится, что я женщина, им придется с этим смириться. По крайней мере, до тех пор, пока в Тирелись не пришлют другого врача.

— Пожалуйста, покажите мне мою комнату. И мне хотелось бы умыться с дороги и выпить чаю.

Я не стала говорить про то, что я голодна, понадеявшись, что к чаю мне подадут и какую-нибудь булку.

Мадам Бернар окинула меня еще одним внимательным взглядом, словно всё еще сомневаясь, имею ли я на ту комнату право, а потом взяла у мужа лампу и кивнула:

— Ну, что же, идемте!

И повела меня по коридору, половицы которого немилосердно скрипели. В коридор выходили несколько дверей, но только одна из них была открыта.

— Тут располагайтесь, — резковато сказала женщина. — Чай я сейчас принесу.

Комната была небольшой и очень аскетичной. Всё ее убранство составляли стол, стул, тумбочка, кровать и прибитая к стене деревянная вешалка. На окне не было ни ночных штор, ни даже тюля. Впрочем, кровать была застелена чистым бельем, а на тумбочке стоял кувшин с водой и медный таз.

Мадам Бернар, вернувшись, поставила на стол поднос.

— Сейчас уже поздно и пора спать. Знакомиться будем завтра, мадемуазель. А если вам потребуется отхожее место, так оно у нас на заднем дворе. Ночи сейчас лунные, и на улице почти светло. Но на подоконнике есть свеча и спички.

И через мгновение она уже вышла из комнаты и закрыла за собой дверь.

Я подошла к столу. На подносе были только чашка с чаем и маленький кусочек сахара на блюдце. Ни булочка, ни печенье к чаю не прилагалась. Ну, что же, в этом я была виновата сама. Следовало более развернуто сформулировать свое желание.

К утру помещение больницы отнюдь не превратилось в прекрасный дворец. Наоборот, солнечный свет лишь подчеркнул всю неприглядность здешней обстановки.

Я проснулась рано и прошлась по всему зданию, что, судя по лежавшей и на мебели, и на полу пыли, давно уже не использовалось по назначению. И дело было не только в том, что врача в Тирелисе не было уже несколько месяцев. Наверно, и при прежнем докторе больница отнюдь не процветала.

Большая часть комнат — надо признать, довольно больших и светлых — была пуста. А ведь в них можно было устроить по крайней мере две палаты — для женщин и для мужчин. А вот в это помещение отлично вписалась бы операционная.  Впрочем, я тут же одернула себя. Как я собралась проводить операции, если у меня не было ни одного помощника? Кто станет ассистировать мне? Мадам Бернар? Я была уверена, что она упадет в обморок от одного вида крови.

Да и какой смысл здесь что-то менять, если уже через месяц мне придется покинуть Тирелись и признать, что общественное мнение еще не готово к тому, чтобы женщина была врачом. Это было ужасно обидно, но бороться с устоявшимися традициями в одиночку было непосильной задачей.

Меня саму удивило столь упадническое настроение, что навалилось на меня с утра. И я решила, что оно во многом объясняется моим голодом. А если я съем хоть что-нибудь, то на многое посмотрю совсем по-другому.

Поскольку никто из четы Бернаров не пришел, чтобы пригласить меня на завтрак, я решила пригласить себя сама и направилась к флигелю, который они занимали.

На их территорию вело отдельное крыльцо — не такое высокое, как парадное, но зато с новыми ступеньками, оно было выкрашено свежей нежно-зеленой краской и производило весьма приятное впечатление. Так же приятно было и внутри, и когда я, предварительно постучав, переступила порог, то сражу почувствовала аромат ванильной выпечки.

— Мадемуазель Эстре? — выглянула из кухни мадам Бернар. — Не думала, что вы встаете так рано. Прошу вас, проходите к столу.

Я сразу почувствовала себя лучше и не заставила повторять ее дважды.

На завтрак была пшенная каша на молоке, щедро приправленная ярко-желтым кусочком масла, и только-только вынутые из печи булочки с маком.

В моем присутствии хозяева явно чувствовали себя не слишком комфортно, и первая половина завтрака прошла в полном молчании. Но потом мадам Бернар чуть осмелела и стала расспрашивать меня о недавних торжествах, что прошли в столице по случаю рождения у королевской четы маленькой принцессы.

А вот тут уже смутилась я. В Альтевии я куда больше времени уделяла учебе, чем развлечениям. Я смогла рассказать только про шикарный фейерверк, которым вышла полюбоваться вечером после выпускного экзамена.

— Но вы так молоды, мадемуазель! — воскликнула мадам Бернар. — Разве вам не скучно сидеть за книгами?

О, сказать так мог только человек, который не любил читать! Для меня же книги всегда были целым миром, в котором я могла забыть о реальности. Но, боюсь, если бы я попыталась объяснить это моим новым знакомым, они не поняли бы меня.

— А вы и в самом деле врач, мадемуазель? — впервые за весь завтрак подал голос месье Бернар.

Я постаралась сдержать вздох и просто кивнула.

— И вы учились в настоящем университете? — он так и не готов был в это поверить.

— Да, — подтвердила я, — на медицинском факультете. Если хотите, я покажу вам диплом.

Похоже, тут мне придется делать это часто. Наверно, нужно будет повесить его на стену в приемной, чтобы каждый сомневающийся пациент мог лично убедиться в том, что я имею право называть себя врачом.

Поскольку месье Парис накануне сказал, что месье Бернар был, в числе прочего, при больнице и кучером, я попросила его отвезти меня в ратушу. Господин мэр должен был компенсировать мне расходы на проезд из столицы, а также выдать мне аванс за первую неделю работы.

У меня были еще и свои деньги, но я хотела, чтобы месье Трюшо понял, что я люблю точность в расчетах и не вздумал меня обмануть. К тому же нужно было договориться и о возобновлении выплаты жалованья Бернарам. Теперь, когда больница снова будет функционировать, мне потребуется помощь супругов.

Теперь, когда было светло, я старалась запомнить, по каким улицам мы проезжали, чтобы добраться в центр города. И когда мы проезжали по улице Королевских пехотинцев, я увидела вывеску, которая необычайно заинтересовала меня — «Доктор Валлен-Деламот, магическая врачебная помощь».

