Большие люди

Большие людиДарья Волкова

Руки делают свое привычное дело. Порядок действий всегда неизменен. Основные движения выполняются в строго определенном порядке. Варьируется лишь сила и область применения. Да и еще допускаются некоторые нюансы, которые достигаются многолетним опытом. Опытом и чутьем.

Поглаживание. Ладони скользят по коже. Никакого крема или масла. У каждого специалиста свои методы, свои привычки. Она не использует в работе никаких дополнительных добавок. Кожа к коже. Только ее руки и то, с чем они работают.

Растирание. Руки чуть горячеют. Кожа отвечает гиперемией. Это хорошо, это правильная реакция. Тело должно отвечать на воздействие. И кожная реакция - то, чего она добивается на данном этапе. Кожа становится теплой, пластичной. Теперь можно двигаться вглубь.

Разминание. Теперь надо попробовать добраться до мышц. Добиться и от них ответной реакции. Вот тут узел. Мягко, не грубо, так, чтобы то, что под руками, стало похожим на тесто, замешанное опытной стряпухой - эластичное, гладкое, без комков.

Вибрация. А вот теперь можно дать максимальную нагрузку. Когда тело хорошо прогретое, мягкое, послушное. Полностью отдается ее умелым рукам. Поколачивание, простукивание, осторожное скручивание в суставах. Чтобы проняло до самых маленьких мышечных и нервных волокон, до всех периферийных сосудов, достать до самых глубоких слоев.

А потом все в обратном порядке. Разминание. Растирание. Поглаживание.

Прижать горячие ладони к спине.

- Все, Ирина Ивановна, - Люда тяжело поднимается со стула. Последний клиент, устала просто до ломоты во всем теле. - Вы сегодня просто молодцом.

- Ой, Людочка, да я-то что! Это вы молодец! - она пытается приподняться.

- Нет, нет! Что вы, Ирина Ивановна, как в первый раз. Двадцать минут лежать как минимум. Потом обязательно попить, желательно теплого. А дверь я сама захлопну.

- Спасибо вам, Людочка, за ваши руки золотые. Как заново рождаюсь после вашего массажа. Никто так не делает.

- Привыкли уже к моим рукам просто, - привычно отшучивается Людмила. - Ну, все, до завтра. В это же время.

- До завтра, Людочка.

_________________

Неужели домой? Очередной бесконечный рабочий день, который начался в шесть утра, наконец-то завершился. Взгляд на часы. Двадцать минут девятого. Если повезет, к девяти будет дома. Хотя...

На улице метет. Зима пришла, как всегда, неожиданно. Снег лепит вторую неделю, коммунальные службы, естественно, не готовы. На дорогах черт знает что. Гололед, каша из снега, а по всему этому движутся машины, в которых водители, не успевшие перестроиться на зимний стиль вождения. Столько аварий, сколько за последние пару недель, она давно не видела.

Ее Мальвина дружелюбно подмигивает ей фарами, мелодично пищит брелок сигнализации. За тот без малого час, что она работала, синяя «Нива» превратилась в небольшой сугроб. Люда открывает дверь, достает щетку. Вполне может быть, что к девяти она домой не доберется.

Методично очищает машину, думая о своем. О том, что надо заехать на сервис к Саше, пусть проверит зажигание. Не нравится ей, как машина заводится. А впереди длинная зима, холода. Вдруг что-то случится. А без машины Люда как без рук. И без ног. И вообще - без всего.

Ее Мальвина. «Нива». Совсем не девичья машина. Но такая ей подходящая, учитывая, что Людмиле не приходится выбирать, в какие места ехать. Да и на погодные условия никто скидку не делает - клиент ждет ее в любую погоду. Поэтому ей была нужна машина повышенной проходимости. На импортный джип денег у медсестры, разумеется, нет - откуда? Даже несмотря на то, что у Люды, помимо работы на полставки в детском реабилитационном центре, имелась еще и солидная частная практика, которой она и жила, собственно. Но - не тот порядок доходов у нее, все равно.

Так и появилась у нее «Нива». К механике привыкала долго, машина глохла на каждом перекрестке. Но за четыре года Люда освоилась и теперь чувствовала себя королевой не асфальтированных проселков и засыпанных снегом дворов. И плевать на удивленные взгляды. Не привыкать.

Мальвиной же машина была названа за темно-голубой цвет. А еще за временами совершенно девичий капризный характер. Иногда Люда называла ее Маней, Манькой или Манюней.

- Ну что, Маня, поехали домой?

Автомобиль отвечает хорошо поставленным урчанием. А потом звонит телефон.

_____________________

Все началось с Голоса. Да, именно так - Голоса с большой буквы. Незнакомые голоса в трубке были для нее делом привычным. В конце концов, у нее работа такая - с людьми, для людей. И поэтому ей звонили много и часто. Но такой голос она слышала впервые. Мужской, довольно низкий, глубокий. Но дело было даже не в этом. Было в нем что-то... В голове вдруг всплыло слово - бархатный. С ним надо было разговаривать, не отвлекаясь. И она замерла, согнувшись, так и не засунув щетку под сиденье.

- Людмила Михайловна?

- Да, это я.

- Мне вас рекомендовали.

Коротко и ясно. И ничего удивительного в этом не было, ее часто рекомендовали. Репутация, годами наработанная репутация, профессионализм и порядочность.

- Ясно. Слушаю вас.

- Нужен массаж.

А ее собеседник немногословен. Жаль, очень жаль, потому что такой голос - слушать бы и слушать.

- Детский? Взрослый?

- Детский? Причем тут дети? Взрослый, разумеется.

- Хотелось бы узнать некоторые подробности.

На том конце трубки вздохнули, как ей показалось - раздраженно.

- Назначена реабилитация после травмы позвоночника.

- Травмы позвоночника? Какой именно?

- Не знаю! - нет, обладатель бархатного голоса определенно раздражен. - Я не вникал в детали.

Более чем странно.

- Но мне нужно знать некоторые детали... Какая именно область травмирована? Характер травмы? Кто назначил массаж?

- Кто-кто... Врач!

- Выписка из стационара есть?

- Разумеется.

Ну вот, уже понятнее.

- Хорошо. Могу вам предложить через две недели, например, начать пятнадцатого...

- Нет. Через две недели меня не устраивает.

Очень лаконичный человек с ней разговаривает, однако.

- К сожалению, у меня расписано все время в ближайшие дни, так что...