Я попросила месье Бернара остановить экипаж и, взбежав на невысокое крылечко, дернула за веревку висевшего на стене колокольчика.
Я ожидала, что дверь мне откроет горничная или лакей (в таком красивом доме они наверняка были), но увидела мужчину лет сорока или сорока пяти, высокого, светловолосого, в темном сюртуке из добротного и дорогого материала и сразу поняла, что это сам доктор Валлен-Деламот. И почему-то растерялась.

А он посмотрел сначала на меня, а потом на стоявший на обочине дороги экипаж и вдруг широко улыбнулся:

— Должно быть, вы мадемуазель Эстре?

— Да, — подтвердила я ошарашенно.

— О, не стоит удивляться! — сказал он. — В нашем маленьком городке новости распространяются с неимоверной быстротой! Но прошу вас, проходите! Буду рад познакомиться с коллегой!

Я бросила на него подозрительный взгляд, но нет, кажется, когда он назвал меня коллегой, в его тоне не было ни насмешки, ни снисходительности.

И я переступила через порог.

Доктор Валлен-Деламот провел меня в уютную гостиную, выдержанную в милом лавандовом цвете, и распорядился, чтобы нам принесли чай.

— Понравился ли вам наш город, мадемуазель? — спросил он, когда я удобно устроилась на маленьком диванчике у окна.

— Я еще не успела толком с ним познакомиться, — улыбнулась я. — Но я не сомневаюсь, что он мне понравится. Здесь много зелени и цветов. Пожалуй, даже больше, чем в столице.

— Насколько я понял, вы окончили медицинский факультет Королевского университета Альтевии? — мне показалось, что в его взгляде промелькнуло нечто похожее на уважение.

— Да, медицинский немагический факультет, — я голосом выделила именно второе определение.

Потому что я не сомневалась, что сам он окончил куда более престижный факультет магической медицины.

— Не знал, что туда принимают женщин. Когда я сам учился в университете, ни одной особы слабого пола на обоих медицинских факультетах не было. Да и на других факультетах, куда более подходящих для женщин, их было очень мало.

Меня покоробило в его высказываниях и упоминание слабого пола и то, что он делил факультеты на подходящие и не подходящие для нас. Похоже, мужской шовинизм не обошел стороной и его. И это было ужасно обидно, потому что сначала он показался мне весьма приятным человеком.

— О, прошу вас, не обижайтесь! — тут же воскликнул он. — Я вовсе не имел в виду ничего такого! Напротив, я рад, что женщины имеют сейчас больше прав, чем прежде. А мое замечание связано лишь с тем, что профессию врача я полагаю слишком тяжелой. И тот факт, что свою карьеру вы начинаете в Тирелисе, всё лишь осложняет. Здешнее общество куда более консервативно, чем столичное.

А вот с этим я мысленно согласилась. Я уже и сама осознала это в полной мере. Но вслух сказала другое:

— Поверьте, сударь, я столкнулась с дискриминацией уже в университете. Так что мне не привыкать.

Доктор улыбнулся.

— Осмелюсь предположить, что дело было в декане Уилкинсе? Я помню, как он говорил, что он оставит свой пост, как только первая женщина станет студенткой его факультета.

Я подтвердила:

— Да, именно в нём. Кстати, свой пост он так и не оставил, но на первых курсах он яростно пытался добиться моего отчисления. Даже приходил на экзамены к другим преподавателям, чтобы задавать мне особенно каверзные вопросы.

— Вот как? Ну, что же, поздравляю, мадемуазель! Выиграть схватку с таким соперником дорогого стоит!

Мои щеки вспыхнули от его похвалы, но я вынуждена была покачать головой:

— Увы, месье, финальную схватку я всё-таки проиграла — на своем экзамене он так и не поставил мне отличную отметку, хотя я ни разу не ошиблась. И это стоило мне золотой медали.

— Ого! Так вы окончили университет с медалью? — восхитился мой собеседник. — Тогда позвольте вас спросить — почему в качестве места службы вы выбрали именно Тирелис? Ведь лучшие выпускники при распределении имеют право выбора? Неужели вы сами не захотели остаться в столице?

Я едва не закусила губу, чтобы не расплакаться. Обида, нанесенная мне на торжественном собрании по случаю вручения дипломов и распределения выпускников, занозой сидела в сердце.

— Да, как обладательница серебряной медали я должна была делать выбор второй по счету. Но месье Уилкинс пропустил меня и назвал мое имя самым последним, когда из всех возможных мест остался лишь этот город. А когда я попыталась возмутиться, он сказал, что все столичные больницы отказались принимать в свой штат женщину.

— И он, должно быть, не упомянул о том, что в Тирелисе о том, что вы женщина, не знали вовсе? — догадался доктор.

Я сокрушенно вздохнула. Всё было именно так. Тогда я была рада хотя бы тому, что хоть где-то меня принять согласились. И ехала в провинцию с большой надеждой.

Наш разговор прервался, потому что горничная принесла чай с пирожными и конфетами. Пирожные выглядели так аппетитно, что мое настроение сразу улучшилось.

Но приступить к чаепитию мы не успели. Потому что колокольчик на дверях снова зазвонил.

— Сьюзен, напомните посетителям, что у меня сегодня не приемный день.

Девушка удалилась, но вместо того, чтобы выполнить поручение хозяина, она всё-таки впустила кого-то в дом, потому что после того, как она закрыла двери, мы услышали тяжелые, явно не женские шаги в коридоре.

— Простите, Деламот, что врываюсь к вам без предупреждения, но…

Застывший на пороге комнаты герцог Лавальер увидел меня и удивленно хмыкнул.

Хозяин тут же поднялся.

— Рад приветствовать вас, ваша светлость! Вы же знаете, что вы для меня желанный гость в любое время! Кажется, вы знакомы с мадемуазель Эстре? Сьюзен, принесите чашку для господина герцога!

Гость отвесил мне церемонный поклон и расположился в кресле по другую сторону от небольшого столика, на котором стояли чайник, чашки и десерты.

Возможно, герцог приехал по важному делу, но я не собиралась вскакивать и уходить, давая возможность им поговорить. Я приехала сюда первой. А доктор явно никого не ждал.

— Надеюсь, Деламот, вы объяснили мадемуазель, почему ей стоит вернуться в столицу? — довольно невежливо вдруг спросил Лавальер.

Он обращался к хозяину, но за того ответила я.

— А вы знаете, ваша светлость, я сегодня, кажется, поняла, почему проблема отсутствия доктора в городской больнице Тирелиса вас ничуть не беспокоит! Потому что у вашей семьи, равно как и у других здешних знатных семей, есть свой врач, к услугам которого не могут прибегнуть простые горожане. Разве не так?

И я посмотрела на Валлена-Деламота. И он смутился и развел руками.

А герцог сказал:

— Вы же знаете, мадемуазель, что по закону врач-маг не имеет право оказывать медицинские услуги тем, в ком нет магии.

Да, я это знала. Это запрещал Магический кодекс Эларии. Запрет был направлен на то, чтобы не допускать нерациональной траты магической энергии таких специалистов.

— И вам кажется это справедливым? — возмутилась я. — По-вашему врач-маг должен смотреть, как умирает ребенок, нуждающийся в его помощи, и не иметь возможности ему помочь лишь потому, что это запрещает закон?

Но на этот вопрос ответил не герцог, а хозяин дома.

— Таков закон, мадемуазель, — печально вздохнул доктор Валлен-Деламот. — Вы же знаете, магия имеет свойство расходоваться слишком быстро. И если доктор-маг растратит ее на простых людей, он не сможет помочь тем, кому без его помощи точно не обойтись. И не забывайте — у вас самой как у врача тоже есть ограничения.

О да, это я тоже прекрасно знала! Все врачи в Эларии делились на две категории: врачи-маги, которые имели особые способности и учились на факультете магической медицины, и простые врачи, которые, как и я, окончили обычный медицинский факультет. Врачи первой категории имели право лечить людей с магическим даром и не имели права тратить свою энергию на людей без такого дара. А врачи второй категории, напротив, не имели права лечить магов, ибо своими действиями могли навредить их дару.

И всё это казалось мне ужасно несправедливым. Но, к сожалению, моего мнения по этому вопросу никто не спрашивал. А общество просто воспринимало это как данность.

— Мне кажется, мадемуазель Эстре, — усмехнулся его светлость, — я понял, почему вы оказались именно в Тирелисе. Наверняка женщину со столь прогрессивными взглядами не захотела принять ни одна столичная больница.

Я невольно сжала кулаки. Слышать это было особенно обидно именно потому, что он был прав. Да, когда я училась в университете, я тоже не считала нужным умалчивать о том, что я думала по этому вопросу. Я считала, что Магический кодекс нуждался в улучшении и надеялась, что рано или поздно это произойдет.

— А вот здесь, ваша светлость, я позволю себе с вами не согласиться, — вдруг сказал доктор Валлен-Деламот. — Я полагаю, что нам повезло, что в нашей городской больнице наконец-то появился врач. И мне почему-то кажется, что у барышни с таким характером, как у мадемуазель Эстре, есть шанс добиться тут успеха.

Герцог Лавальер в ответ на это лишь недоверчиво хмыкнул.

— Была рада познакомиться с вами, господин доктор, — сказала я, поднимаясь. А потом сухо кивнула герцогу и направилась к дверям.

Хозяин, оставив своего высокого гостя, проводил меня до крыльца.

— Надеюсь, мадемуазель Эстре, небольшое расхождение в наших взглядах на магические законы Элларии не помешает нам быть добрыми коллегами? — спросил он, пожимая мне руку.

Я заверила его, что тоже на это надеюсь. Несмотря на свои консервативные взгляды, он показался мне неплохим человеком.

А вот позицию герцога Лавальера мне понять мне было трудно. В своей провинции он обладал большой властью и как раз мог бы что-то изменить. В Тирелисе не было врача, но вместо того, чтобы обрадоваться моему прибытию, он решил добиться моего возвращения в столицу. Если я действительно уеду в Альтевию, кому от этого станет лучше?

Я забралась в экипаж, и мы с месье Бернаром поспешили в Ратушу.

 Там меня уже ждали. Месье Парис протянул мне платежную ведомость, в которой я должна была расписаться. Я убедилась, что сумма в ней указана верно, и получила причитавшиеся мне сто пятьдесят эренов.

— Я хотела бы получить аванс и для месье и мадам Бернар, — заявила я, убрав свои деньги в ридикюль. — А еще — обсудить с господином мэром вопрос ремонта больницы.

— Боюсь, мадемуазель Эстре, что месье Трюшо сейчас занят, — проблеял секретарь.

— Ничего страшного, — улыбнулась я и села на стоявшую у стены лавку, — я подожду.

Выделять для посещения Ратуши еще один день я не собиралась. У меня было слишком много дел в больнице.

Месье Парис вздохнул и скрылся в кабинете мэра. А через пару минут вышел оттуда и сказал, что господин мэр меня всё-таки примет.

— Приятно знать, что вы уже обустроились на новом месте, мадемуазель! — месье Трюшо изо всех сил пытался улыбнуться, но получилось это у него не слишком хорошо. — Надеюсь, вы уже получили компенсацию дорожных расходов и аванс?

— Да, благодарю вас! Но надеюсь, вы не откажетесь выдать мне деньги и для Бернаров, которые работают в моей больнице.

— Но больница еще не начала работать, — возразил он.

— Разумеется, месье! — согласилась я. — Потому что невозможно принимать пациентов в здании, которое является опасным. Его крыша протекает — я видела на потолке моей комнаты следы дождя — и грозит обрушиться от первого же сильного порыва ветра. Поэтому я буду вам крайне признательна, если вы позаботитесь об ее ремонте.

Теперь вздохнул уже и сам господин мэр.

— Стоит ли вам беспокоиться об этом, мадемуазель? Возможно, уже через месяц вы покинете Тирелис.