- Значит, я обращусь к другому специалисту. До свидания.

- Подождите!

Пауза. Что она делает?! Видимо, ее собеседник задается тем же вопросом.

- Да. В чем дело?

- Я могу вам предложить... - нет, это безумие. Она просто сдохнет при таком режиме работы! Но упорно заканчивает фразу: - время на девять часов вечера. Если это вам не слишком поздно.

- Меня устраивает.

Черт! При таком раскладе она будет добираться до дома к половине одиннадцатого. Это самоубийственное решение. Она дура!

- Адрес?

Он диктует, Люда записывает его в извлеченный из бардачка блокнот. В принципе, почти по дороге. Хоть что-то положительное есть в этой ситуации.

- Ну, тогда завтра приступим? Я буду у вас к девяти.

- Хорошо.

- Вас зовут как?

- Григорий.

- Тогда до завтра, Григорий. Расценки вам известны?

- Нет. Ну, вот завтра и расскажете.

Вот оно что. Судя по адресу, это элитный жилой комплекс «Синяя звезда». И расценки не интересуют мужчину с интересным именем Григорий и еще более интересным голосом. Значит, можно заломить максимальную цену.

Вопрос о том, сколько брать за свою работу, каждый массажист решает для себя сам, исходя из спроса на свои услуги, цен коллег по цеху и собственной потребности в деньгах. Люда могла себе позволить брать дорого - у нее было имя, репутация и обширная клиентская база. И без малейших угрызений совести задирала цену - для тех, кто мог себе это позволить. Но и для тех, кто очень нуждался в ней, в ее руках, но не мог себе позволить платить полный прайс - Люда назначала совсем иную цену. Такое постыдное по современным рыночным меркам робингудство она никогда не афишировала - это ее работа, ее деньги, ее право. Но в глубине души была уверена, что поступает правильно. Просто не может поступать иначе.

Медленно катя по заснеженным и - хоть какой-то прок от позднего возвращения домой - почти пустым улицам, Людмила размышляла. О том, какого лешего она сотворила такую глупость? И так к вечеру с ног падает от усталости. А теперь еще один поздний клиент. Нет, она точно сдохнет! Причина была одна и очевидна. Это чертов голос. Было крайне любопытно посмотреть на человека с таким голосом. Воображение рисовало банальное, но подсознательно ожидаемое - высокий рост, широкие плечи, тяжелый взгляд. Ей нравились именно такие. Люде казалось, что такой внешности хорошо бы подошел этот голос. И имя Григорий. Гриша. Симпатичное имя. Интересно, а его обладатель? Впрочем, завтра увидит.

___________________

- Люся, ты?

- Да, я, - Люда разувается, отбиваясь от стремящегося облизать ей лицо Моньки. Смешной вопрос. Ну, а кто это еще может открыть дверь их квартиры своим ключом?

- Кушать будешь? - Фаина Семеновна выглянула из кухни. - Суп с лапшой есть. Разогреть?

- Какое кушать, ба, - Мила поцеловала бабушку. - Уже поздно. Я в душ и спать.

- Ну, хоть чаю попьешь?

- Чаю можно.

- С пирогами. Я пирогов напекла, с картошкой и грибами.

Люда вздыхает. Ну что ты с ними будешь делать?!

- Тоня! - окликает бабушка свою дочь, маму Люды. - Пошли чай пить, Люська пришла.

- Ой, иду! - откликается мать из комнаты, там шумит из телевизора очередное шоу. - А я и не слышу!

_____________________

Сила воли, разумеется, пасует перед бабулиными пирогами. И Люда, плюнув на угрызения совести, берет с блюда уже третий. Ела она в последний раз на работе, часов в двенадцать.

- Ты когда кушала сегодня? - мать словно читает ее мысли.

- Да только во «Фламинго» успела перекусить, перед выходом.

- Люся, когда ты уже бросишь эту работу?! Горбатишься ведь за три копейки!

Люда вздыхает. Сто раз говорили на эту тему.

- Мам, давай не сейчас, а? Я устала...

- Именно поэтому! Кому нужна эта работа? Получаешь шиш с маслом, а полдня псу под хвост! Вот бросила бы этот «Фламинго» - и с утра бы высыпалась как белый человек, и еще пару клиентов могла бы взять - за нормальные деньги.

- Мам, - морщится Люся. - Ну, мы же это уже обсуждали... Это официальное трудоустройство, стаж, для пенсии...

- С таким режимом работы ты не доживешь до этой пенсии! Это ты сейчас молодая, здоровая! И то едва держишься! А что будет через десять лет? Да даже через пять лет работы в таком режиме? Люся, послушай мать!

- Так! - Фаина Семеновна негромко, но веско хлопает ладонью по столу. - Нашли время такие разговоры разговаривать! Всем завтра рано вставать. Так что айда спать, девоньки. Посуду я помою.

___________________

О принятом решении Люда, разумеется, пожалела. Потому что к половине девятого, когда она села в машину и с наслаждением представила, что скоро будет дома, сил уже не было. А когда вспомнила... Люда уперлась лбом в руль. Да чем же она вчера думала?! Минута слабости превратилась в пять. А потом она все-таки поехала работать.

В «Синей звезде» она ни разу не бывала. Не было клиентов до этого раза. Люда набрала номер квартиры на домофоне. В ответ на щелчок коротко сказала: «Массаж». Дверь ей открыли.

Этаж пятый, квартира налево. Люда не успела нажать на звонок, как дверь распахнулась.

Широкоплечий атлет с мрачным взглядом из ее фантазий на поверку оказался совсем не таким. Людмиле очень хотелось верить, что на ее лице не отразилась хотя бы часть эмоций от вида... Григория.

Невысокий, ниже ее. Не то, чтобы тощий, но... щупловат. По крайне мере, по сравнению с тем, что рисовало ее воображение. Лицо - ничего особенного, но приятное. Такое... обаятельное.

- Здравствуйте, Григорий. Я ваш массажист. Мы вчера договаривались по телефону.

- А... Здравствуйте. Проходите, - одетый в футболку и джинсы мужчина сделал приглашающий жест рукой, отступая вглубь квартиры. Похоже, он тоже слегка удивлен. - Только я Георгий.

- Ой, простите. Значит, я вчера не расслышала, - Люда снимает объемный пуховик, который делает ее и без того немаленькую фигуру еще больше. Ну да зима диктует свои правила. Главное, что тепло и удобно.

- Давайте, - Георгий забирает у нее одежду. - И вы не ошиблись. Звонил вам вчера и договаривался действительно Гриша. Но пациент - я.

- Ясно, - ну действительно, и голос совсем не тот. У Георгия приятный мужской голос, но совсем не такой, ради которого хочется совершать абсолютно самоубийственные деяния в виде дополнительных сеансов на девять вечера после забитого под завязку трудового дня.

- Григорий сказал, что выписка есть? - интересуется Люда, проходя в большую гостиную. Квартира предсказуемо шикарна.

- Да, вот, - ей протягивают лист бумаги в мультиформе. - А вы врач, да?

- Медсестра, - отвечает Людмила, параллельно изучая написанное. О, все просто отлично - изложено четко и понятно. - Ну, мне все ясно. Где будем работать, Георгий?

- А вас зовут как? - мужчина игнорирует ее вопрос.

- Людмила.

- Красивое имя, - он неожиданно улыбается. Обаятельная, мальчишеская у него улыбка. - А можно, я буду звать вас Люсей? А вы меня Гошей? Меня все так называют.

Трудно не улыбнуться ему в ответ.

- Договорились, Гоша. Так где будем массаж делать?

- На кровати? - тон его вроде бы невинный, но выражение глаз... Люда усмехается. Все ясно с этим Гошей. Она по роду своей деятельности видела разных людей, и этот тип ей тоже знаком. Врун, болтун и хохотун.

- Предлагаю стол, - указывает рукой в сторону стоящего у стены большого деревянного стола.

- Стол? А не жестко?

- Нормально, - Людмила кивает головой утвердительно. - Я уже делала на таком. Пару махровых простыней подстелить - вообще отлично будет: и ровно, и не жестко. То, что нам и нужно. И высота для меня удобная. А на кровати низко и...

- Хорошо, - соглашается Гоша. - Сейчас простыни принесу.

- Давайте, я сама застелю, - Люда берет из рук вернувшегося в гостиную спустя пару минут Гоши махровые простыни. - А вы пока раздевайтесь.

- Совсем? Догола?

Людмила усмехается, разглаживая руками махровую ткань. Предсказуемо.

- До трусов.

- А если я в стрингах? - Гоша аккуратно вешает футболку на спинку стула.

- Отлично, - Люда невозмутимо оборачивается к нему. - Это облегчает доступ к ягодицам. Где можно руки помыть?

Гоша, посмеиваясь, указывает рукой в сторону деревянной двери.

- Вы знаете, Люся, фраза об облегченном доступе к моим ягодицам, исходящая от красивой женщины для меня... слегка неожиданна...

Люда моет руки, улыбаясь своему отражению. Ну, надо же, ее назвали красивой. Любезный. А еще, похоже, веселый. Комфортный клиент, хоть какой-то бонус за этот такой поздний сеанс. Все-таки личность клиента имеет значение. С веселым интересным человеком приятнее работать.

- Гоша, вы готовы?

- О, да... - демонстративно томно.

Люда широко улыбается. Работа обещает быть нескучной, как минимум.

________________

У него хорошая фигура. Отлично сложен, хоть и не очень высок, наверное, где-то в районе ста семидесяти пяти. И никаких стрингов. Темно-голубые вполне приличные боксеры. Люда принимается за привычную работу. Первый сеанс, новый клиент. Важно понять, с чем придется работать, как реагирует организм.

Гоша пытается завязать разговор, подшучивает. С удовольствием бы поболтала, но не сейчас, не в первый сеанс, сейчас ей важнее почувствовать клиента, поймать контакт с телом. Поэтому на Гошу пришлось чуть рыкнуть, хоть и в шутку. Но Люда уже поняла, что с чувством юмора у него все в порядке. Так и вышло - Георгий шутливо поворчал в ответ и замолчал, задумавшись о чем-то своем.

- Ну, вот и все на сегодня. Сейчас не вставайте, нужно...

Ее перебивает звонок в дверь.

- Ой, это Гришка, - Георгий приподнимается на локтях.

- Гоша, я же вам сказала - не вставайте! Двадцать минут после массажа лежать. Я сама дверь открою.

- Хорошо, - тот покорно соглашается, снова кладет голову на согнутые руки.

- Вот и умница, - свободным краем простыни прикрывает мужское тело и идет открывать дверь.

Небольшая заминка с замками, но она справилась. И...

То самое, что ей представлялось при разговоре по телефону, заполнило дверной проем. Высоченный широкоплечий силуэт. Мрачный взгляд, который при виде ее наполнился удивлением. Нахмуренные брови, озадаченная складка между них. А потом недоуменно поджатые губы выдают:

- Людмила... эээ.... Петровна?..

- Михайловна. Да, это я, - Люда отступает назад. - Здравствуйте, Григорий.

- Здравствуйте, - он шагает через порог. - Черт, я совсем забыл...

В довольно просторном коридоре сразу становится тесно. Его много. Он реально здоровенный. Даже далеко не маленькой Люсе приходится запрокидывать голову, чтобы посмотреть ему в лицо. Темное пальто, в таких же темных волосах тают, поблескивая, снежинки. Или это седина? Лицо относительно молодое для седины, на вид - максимум на пять лет старше Люды.

- Гришка, ты? - раздается из комнаты.

- Я, Жоржета, кто ж еще, - он начинает расстегивать пальто. - Как он? Все нормально?

- Да, - если Люда и удивлена, то вида не показывает. - Мы уже закончили.

- Уже? Так рано?- он перестает расстегивать пуговицы и смотрит на часы на запястье. - Сколько массаж длится?

- Сегодня и завтра - по полчаса. А потом добавим до сорока пяти минут.

- Ясно. Ну, вам виднее.

- Разумеется, - кивает невозмутимо Людмила. Обернувшись в сторону гостиной: - Гоша, вам еще пятнадцать минут не вставать. И потом обязательно одеться тепло. И никакой нагрузки. Надеюсь, вы в курсе? - это она произносит в пространство между двумя мужчинами. Интересно, кто они друг другу?

- В курсе, - вздыхает Григорий. - Нам доктор все объяснил.

- Ну, тогда до завтра, - Люда берет свой лежащий на банкетке пуховик. - Да, Григорий, насчет оплаты...

- Сколько с меня? - тот без лишних разговоров достает из внутреннего кармана пиджака портмоне.