Не очень-то вежливо с его стороны было напоминать мне об этом, но я решила не обращать на это внимание.

— Да, но больница-то тут останется, правда? И будет просто отлично, если к приезду другого доктора она будет в рабочем состоянии.

На это возразить ему было нечего, и он пообещал мне, что примет решение о выделении средств на ремонт в самое ближайшее время.

А вот выдать двадцать эренов для четы Бернар он распорядился незамедлительно, и я, довольная тем, что решила хотя бы этот вопрос, вышла на улицу. И как раз вовремя, потому что услышала истошный крик.

На другой стороне площади у груженой телеги сломалась задняя ось. Повозка наклонилась и придавила своим весом одного из грузчиков. Нога его, судя по его почти безумному крику, оказалась раздроблена.

И уже через пару мгновений и повозку, и грузчика скрыла от меня толпа. Я сбежала с крыльца, пересекла площадь и попыталась пробиться через плотно стоявший вокруг пострадавшего народ.

— Пропустите меня! Я доктор!

Зеваки расступились и теперь уже изумленно смотрели не на раненого, а на меня. Кажется, они тоже не собирались верить тому, что я была врачом.

К тому времени, как я пробилась к раненому мужчине, его уже вытащили из-под телеги. У него была раздроблена нога, и когда кто-то из его знакомых дотронулся до нее, он снова закричал от боли.

— Осторожнее! — крикнула и я. — Мне нужно осмотреть рану!

Но и сам мужчина, и его товарищи вдруг протестующе зашумели.

— Простите, госпожа, но вам нечего тут делать, — сказал мне какой-то старик, что стоял поблизости. — Мы уже послали мальчишку за доктором Руже.

Это еще что за новости? О каком докторе он говорил? Разве в Тирелисе вообще был доктор?

Про месье Деламота я помнила. Но он, как бы ужасно это ни звучало, не имел права помочь этому несчастному человеку.

— Доктор Руже работал в нашей больнице до вас, — пояснил мне подошедший ко мне месье Бернар.

— До меня? — изумилась я. — Но разве прежний доктор не уехал?

— Нет, мадемуазель, — покачал головой мой кучер. — Доктор Руже просто оставил службу, когда после смерти своего дядюшки получил наследство. Он живет сейчас неподалеку от Ратушной площади. И до сих пор практикует.

Так вот оно что! Значит, доктор здесь всё-таки был! Только он работал не в городской больнице, а занимался частной практикой. Вот только почему-то никто не посчитал нужным мне об этом сообщить.

А толпа, между тем, с куда большим почтением, чем передо мной, расступилась перед тучным мужчиной средних лет. У него были рыжие волосы, рыжие усы и рыжие бакенбарды. А на мясистом носу прочно сидели круглые очки.
Он, крякнув, присел на корточки перед раненым грузчиком и, пощупав его ногу, вынес вердикт:

— Придется ампутировать.

— Ампутировать? — возмутилась я. — Но вы даже толком его не осмотрели!

Доктор Руже бросил на меня хмурый взгляд.

— Доктор здесь я, мадемуазель, — недовольно откликнулся он.

А потом велел приятелям пострадавшего отнести того к себе домой.

— Но я тоже доктор! — запротестовала я. — Доктор Эстре. И будет лучше, если вы доставите раненого в городскую больницу. Возможно, вы правы, и ногу придется ампутировать, но если есть шанс ее спасти, то почему бы им не воспользоваться?

Когда во время учебы в университете я проходила практику в столичной больнице, у меня был подобный случай. И мне удалось спасти ногу пациента, сложив раздробленные кости. Да, он навсегда остался хромым, но сохранил способность передвигаться на двух ногах. Разве не стоило попытаться и в этот раз?

Грузчики растерянно переглянулись. Я понимала их сомнения. Доктор Руже был им хорошо знаком, а меня они видели в первый раз. И я посмотрела на самого доктора, надеясь, что он сам предпочтет переложить ответственность за пациента на меня. Но он почему-то заупрямился.

— С какой стати мы станем слушать какую-то девчонку?

Сказав это, он не без труда поднялся и зашагал прочь. Должно быть, к своему дому.

— Экипаж нашей больницы здесь, на площади! — еще пыталась воззвать я к голосу разума раненого.

Но он уже принял решение, и его товарищи понесли его вслед за доктором. И значительная часть толпы потянулась в ту же сторону.

А вместе с толпой пошла и я. Я даже самой себе не могла объяснить, зачем я сделала это. Мне недвусмысленно указали, что не нуждаются в моих услугах. Но я давала клятву врача и понимала, что доктору Руже во время операции могла потребоваться моя помощь.

Дом доктора и в самом деле оказался в двух шагах от Ратушной площади, и уже через несколько минут мы вошли в чистый и красивый двор. А вот в свой дом месте Руже пациентов пускать, кажется, не считал нужным, потому что грузчикам он указал на постройку, больше похожую на сарай.

— Несите его туда и положите на стол.

Я предложила доктору ассистировать ему, но он снова отмахнулся от меня как от назойливой мухи. А вскоре я поняла, что ассистент у него был. Субтильный мужчина уже суетился в том самом сарае, готовя нужные инструменты.

Я была уверена, что доктор прогонит толпу со двора, но он посчитал, что в этом нет необходимости. Конечно, внутрь сарая нас не пустили, но оставили право понаблюдать за процессом через большое окно.

Раненого привязали к столу. Доктор надел не слишком чистый халат, вымыл руки и взял пилу. А его ассистент, меж тем, велел больному закусить какую-то палку.

И снова я не выдержала и закричала:

— Ему нужна анестезия! В больнице есть средство для лишения чувствительности! Позвольте мне его привезти! Это займет не больше получаса.

Доктор Руже хмыкнул:

— Это мужчина, мадемуазель! Он сможет вытерпеть боль. А палка не позволит ему откусить себе язык и распределит боль по всему телу, так ему будет легче вынести ее.

Он объяснял это не столько мне, сколько остальным зрителям. Он вел себя так, как ведут актеры на сцене.