- Смотря как оплачивать будете, - разговоры о деньгах ей всегда давалась нелегко, но за годы работы она себя приучила. - Можно за каждый сеанс, можно авансом сразу вперед за весь курс. Можно после окончания курса, в принципе, - последний вариант был ей неудобен - вот прямо сейчас деньги были бы кстати, ей надо заплатить автомеханику.

- Курс - это сколько?

- Георгию там назначено тридцать сеансов. Но это неразумно - вот так сразу тридцать. Неэффективно. Я вас советую сделать десять или пятнадцать, потом перерыв хотя бы в месяц. А потом еще.

- Хорошо. Давайте за пятнадцать сразу заплачу, а там видно будет.

- Как угодно, - соглашается Люда. Как все удачно складывается!

Надевает пуховик, убирает деньги в карман.

- Гоша, до завтра!

- До завтра, Люсенька, - несется из комнаты. И, уже явно не ей: - Ну что, Гриш, как там дела?

Закрывающаяся дверь гасит окончание ответа, произносимого усталым бархатным голосом:

- Как обычно, Жорик. Стабильно херово...

______________

Монька едва не сбил ее с ног.

- Мам, что, с Моней не гуляли?

Пес смотрит на нее преданными глазами, энергично елозя по полу хвостом.

- Нет, доченька, не успела. Я пока по магазинам, да потом Лидию Тимофеевну проведать зашла, да потом...

- Я поняла. Тогда мы гулять.

Пес, услышав заветное слово, радостно взвизгнул, молниеносно исчез и вернулся уже с ошейником и поводком.

Мила со вздохом стала готовить ротвейлера к прогулке. Монти, умница, сидел тихо. Понимает, что хозяйка устала.

_______________

Моня, Монти, он же - Пантелеймон, появился в их квартире исключительно благодаря Люсиному мягкосердечию, за которое спорая на язык матушка называла ее иногда в сердцах «сентиментальной коровой». А бабушка высказалась по поводу появления Пантелеймона в доме кратко, но емко, в своей манере: «Один мужик в доме, и тот - кобель».

Монти Люся прибрала к рукам в доме очередного клиента. На перекормленного, едва перебирающего лапами ротвейлера было жалко смотреть. Ходить псу было явно тяжело, хозяйка же только сетовала, что собака совсем плохая стала, ходит в туалет прямо в квартире, хотя совсем молодая еще. И что сил ее нету терпеть больше, и надо усыплять. В последний сеанс Люда предложила забрать собаку, и Монти ей с радостью отдали. Вместе с Монти ей досталась его родословная, по которой он значился Монтегю, и его же страшное ожирение. В тот дом, кстати, Люся больше не приходила, хотя звонили, просились на массаж. Отказала, сославшись на занятость.

За три месяца пес из едва перваливающегося с боку на бок волосатого шара превратился в то, чем ему быть и положено - энергичную поджарую собаку, которая на прогулках рвала из под себя всеми четырьмя лапами так, что едва не роняла Люду, которая была отнюдь не пушинкой. Когда была возможность, они бегали с Монькой по утрам на стадионе находившейся в соседнем дворе школы. И диета была Моне предписана строжайшая, за соблюдением коей зорко следила сама Фаина Семеновна, а у нее не забалуешь. Кстати, из заморского Монтегю в нашего Пантелеймона пса перекрестила тоже бабушка. Сказала, что выражение морды у него - один в один с председателем колхоза, с которым у бабули во времена ее буйной молодости то ли что-то было, то ли не было - не поймешь. Но помнила она этого Пантелеймона отчего-то.

Рассеянно наблюдая за Моней, поднимающим настоящую локальную белую бурю на заснеженном пустыре позади дома, Люда размышляла - так же рассеянно и в противовес беготни пса - вяло. О постоянной усталости. О том, что времени ни на что не хватает. Не хватает, в первую очередь, на то, чтобы остановиться, задуматься - куда уходит ее жизнь. В феврале стукнет тридцать. Что она нажила к этим годам? Как говорится - ни ребенка, ни котенка. Мужика постоянного нет, собственного жилья - тоже. В последнее время ей вообще кажется, что в ее жизни нет ничего, кроме работы. Только люди, много людей, которые бесконечной чередой проходят через ее руки.

Когда-то, лет семь назад, это казалось ей ужасно важным - добиться такого. Стабильного дохода. Репутации, когда не хотели ни к кому - только к ней, записывались за месяц или два вперед. Когда можно не переживать за завтрашний день и как и на что его прожить. Теперь она точно знает, что принесет ей завтрашний день. Как и послезавтрашний, и все последующие.

Она добивалась своего, того, что ей тогда казалось очень важным. Материального благополучия. Редкая вещь для медицинского работника, тем более - в ее все-таки достаточно молодые годы. А она прилично зарабатывала, именно на Людины деньги жила вся их семья - бабушка, мама и она. Да, ну еще Пантелеймон, разумеется.

Три поколения среднего медицинского персонала. И ничему ведь жизнь не учила, что на этом поприще денег не заработаешь, только время и нервы потратишь, а как следствие - личного счастья не видать. Но так уж получилось, что Люда была потомственной медсестрой. И потомственной неудачницей в личной жизни. Бабушка, Фаина Семеновна Прокопенко, всю свою жизнь проработала акушеркой. Даже в войну. «А что ты думала, в войну люди не рожали?» - так отвечала бабуля на ее удивленные вопросы. Впрочем, тогда она была совсем молоденькой, совсем девчонкой и еще не акушеркой - просто санитаркой. Это потом, после войны, поступила в медицинское училище. Тогда же, после войны, она нагуляла себе дочь, Антонину. Именно нагуляла, так тогда это называлась. Но бабушка вспоминала об этом без стыда, хотя из-за той истории ей пришлось сменить место жительства. Ну как же - люди говорят! «Мужиков после войны мало осталось, - вздыхала бабушка. - Выбирать не приходилось. Вот и согрешила с женатым». Так на свет появилась Люсина мама.

И снова история повторилась. Тоня выросла и пошла учиться в медицинское училище. Стала процедурной медсестрой. Дочь, правда, себе не нагуляла, Люда родилась в законном браке, но сути это не меняло - своего отца Люся видела только на фото. Родители разошлись, когда ей было чуть больше года. «Мишка - кобель, Тонька - дура» - так коротко отвечала Фаина Семеновна на все вопросы внучки. От отца Людмиле досталось фамилия-отчество и фигура. Если бабушка и мать были обе невысокие и хрупкие, то Люда...

Она вздохнула. Потом тут же велела себе прекратить жалеть себя. Сколько ж можно? К тридцати годам уже пора бы и смириться со своей внешностью. Нет, у нее были и достоинства. Например, их фамильные шикарные волосы, действительно, шикарные, светло-каштановые, предмет зависти подруг. И черты лица были довольно приятные, насколько она могла судить, глаза так вообще хороши - большие, миндалевидные, серо-голубые. Все перевешивала... да, именно так, лучше и не скажешь... перевешивала... фигура. Да и не сказать, чтобы фигура была какая-то уродливая. Довольно соразмерно все - и талия есть, и грудь, и бедра. И ноги не кривые и не сказать, чтобы короткие. Просто Люды было... МНОГО. Для начала, рост ее, далеко не самый миниатюрный - без пары сантиметров сто восемьдесят. Но это так-то и не беда вовсе, даже, наоборот - модельный рост, модный. Только вот остальное было не модельное. Тяжелый, как говорила бабушка, рабоче-крестьянский, отцов костяк. Люда была широка в кости. А еще она отличалась хорошим аппетитом.

На долгом и тернистом пути борьбы с собственной фигурой она прошла многое - прозвища «бегемот» и «пончик», как следствие - комплексы, диеты и голодания, как следствие - обмороки от недоедания, ночные набеги на холодильник и суровая отповедь бабушки на тему «Тощая корова никогда не будет грациозной ланью». В какой-то момент она просто плюнула на все.

А потом, когда в ее жизни появился Моня, и она задалась целью вернуть собаку в нормальный вид... Она вытаскивала сопротивляющегося пса на пробежку каждое утро - тогда у нее было как-то свободнее со временем. Затем пес привык и стал вытаскивать на пробежку ее. Потом она вдруг, на фоне вечно голодного Монти, которого держали на строжайшей диете, задумалась о том, что и как она сама ест... В общем, похудела она благодаря собаке. Хотя как сказать - похудела? Просто за год стабилизировала свою фигуру в районе пятидесятого размера, что было для нее ого-го каким достижением. И сама себе в кои-то веки даже немножко нравилась. Но пятидесятый - это все-таки пятидесятый... Не былой пятьдесят четвертый, конечно, но сейчас совсем не такие девушки в моде.

Ну и еще ей очень сильно помогла Маргарита Владимировна, или, как она просила себя называть - Рита. Она была очередным клиентом Люды, с банальным и очень распространенным диагнозом - грудной хондроз, настоящий бич тех, кто вынужден вести преимущественно сидячий образ жизни.

Рита работала психологом. Люся к работе психологов относилась скептически, считала, что со своими тараканами в голове никто, кроме самого человека, не в состоянии разобраться. И вылечить человека не способно то, что не помещается в ампулу или блистер. Ну, и еще на это способны руки подготовленного, обученного профессионала. Медицина учит консерватизму.

Рита изменила ее мнение радикально. И вроде бы она ничего такого специально не делала, они просто разговаривали, пока Люда ставила на место расшалившуюся Ритину спину. Но за полный курс массажа Маргарита повытянула из не очень любящей говорить о себе Люды многое. Мила поражалась потом - она ли это все сама, по доброй воле, рассказала незнакомому человеку? Рассказала то, о чем не говорила никому, даже матери и бабушке. Получается, что все-таки сама. Она потом, уже после завершения курса, стала частым гостем в доме Риты. Наверное, можно сказать, что они стали даже подругами, несмотря на чувствительную разницу в возрасте. На ее вопрос - «Зачем?» Рита ответила неожиданно: «Мне захотелось, чтобы ты увидела себя настоящую. И перестала себя стесняться. Ведь ты меня со своими золотыми руками просто выручила».

Нельзя сказать, чтобы Рита добилась своего стопроцентно. Что Люда совсем забыла про свои комплексы. Но они спрятались куда-то очень далеко. А Люда, пользуясь тем, что срезала с себя два размера одежды, сменила гардероб. Холеная, ухоженная, понимающая всю важность внешнего впечатления Рита, которая была на двенадцать лет старше Люды, а выглядела как ровесница, потратила немного времени на обучение Люси премудростям макияжа и укладки.

Теперь Люся тоже могла произвести впечатление. И вещи из обновленного гардероба, хорошего качества, стильные, она могла себе это позволить, а главное, подобранные идеально по размеру, смотрелась на ней просто отлично. И без минимального макияжа и укладки она теперь из дома не выходила, благо, хорошие волосы и кожа позволяли ей не тратить на это много времени. А уж если Люда ставила целью именно произвести впечатление - то она его производила. Еще какое. Она редко куда-то выбиралась, в основном с Ритой или Викой, подругой еще с училища. При желании Люся могла выглядеть очень эффектно. Хороший вкус в одежде, умение подчеркивать свои достоинства - шикарные волосы, красивые глаза, хорошей формы губы. На нее оглядывались, она чувствовала взгляды, стараясь не задумываться о том, какой они носят характер. Но к ней никогда не подходили, не пытались познакомиться, не просили телефончик. Она все равно была слишком... Наверное, просто - слишком.

Да и без толку это все было. Ее все равно было слишком много, как ни крути. И худеть дальше бесполезно, бабушка права - грациозной ланью ей не быть. Да и чего ради? Все, что есть в ее жизни - это работа. Люди, люди, люди...

__________________

Мальчишка выскочил на дорогу внезапно. И пешеходного перехода тут не было. Только что была пустая дорога и вдруг - в паре метров от капота небольшая бегущая фигурка мальчишки лет десяти. Рефлексы сработали, запоздало, но - сработали. Двух-с-половиной-тонный автомобиль пошел юзом по скользкой дороге, Гриша выматерился сквозь зубы, чувствуя, как теряется сцепление с дорожным покрытием, гололедище страшный. Судорожные движения рулем, игра с педалью тормоза, выжать максимальный эффект, но все равно - АБС-ка ритмично бьет в ногу. Время будто замедляется, начинает течь очень плавно, вязко, он успевает заметить все - как темно-зеленый капот медленно, уже на излете, но соприкасается с мальчишкой, как тот выставляет вперед руки и буквально распластывается на капоте перед его лобовым стеклом, Гриша видит его огромные потрясенные глаза прямо напротив своих. Машина наконец-то замирает.