А потом начался кошмар. Кровь при первом вгрызании пилы в тело брызнула во все стороны, и доктор поморщился, когда она попала и на стекла его очков. Пациент издал протяжный стон, дернулся и вдруг замер. Толпа охнула, и особо чувствительные зрители отвернулись от окна. А одну из женщин тут же стошнило.

Публика не сразу поняла, что произошло. И только когда Руже отложил пилу и отошел от стола, кто-то выдохнул:

— Он что, умер?

— Да, — горько сказала я. — Он умер от болевого шока.

И когда доктор Руже вышел из сарая и наткнулся на мой обвиняющий взгляд, он развел руками:

— Никто не мог предугадать, что у него окажется слабое сердце. Он казался вполне здоровым мужчиной.

— Но если бы вы позволили мне вам помочь…

— Запомните, мадемуазель, — назидательно заявил он, — мы не можем спасти всех! Впрочем, если вы действительно врач, вы и сами должны это знать.

И он скрылся в доме, оставив своего помощника разбираться с телом и зрителями.

Мы с месье Бернаром вернулись на Ратушную площадь к нашему экипажу. И когда мы поехали в больницу, мой кучер вдруг спросил:

— А вы и в самом деле могли ему помочь, мадемуазель?

— Не знаю, — не стала я врать.

Пусть это был не мой пациент, но чувствовала я себя отвратительно — словно помешала совершиться какому-то злу, которое могла предотвратить. И кажется, месье Бернар почувствовал это.

— Не вините себя, мадемуазель, — сказал он, когда мы добрались до больницы.

А потом протянул мне руку и помог выйти из экипажа, чего прежде не сделал ни у дома Валлен-Деламота, ни у Ратуши. Мне показалось, что с его стороны это тоже был жест поддержки. И я была ему за это благодарна.

На обед у нас была запеченная рыба с овощами — надо признать, очень вкусная. Мадам Бернар, необычайно довольная тем, что им с мужем снова стали платить жалованье, старалась изо всех сил показать себя радушной хозяйкой. И в отличие от завтрака, во время обеда мы уже не молчали.

Должно быть, месье Бернар рассказал ей о том, что случилось с раненым грузчиком, потому что она завела разговор и о докторе Руже.

— Так-то человек он неплохой, мадемуазель. Да, порой бывает грубоват, но уж такой у него характер. И он вам правильно сказал — помочь всем, увы, нельзя.

Они работали вместе несколько лет, и я ничуть не удивилась тому, что она встала на его сторону. Он невольно заразил своих помощников той циничностью, которая была свойственна ему самому. Возможно, если я проработаю в больнице столько, сколько проработал он, я тоже начну относиться к своим пациентам так же, но я всё-таки надеялась, что мне удастся сохранить в себе те качества, которые были у меня сейчас.

— У доктора Руже были ассистенты? — спросила я, вспомнив мужчину, который помогал ему во время операции.

— Да, месье Хейли. Мы с Климентом, — тут мадам Бернар посмотрела на мужа, — уж точно не смогли бы присутствовать в операционной. Помню, однажды, когда Хейли уехал в столицу за лекарствами, доктор потребовал, чтобы инструменты, когда он стал резать больного, ему подавала я. Так я не выдержала там и пяти минут, лишилась чувств да так и пролежала на полу, пока операция не закончилась.

— Значит, в штате больницы есть должность ассистента? — этот вопрос был для меня очень важным.

— Помощника врача, мадемуазель, — уточнила мадам Бернар.

Это было просто замечательно! Оставалось только этого помощника найти.

— А местная газета в Тирелисе есть? Я хотела бы подать объявление о вакансии в нашей больнице.

— Газета есть, мадемуазель, — кивнул месье Бернар. — Только найти помощника вам будет не так-то просто. В городе нет никого, кроме самого Хейли, кто имел бы такой опыт.

— А может быть, сам месье Хейли захочет вернуться сюда? — предположила я.

Но супруги посмотрели на меня с улыбками, которые заставили меня покраснеть.

— Не думаю, мадемуазель, что он захочет променять Руже на вас. Не обижайтесь, пожалуйста, но весь город думает, что вы не продержитесь тут и пары недель. Утром я ходила на рынок и слышала, что говорят там люди. Никто не верит, что женщина могла учиться в университете. Видите ли, в Тирелисе девочек не берут даже в школу. Я слыхала, что в столице для них есть специальные школы, но до нас такое еще не дошло.

— Не берут даже в школы? — изумилась я. Да, с женским образованием в Эларии были определенные сложности, но я была уверена, что хотя бы начальные школы были доступны всем. — Но как же они учатся?

— В богатых семьях нанимают частных учителей, а девочкам из бедных семей учиться ни к чему вовсе, — сказала мадам Бернар.

А месье Бернар добавил:

— Пару лет назад господин мэр согласился открыть в школе класс для девочек, но желающих учиться набралось так мало, что от этой затеи пришлось отказаться.

Для меня это было немыслимо. Я всегда тянулась к знаниям и думала, что к этому же стремятся и другие. Впрочем, сейчас мне следовало думать не о школе, а о своей больнице.

Поэтому после обеда я отправилась в редакцию «Вестника Тирелиса». Это было неподалеку, так что я решила прогуляться пешком. Но скоро пожалела об этом. Потому что моя персона вызывала у местного населения такой большой интерес, что я чувствовала себя диковинной заморской зверушкой, которую водили по городу на потеху публике.

Мой наряд отнюдь не был роскошным, но мода Альтевии сильно отличалась от здешней, и даже мое скоромное столичное платье для бедной рабочей окраины, должно быть, казалось слишком странным.

Редакция газеты состояла всего из одного человека, который сидел в маленьком кабинете. Еще с коридора я услышала звук печатной машинки, из-за которого мой стук в дверь оказался услышан лишь со второго раза.
Я поздоровалась и назвала себя. Редактор, месье Дин —мужчина лет сорока, в очках и с торчащим из-за левого уха карандашом — посмотрел на меня с куда большим интересом, чем когда я только вошла. Я протянула ему листок с текстом объявления, и он внимательно его изучил.