Время снова начинает течь с обычной скоростью. Пацан соскакивает с капота, рот шевелится, слов Гриша не слышит, но они легко читаются по губам мальчишки. Да и выставленный ему средний палец подтверждает. Стукнув для убедительности по капоту «Тундры», мальчишка убегает через дорогу по своим важным детским делам, так и не осознав, видимо, что чудом остался цел и невредим.

Григорий оттягивает от внезапно вспотевшей шеи шарф. Обессиленной рукой включает аварийку, дергает ручник. И упирается влажным лбом в руки, скрещенные на руле. Он просто физически сейчас не в состоянии проехать даже пару метров до обочины.

Проклятая усталость! Кратковременная потеря концентрации, чуть-чуть рассеялось внимание, задумался о своих делах насущных - и все! Чуть пацана не угробил. И то, что тот перебегал дорогу в том месте, где не было ни намека на пешеходный переход, Гришу все равно не оправдывало. Случись страшное - и виноват, как ни крути, только он - Григорий Сергеевич Свидерский, тридцати пяти лет от роду, не женат, не привлекался, характер тяжелый, замкнутый. И даже тот факт, что последние пару месяцев он просто выбивается из сил, пытаясь вытащить собственный бизнес из ямы, в которую он провалился благодаря идиоту Жорке, не играет здесь никакой роли. Все эти два месяца они балансировали, словно автомобиль на краю пропасти, парой колес уже повисший над бездной. Временами казалось, что вот-вот, еще чуть-чуть - и они все-таки опрокинутся назад, на твердую землю. А потом - бах, и снова дно пропасти качается перед глазами, и надо рваться из всех сухожилий, пытаясь вытащить, качнуть ситуацию в другую сторону. Вроде бы, удается. Но два месяца таких качелей, жизни на нерве, на разрыв, на игле плохих новостей его все-таки доконали.

Нет уж, что-то одно надо делать. Если спасаешь бизнес - так ни на что больше не отвлекайся. А то это может плохо закончиться. Как вот только что. Усталость и потеря концентрации может слишком дорого обойтись. В конце концов, у него же есть Валерий Павлович, пусть он за рулем ездит и возит его, Гришу, по делам. А то так и до греха не далеко.

____________________

- Палыч, забирай «Тундру». Будешь меня возить. Сам там между пацанами работу распредели, а ты теперь подо мной.

- Ого, - Валерий Павлович Гребенников, он же «Палыч» или «Старшой», как звали его остальные водители, аккуратно подцепил ключ с брелоком со стола. - Чего это ты, батька, удумал? Ты же не любишь пассажиром, все больше сам за рулем...

- Люблю, не люблю... Устал я, Палыч. И прекрати называть меня «батька». Какой я тебе батька, сам мне в отцы годишься.

- Не, ну как же... Батька наш, отец родной, кормилец...

- Палыч, не зли меня!

- Мы к тебе со всем уважением, любя же...

- Шреком вы меня тоже любя окрестили?

Валерий Павлович смущенно крякнул.

- Ну так ты это... сам виноват... Зачем эту рожу страшную на машине намалевал?

- Так вы ж сами мне на день рождения сертификат на аэрографию подарили! И потом - будто я не знаю, что вы меня еще до того так называли!

- Это все девчонки из бухгалтерии. После того как ты их там до слез довел.

- А не хер чаи гонять бесконечно! Я им не за это деньги плачу!

- Ну, - хмыкнул Палыч, - разбаловала их Лариса Юрьевна...

- Вот именно!

Валерий Павлович глянул искоса, но промолчал.

- Ладно, Григорий Сергеевич, как скажешь, - Гребенников прячет ключ от машины в карман, - под тобой так под тобой. Все, жду твоих указаний.

Григорий рассеянно кивнул.

- Ты с «Тундрой»-то справишься? Она здоровенная, да и тяжелая.

- Обижаешь, батька! Я в армии бронетранспортер водил!

- Ну, тогда точно справишься, - усмехается Гриша.

Определенно, характер нового клиента был компенсацией, бонусом за дополнительную нагрузку, за позднюю работу, из-за которой она теперь возвращалась домой ближе к одиннадцати. Ну, и деньги тоже были кстати, конечно. Хотя, деньги - они вообще всегда кстати.

Гоша оказался крайне приятным в общении человеком. С ним было удивительно легко. И Люда стала себя ловить на том, что ждет очередного сеанса в «Синей звезде» едва ли не с нетерпением. Она словно отдыхала душой в обществе Гоши. Он был умеренно болтлив, самоироничен и весьма неглуп. Идеальное сочетание для приятного, ни к чему не обязывающего разговора.

Они говорили о разном - о кино, о музыке, о погоде. Люда рассказывала забавные эпизоды из своей практики, Гоша искренне смеялся. Сама Людмила была довольна тем, как продвигалось дело, как реагировал организм клиента на то, что она с ним делала. О том, что с ним случилось, из-за чего он теперь нуждался в реабилитационном массаже, Георгий не рассказывал, что при его разговорчивости было отчасти странно. Но Люся не спрашивала. Интуитивно чувствовала, что, если не говорит сам - значит, тема ему неприятна. Точно так же Гоша мало касался своих дел, чем он занимается. Да и информацией о Грише он делился скудно, Люда так и не поняла, что связывает этих двух мужчин. Живут вместе, отношения, вроде бы, близкие. Братья? Совершенно не похожи, но бывает в жизни всякое...

Впрочем, к каким-то выводам можно прийти совершенно самостоятельно. Элитный жилой комплекс, роскошная квартира, модный дизайн. Гоша явно не бедствует, как и его... кто же все-таки? Брат? Друг? Ах, как же любопытно! У Гоши, это очевидно, приличное образование, судя по редким фразам - какое-то финансовое или экономическое. Причем он явно профи в своем деле. Чем занимается Григорий, непонятно. Но весь его облик, манера себя вести, говорить, свидетельствует о том, что он - большой босс. Очень большой. Высоченный плечистый босс. Кто же они такие? Люда давно не чувствовала такого любопытства относительно личности и обстоятельств жизни клиента. И тех, кто его окружает.

Она едва приступила к работе, как раздался звонок в дверь.

- О, Гришка рано сегодня. Откроете, Люся?

- Да, конечно.

Она не признавалась себе, но каждый раз внутри что вздрагивало при виде его огромной широкоплечей фигуры.

- Добрый вечер, - буркнул Григорий, шагая через порог. - Где этот гад? Уже на столе?

Люда растерянно кивнула.

- Гришенька, а ты чего это такой злой? - донеслось из комнаты.

- Мало тебя в детстве пороли, Жиденький! Ох, мало! Ты вот специально мое терпение испытываешь?!

- Между прочим, это низко - смеяться над фамилией человека! Я ее себе не выбирал! Не всем повезло с фамилией, как тебе! - Гоша отзывается глухо, он лежит, уткнувшись в согнутые руки, а Люда снова принялась за работу, с удивлением прислушиваясь к разговору. До этого дня Гриша приходил, как правило, уже к завершению массажа.

- А я тебе, Жидких, предлагал мою фамилию взять! Но ты ж гордый! Ты оказался! - Григорий устраивается в кресле неподалеку. Раздраженным движением ослабляет галстук, а потом и вовсе стаскивает его, засовывает в карман пиджака.

- Чего ради я должен твою фамилию брать? Что ты, муж мне, что ли?!

- Муж, не муж... - Гриша зевает, откинув голову на спинку кресла. - А я тебе предлагал. Отказался от фамилии Свидерский - вот и живи теперь как... Жидких.

Гоша в ответ лишь фыркнул.

- Так, ты меня не отвлекай! - Гриша поднимает голову. - Скажи мне, вредитель-диверсант, где все мои рубашки?!

- Что ты орешь так, будто без рубашки на работу ушел? Насколько я вижу, на тебе вполне приличная рубашка.

- Она розовая!!!

- Тебе очень идет розовый, сладенький.

Ответом ему натуральный рык, Люся вздрагивает. И решает вмешаться.

- Вам действительно идет... эта рубашка, Григорий.

- А вас никто... - он все-таки осекается. И, обращаясь уже не к ней: - Жорик, я тебя предупреждаю! Если завтра в шкаф не вернутся нормальные рубашки...

- Ой-ой, - Гоша совершенно не впечатлен. - Вы знаете, Люся, кто это так озабочен своим внешним видом? Такой стиляга, что даже завидно. А не тот ли это человек, который еще пару лет назад надевал тельняшку под рубашку?

Гриша бурчит - неразборчиво и нецензурно.

- Представляете, Люсенька? Генеральный директор, серьезный человек - и тельняшка под рубашкой!

- Я никого не прошу заглядывать мне под рубашку!

- А желающих-то много...

- Я прибью тебя когда-нибудь, вот ей-богу! - грозит Григорий. Вздыхает: - В этом доме еда есть?

- Есть, - глухо отзывается Гоша, Люда прижимает его голову вниз, начиная работать с шеей. - Там суп грибной на плите. И в духовке я запек рыбу. Только не наедайся на ночь.

- А когда еще наедаться? - Гриша встает с кресла, потягивается сладко, до хруста в плечах, а Люда вдруг некстати обращает внимание, как натягивается на груди нежно-розовая рубашка. - Хоть раз в день надо.

_________________________

Проходит неделя. Людмила довольна тем, как продвигается дело. Более того, ее собственное мнение подтверждает и Гоша, который на вопрос о самочувствии и ощущениях в спине отвечает ей весьма провокационно. Но суть ей, определенно, нравится.

- Люся, mon ami, волшебница! Ни одна женщина не дарила мне такого наслаждения.

Люда не выдерживает и смеется.

- Ох, Гоша... - руки же продолжают работать. - Это лестно слышать, но я бы хотела узнать, как болезненные ощущения в спине? Усталость при длительном вертикальном положении?

- Лучше, Люся. Просто несравнимо лучше. Я даже не ожидал, что за такой короткий срок будет такой эффект.

- Почему? - тон ее если не обиженный, то недоуменный. - Я работала с такими травмами. Все идет, как и должно. Через неделю будет совсем хорошо. А потом еще попозже закрепить результат. И можно хоть на свадьбу!

- Люсиль, звезда моя! Я совершенно не хотел тебя обидеть! - они как-то незаметно перешли на «ты». В отличие от Григория, с которым они по-прежнему на почтительное и равнодушное «вы». - Еще неделю такого кайфа - и я решу жениться на тебе!

Люда снова ответно смеется.

- Я уверена, что спину твою мы сможем полностью восстановить. Несмотря на то, что травма была серьезная, - она сделала небольшую паузу, но Гоша снова проигнорировал ее слова. Все предельно ясно - он не хочет говорить об этом. И Люда продолжила: - Так что будешь полностью дееспособен. Как новенький. Чем не жених?

- Всем не жених, - неожиданно невесело отвечает Гоша. - Не до этого сейчас. Мне на работу надо, вот край как надо. Без меня там Гришка загибается. А я пока ни сидеть толком не могу долго, ни ходить.

- Все будет хорошо, - дежурно-успокаивающе произносит Мила. Значит, они коллеги. Живущие вместе коллеги. Ну, до чего же любопытно!

____________________

- Как там на улице, Гриш?

Люда заканчивает массаж, Григорий сидит в кресле неподалеку, задумчиво прихлебывая чай из дымящейся кружки. Он редко балует их своим обществом. Обычно, если приходит раньше, то скрывается где-то в недрах квартиры. Но не сегодня. Сидит рядом и рассеяно наблюдает за ее действиями.

- На улице снежный Армагеддон. Палыч изматерился весь.

- И я его понимаю. У тебя не машина, а бегемот. Вот зачем тебе такой монстр? А эта... аэрография?!

- Нравится, - коротко отзывается Гриша.

- Нравится ему! Вот представляешь, Люся, - в последнее время Гоша завел привычку постоянно апеллировать к ней при разговорах с... товарищем по квартире? - вот этот вот... человек... по имени Свидерский Григорий Сергеевич... между прочим, серьезный, уважаемый, вроде бы, человек ездит... знаешь, на чем?!

- На машине, - Григорий по-прежнему невозмутим.

- Это не машина, Люсенька! - Гоша демонстративно обращается именно к ней. - Это чудовище! Тойота Тундра, слышала про такое?

- Слышала, - сдержанно кивает Люда, стараясь не улыбаться. - И видела.

- Ну и как, по-твоему, Люся, это что - приличная машина бизнес-класса, подходящая для директора крупной компании? На ней только навоз возить в сельской местности! Я уж не говорю о том, что эту баржу припарковать - это отдельный цирк! Вот зачем тебе этот танк?!