— Значит, мадемуазель Эстре, вам нужен помощник? — зачем-то уточнил он, хотя это было четко написано в объявлении. — Крепкий мужчина, не боящийся вида крови и не чувствительный к запахам лекарственных средств? Хотел бы ошибаться, мадемуазель, но мне кажется, шансов найти такого человека в Тирелисе не так много. Крепкие мужчины тут заняты совсем на других работах.

Он не уточнил этого, но я поняла, на что еще он намекал — на то, что ни один мужчина в здравом рассудке не согласится оставить свою работу, чтобы ввязаться в столь сомнительную авантюру, как помощь женщине-врачу. Но я всё-таки надеялась, что он ошибается. Я заплатила за объявление, и месье Дин заверил меня, что оно выйдет в ближайшем выпуске.

А когда я вернулась в больницу, у мадам Бернар была для меня отличная новость.

— Невестка моей кузины вот-вот должна разрешиться от бремени. Вы же не откажетесь принять у нее роды, мадемуазель? — тут она вдруг посмотрела на меня с каким-то обидным сомнением. — Вас ведь учили этому в ваших университетах?

Весь следующий день мы посвятили приведению в порядок трех комнат больницы. Хотя мадам Бернар заявила мне, что ее кузина ни за что не допустит, чтобы роды ее невестки прошли именно тут.

— Испокон веков, мадемуазель, — назидательно сказала она, — женщины рожали дома. Виданное ли дело находиться в чужом месте в столь важный момент? Уж не знаю, как там принято у вас в столицах, но здесь я попрошу вас навестить Агнешку на дому.

Я не стала с ней спорить, решив, что к первой своей пациентке я вполне могу прийти и на дом. Но это вовсе не отменяло необходимости подготовить помещения для приема пациентов в самой больнице.

Прежде всего мы просто убрали пыль и паутину, намыли окна, мебель и полы. В комнатах сразу стало светлее и уютнее. Но этого было мало.

— А теперь мы должны вымыть всё еще раз — только теперь уже с хлоркой! — сказала я.

— Вот еще! — попыталась воспротивиться мадам Бернар. — Тут и без того чисто! Чай, не королевский дворец!

— В больнице должно быть чище, чем в королевском дворце! Потому что от чистоты тоже зависят жизни людей.

Об этой теории я впервые услышала на лекции главного врача одной из городских больниц Альтевии, которая проходила у нас в университете и надела много шума. Большинство наших педагогов высказанное им предположение подвергли сомнению, а вот я почему-то сразу поверила ему. Мне показалось, что тот факт, что смертность в его больнице была значительно ниже, чем в других, служил убедительным доказательством его правоты.

— А все медицинские инструменты, халаты, фартуки, бинты и постельное белье должны подвергаться горячей обработке, — добавила я, стараясь не обращать внимания на недовольную мину на лице моей помощницы. — И каждый раз, прежде чем войти в смотровой кабинет или в палату, нужно будет тщательно мыть руки.

— Неужто это в самом деле так важно? — подивилась она.

— Очень важно!

Но я не была уверена, что она мне поверила. Впрочем, это было не так важно — лишь бы она делала то, что должна.

— Знали бы вы, сколько людей умирают после операции именно из-за того, что им в рану попала какая-то зараза! А сколько рожениц умирают от послеродовой горячки!

А вот эта фраза вызвала у мадам Бернар заметное сочувствие, и она закивала головой.

— Ох, и правда, мадемуазель! Да взять хоть ту же Агнешку — она уже вторая невестка моей кузины. Первая-то как раз померла во время родов.

Первая комната служила смотровым кабинетом, вторая — операционной, а третья — палатой для тех пациентов, которые вынуждены будут провести в больнице некоторое время. Мы привели в порядок и коридор, и крыльцо.

Теперь меня удручало лишь отсутствие пациентов, потому что ходить по пустым комнатам, зная, как много в городе тех, кто нуждался в нашей помощи, было очень обидно.

— Не расстраивайтесь, мадемуазель, — пытался подбодрить меня Климент Бернар, — даже если к нам в больницу вовсе никто не обратится, жалованье вам платить не перестанут.

Он не понимал, что дело было вовсе не в жалованье. Что в медицину меня привело, прежде всего, желание быть полезной людям.

Но вместе с тем я сильно сомневалась, что герцог Лавальер и месье Трюшо захотят тратить деньги на содержание больницы, которая оказалась никому не нужна. Они просто закроют ее, как когда-то в школе закрыли класс для девочек.

В столе смотрового кабинета я нашла толстую книгу для записей. В нее доктор Руже заносил сведения обо всех своих пациентах. Я внимательно изучила несколько страниц. Судя по ним, в больницу каждый день обращались не один-два, а не меньше пяти больных.

Но точность этой статистики была быстро поставлена под сомнение.

— Иной раз доктор Руже, — хитро подмигнул мне месье Бернар, — вписывал туда тех, кто вовсе никогда к нему не обращался. Он говорил, что так результаты наших трудов будут более убедительными. Так почему бы вам, мадемуазель, не поступать так же, как он?

Но я не готова была заниматься приписками. Да даже если бы я и согласилась на это, то для того, чтобы что-то приписать, нам нужны были хоть какие-то пациенты. Не могла же я придумать их всех?

На следующий день мы снова провели влажную уборку всех помещений, хотя мадам Бернар и пробовала убедить меня, что это ни к чему.

— На вашем месте, мадемуазель, я не ждала бы, что кто-то к нам придет. Даже в столице, поди, мало кто решится довериться доктору-женщине. Так чего уж говорить про нашу глушь?

— Но если вдруг кто-то придет, мы должны быть к этому готовы, — возразила я.

Хотя моя надежда тоже была к угасанию. И потому когда на обочине дороги напротив нашей больницы остановился добротный экипаж, я решила, что какой-то проезжий просто заблудился и решил спросить у нас дорогу.

Месье Бернар вышел на улицу. А через несколько мгновений торопливо вернулся назад.

— К вам больной, мадемуазель! — прокричал он.

Я надела белый передник, заправила волосы под чепец и тщательно вымыла руки. Ассистента у меня по-прежнему не было — никто так и не откликнулся на мое объявление — так что рассчитывать при осмотре я могла только на себя.

— Пожалуйста, проходите! — я выскочила в коридор, чтобы встретить высокого и грузного мужчину, который как раз с грохотом распахнул входную дверь.

Тот окинул меня внимательным взглядом и поморщился:

— Да что же тут за город-то такой? Неужели здесь нет ни одного нормального врача?

Одежда на мужчине была не просто добротная, а даже с претензией на шик: сюртук из хорошей шерсти, жилет, в карман которого вела золотая цепочка от часов, начищенные до блеска сапоги.

Я сразу подумала, что это не простой горожанин, а скорее зажиточный торговец, которому нравится подчеркивать свою состоятельность и который привык к тому, чтобы люди с ним считались.

— Добрый день, месье! — сказала я, сделав вид, что не услышала его грубоватых слов. — Что с вами случилось?

У него на лице снова появилась кислая мина, и мне показалось, что морщился он не только от того, что врач, к которому он приехал, оказался женщиной.

— У вас болят зубы, месье?

— И зубы тоже, эм… мадам?

— Мадемуазель Эстре, — поправила я. — Прошу вас, проходите!

Он подумал пару секунд, но потом всё-таки двинулся в указанном направлении. И это была уже пусть маленькая, но победа. По крайней мере, он не сбежал, увидев меня.

Я усадила его на стул возле стола, а сама села напротив.

— Назовите ваше имя, месье, — попросила я, открывая регистрационную книгу. Наконец-то у меня появилась возможность сделать первую запись!

— Амбуаз Кендал, — сказал он и не без гордости добавил: — владелец пушной лавки, что на Ратушной площади.

Вот как? Если он местный житель, не стесненный в средствах, и его лавка находится неподалеку от дома доктора Руже, то почему он оказался здесь?

Впрочем, глупо было бы задавать ему этот вопрос. Я вписала его имя в книгу и подняла на него взгляд.

— Подтверждаете ли вы, месье Кендал, что у вас отсутствуют магические способности, которые могли бы помешать вам получить медицинскую помощь в городской больнице?

Это был обязательный для первичного приема вопрос.

— Подтверждаю! — кивнул он и послушно расписался там, где я указала. — Надеюсь, это всё, что вы хотите знать? Потому что ровно то же самое я уже говорил доктору Руже не далее, как полчаса назад.

Я сразу помрачнела. Значит, он всё-таки был у доктора Руже! Именно туда он и предпочел обратиться в первую очередь! И сейчас во мне говорила не только обида. Тот факт, что прием у моего конкурента мужчину не удовлетворил, был настораживающим.

— Значит, вы были на приеме у месье Руже? И что же? Он не смог вам помочь?

Глаза мужчины сузились, и в них сверкнула ярость.

— Вообразите себе, мадемуазель, что этот идиот вздумал советовать мне есть лук, квашеную капусту и натирать десны солью. Он решил, что моя болезнь связана с плохим питанием! Нет, вы можете себе это представить? — его голос загрохотал на всю комнату. — Плохое питание! У меня!

Он явно чувствовал себя оскорбленным подобным предположением. А я уже начала догадываться, что за болезнь была у моего первого пациента. И, как бы мне ни хотелось этого признавать, но, кажется, доктор Руже поставил совершенно правильный диагноз и дал именно те рекомендации, которые дала бы я сама.

— Расскажите мне для начала, что именно вас беспокоит, месье Кендал!

Он кивнул и оскалился, показав мне распухшие десна.

— У меня кровоточат десны, мадемуазель. И шатаются зубы. А еще я стал быстро слабеть, и мне трудно целый день стоять на ногах. Ох, а порой кровь течет и из носа.

Да, это было именно то, что я и предположила. И не только я, но и доктор Руже. Вот только мой коллега не учел особенностей характера своего пациента.

— У вас цинга, месье Кендал, — без обиняков заявила я.

Он посмотрел на меня, нахмурившись.

— И вы туда же, мадемуазель! — в его голосе звучала обида. — Руже сказал, что это болезнь моряков и бедняков. Но я не моряк! И разве я похож на бедняка?

— Нет, месье, — торопливо заверила его я, — ничуть не похожи! Но, может быть, вы недавно были на севере, в краю вечных льдов?

Я подумала об этом, когда вспомнила о пушной лавке. Самая дорогая пушнина привозилась как раз с севера. И разве не могло быть так, что он ездил за ней сам?

— Да, мадемуазель, — теперь он смотрел на меня ошарашенно, — я приехал оттуда лишь неделю назад, проведя там почти три месяца.

— И разумеется, вы не ели там свежих овощей и фруктов, — предположила я.

— Конечно, нет, мадемуазель, — ухмыльнулся он, — откуда бы им там взяться? Но если вы думаете, что моя болезнь произошла именно из-за этого, то почему же тогда не болеют ею те охотники и оленеводы, что живут там круглый год?

— Возможно, они едят там то, чего не ели вы? Например, сырое мясо или местные ягоды?

Я читала об этом в одной интересной книге из университетской библиотеки. И теперь весьма кстати вспомнила об этом.

— Вы не поверите, мадемуазель, но они не только едят сырое мясо, но и пьют свежую кровь животных, — его передернуло от отвращения. — А ягоды, которые там растут, настолько кислы, что есть их просто невозможно!

— Вот вам и ответ, месье Кендал! Если вы поедете на север снова, вам стоит совсем по-другому отнестись к еде местных жителей. А пока же я могу посоветовать вам то же, что и месье Руже.

Он обиженно засопел:

— Квашеную капусту и лук пристало есть разве что моим работникам. А в своем доме ставить такое на стол я не собираюсь!

Кажется, он был тем еще снобом! Впрочем, я знала рецепт, который наверняка должен был ему понравиться.

— О, это совсем не обязательно, месье! — улыбнулась я. — Вместо этого можно есть лимоны и апельсины. Правда, здесь, в Тирелисе, они слишком дороги.

— Дороги? — он, наконец, тоже расплылся в довольной улыбке. — Уверяю вас, мадемуазель, что это вовсе не проблема! Я сегодня же велю экономке их закупить!

— И добавляйте в чай шиповник и барбарис! — добавила я, когда он уже поднялся со стула.

Он поблагодарил меня за советы и вышел из кабинета. А через секунду я услышала, как он сказал кому-то (должно быть, мадам Бернар), что «мадемуазель-то разбирается в своем деле не в пример мяснику Руже».

И хотя мне были приятны эти слова, на самом деле я ведь по сути повторила именно то, что сказал месье Кендалу и мой конкурент, и лишь совсем чуть-чуть дополнила его рекомендации.

Агнешка оказалась молодой и красивой женщиной. Но она была так напугана предстоящими родами, что лицо ее то и дело искажала гримаса страха. И она смотрела на меня с такой опаской, что я занервничала и сама.

Но тут же строго велела себе взять себя в руки. Я не кисейная барышня, я врач. И я должна внушать пациентам уверенность. Если я буду сомневаться в себе сама, то чего я могу требовать от них?

— Всё будет хорошо, мадам Маре, — улыбнулась я ей.

Но мой показной оптимизм ничуть ее не успокоил. И когда я вышла из комнаты, в которой она лежала, чтобы распорядиться насчет теплой воды, я услышала, как она тихо сказала свекрови:

— А может быть, всё же позвать доктора Руже?

Слышать это было обидно. Но я прекрасно понимала, что я сама пока не сделала еще ничего, чтобы повлиять на общественное мнение. Да, я помогла месье Кендалу, но кто об этом знал?

— Не обращайте внимания на ее слова, — сказала мне мадам Бернар, которая тоже их слышала. — Она просто трусиха, каких поискать. Хотя еще три дня назад она сама же попросила меня поговорить именно с вами. Дело в том, что доктор Руже принимал роды у первой жены моего племянника. И не смог спасти ни ее, ни малыша. Нет-нет, я его ни в чём не обвиняю. Тем более, что он подключился к делу только после того, как на протяжении нескольких часов роды пыталась принять повитуха. Нельзя знать заранее, как оно всё повернется.

Это я понимала и сама. Многое будет зависеть от того, в каком именно положении находится плод. И от состояния здоровья самой роженицы. А в первую очередь, разумеется, от Божьей помощи.

Я надеялась, что если роды у Агнешки пройдут хорошо, то это поможет мне приобрести известной хотя бы у женской половины местного общества.

— Значит, в Тирелисе есть повитуха? — спросила я, когда мы с мадам Бернар ждали на кухне, пока вода на плите нагреется до нужной температуры.

— Есть, разумеется, — кивнула она. — Хорошая женщина, с большим опытом. Только бывают случаи, когда никакой опыт не может помочь. Тогда был как раз такой.

— А почему же вы не позвали ее на этот раз?

Мне совсем не понравилось, как мадам Бернар отвела взгляд.

— Она сказала, что ребенок лежит как-то не так. И что лучше бы нам обратиться к доктору.

Я почувствовала, как на лбу у меня выступили капли холодного пота. Этот случай, который при благоприятном исходе мог привести ко мне новых пациентов, при неблагоприятном мог окончательно меня погубить. И если для доктора Руже с учетом его многолетней практики летальный случай вполне вписывался в допустимый процент, то для начинающего врача он станет отметкой о профессиональной непригодности.

Я еще раз тщательно вымыла руки, убедилась, что мадам Бернар и ее кузина подготовили достаточно хорошо постиранных кусков ткани, и вошла в комнату роженицы.

Но пальпация живота Агнешки, которую я провела, не подтвердила слова повитухи. Ошиблась ли она или просто не захотела брать на себя ответственность за жизнь еще одной женщины из этой семьи, помня, как печально закончились роды у другой невестки мадам Маре? Этого я не знала. Да и думать об этом теперь, когда у роженицы уже отошли воды, было бессмысленно. Я лишь надеялась, что смогу помочь малышу появиться на свет.

Я попросила мадам Бернар положить под таз Агнешки обернутую чистой тканью подушку.

Я знала, что первые роды у женщины часто оказываются довольно продолжительными и трудными, и всё равно оказалась не готова к тому, что это продлится больше десяти часов.

Схватки сначала были слабыми, но становились всё сильней и сильней. У обессиленной, мокрой от пота Агнешки уже не осталось голоса для крика, когда, наконец, мы увидели головку малыша. Он выходил из тела матери именно так, как должен был выходить. Теперь мне нужно было сделать всё так, нас учили.

Во время практики в университете я много раз присутствовала при родах в больнице, но там я была лишь наблюдателем, а не участницей процесса. Сейчас же, когда ребенок оказался на моих руках, я испытала ни с чем не сравнимые чувства. Это было сродни чуду, и я смотрела на этого кроху, плача от счастья. Да, это был не мой ребенок, но это был первый малыш, которого я приняла как врач.

И когда он огласил комнату громким криком, я, наконец, рассмеялась. А потом перерезала и перевязала пуповину и передала малыша мадам Бернар, которая бережно укутала его мягкой тканью. Сама я же я занялась Агнешкой. Я дождалась выхода последа и убедилась, что кровотечения не было. И попросила мадам Бернар переодеть роженицу в чистую сорочку и заменить на постели белье.

В больницу я вернулась одна, потому что мадам Бернар решила остаться ночевать у кузины. Я была голодна, и мне ужасно хотелось спать, но прежде, чем лечь в постель в своей комнате, я зашла в рабочий кабинет, открыла книгу регистрации и внесла туда данные об Агнешке и ее только-только рожденном сыне. А потом долго, улыбаясь, смотрела на эту запись.

На следующее утро я проснулась поздно — только когда услышала за окном голос вернувшейся домой мадам Бернар. И когда я вышла завтракать, она заверила меня, что и ребенок, и его мать чувствуют себя хорошо, а ее кузина прислала мне несколько колец отличной колбасы. Качество колбасы я смогла оценить даже по запаху, который витал в кухне и будил аппетит.

А вот попробовать ее на вкус нам помешал подъехавший к больнице экипаж.

— Это герцог Лавальер, мадемуазель! — взволнованно сообщил мне выглянувший в окно месье Бернар.