- Как машина для перевозки навоза она слишком дорого стоит, ты в курсе. Так что не надо чушь нести. Может быть, я всю жизнь хотел именно такую машину? И вообще - какой смысл быть директором, если не можешь ездить на том, что тебе нравится? - пожимает плечами Григорий.

- А статус? А впечатление на партнеров?!

- А для этого есть твой Audi.

Гоша шумно выдыхает, Люсины руки мягко сжимаются на его плечах.

- Гоша, лежите спокойно, пожалуйста, - произносит она негромко.

- Гришка, ты знаешь, что говорят про тех, у кого огромная машина? - не успокаивается Гоша.

- Им завидуют? - вопросительно выгибает бровь Гриша.

- Про комплекс Наполеона слыхал? Чем больше машина, тем меньше...

Григорий смеется - искренне, раскатисто. И от его смеха у Люды вдруг отчего-то вздрагивают пальцы, и кожа на руках покрывается мурашками. Если голос у него бархатный, и к нему она уже немного привыкла, то смех... Даже и слова не подобрать - какой. Она в первый раз слышит, как он смеется, он, как правило, привычно хмур и серьезен, даже мрачен. А сейчас он смеется, и она вдруг понимает, что этого мужчину хочется развеселить, как угодно, лишь бы просто еще раз услышать этот мягкий, низкий и удивительно приятный смех.

- Ох, Жоржета, насмешила, - Гриша отсмеялся. - Комплекс Наполеона, как же... А то ты не знаешь, что у меня маленькое, а что большое.

- У тебя самомнение большое, - огрызается Гоша, - а вот мозг...

- Да ну тебя! - отмахивается Гриша. - Моя машина, на чем хочу - на том и езжу!

После этого диалога, после слов «что у меня большое» у Люды появляется смутное ощущение, что она чего-то не понимает в их отношениях. Или - понимает, но верить не хочет.

______________________

- Люся, ты не представляешь, как с ним трудно, - Гошины слова ей, как минимум неожиданны. Но любопытство сильнее.

- Почему? - она старается говорить как можно небрежнее.

- У Гришки характер... - он замолкает.

- Тяжелый? - подсказывает Люда.

- Неприподъемный. Замкнутый. Заносчивый. Все лучше всех знает. Все хочет делать только сам, и хрен его переспоришь. С ним дело иметь очень сложно.

- Ааа... - в свете ее последних мыслей и подозрений она просто не знает что сказать. - Ну, бывают такие люди...

- На мою голову они бывают, - отзывается Гоша со вздохом. - С ним жить под одной крышей временами попросту невозможно. Я так устаю иногда... знала бы ты...

Люда молча продолжает работать. Да неужели же это правда?..

- Он такой... самец. Сам, все сам. А знала бы ты, как он орет, когда злится...

Почему-то Люда очень ярко может это себе представить. Несмотря на бархатный голос, она почему-то очень отчетливо может себе представить, как Гриша может орать. А Гоша подливает масла в огонь:

- Хам. Грубиян. Или может молчать неделями, когда дуется. И без толку с ним договариваться. Вот он вбил себе в голову - и все! Туши свет, сливай воду. И думай, Георгий Александрович, как тебе теперь с ним контакт налаживать.

Люда пытается себя убедить, что она что-то не так понимает. Но все складывается в одну не поддающуюся никаким другим внятным объяснениям картину.

- Он со мной после выписки из больницы две недели вообще не разговаривал, представляешь? Нет, я все понимаю, я сам виноват...

- Нельзя так, - не выдерживает она.

- Да кто его знает, можно или нельзя, - голос Гоши серьезен и грустен. - Получил я по заслугам, и у Гришки есть сто одна причина злиться на меня. Но это все... непросто.

На эти слова Люсино сердобольное сердце не может не отреагировать. Она молчит, но ей искренне жаль веселого, открытого, искреннего Гошу. Которому так «повезло» с... Нет, в это решительно невозможно поверить!

Вечером, возвращаясь домой, она не может думать ни о чем другом. Будто мало у нее поводов для раздумий! Но эти двое категорически не хотят выходить у нее из головы.

Гоша. Невысокий, стройный, хорошо сложен. Приятное лицо, стильная стрижка, ухожен. Умный, ироничный, обаятельный.

Гриша. Здоровенный, мрачный. Про таких говорят - брутальный. Немногословен, лаконичен, уверен. Даже - самоуверен. Во всем облике читается - самец, мужик.

И эти двое живут вместе, в одной квартире. Работают вместе. У них разные фамилии, разные отчества. И так сильно отличаются друг от друга внешне и по характеру. Братья? Не похоже...

А на что похоже? Гриша называет Гошу «Жоржета». А Гоша Гришу - «сладенький». Гоша готовит еду в их совместной квартире. И следит за Гришиным гардеробом. А еще он в курсе, что именно у Гриши «большое». И разговор про разные фамилии и Гошино: «Ты не муж мне». И еще куча всяких мелких деталей вдруг всплывает в памяти.

Эти двое... холеный стройный Гоша и огромный брутальный Гриша. А вместе они... Люда никогда не задумывалась об этой стороне жизни, понятия не имела, как выглядят такие люди, клоуны из числа попсы - не в счет. Так вот, получается, какие они - геи?! Вот такие?! Так выглядят мужчины, которые любят других мужчин?! Предпочитают их женщинам?! Ооохххх, как же за Гришу обидно-то! Такой экземпляр! Да и за Гошу, в общем-то, тоже обидно.

___________________

Сегодня суббота, последний сеанс. Люда немного перетасовала график и попросила Гошу перенести массаж на утро. Может быть, получиться успеть закончить дела раньше и лечь спать. И даже, чем черт не шутит, выспаться, ведь завтра воскресенье! Первый ее свободный день за последние три месяца.

Гоша великодушно согласился, и поэтому в пол-одиннадцатого она звонит в домофон в «Синей звезде». Думая о том, что сегодня последний сеанс. Потом - перерыв. А она так и не поняла ничего про этих двоих. Кто такие, чем занимаются. А самое главное - кто они друг другу? Собственно, она раньше никогда и не интересовалась такими вещами. Как правило, клиенты сами охотно о себе рассказывали, а она умела слушать. Но эти же... Ведь не считала себя любопытным человеком - а вот поди ж ты! Сладкая парочка, Гоша и Гриша, не давали покоя ей уже две недели. Неужели то, во что так не хочется верить, правда?

Гоша открывает ей дверь, радостно улыбается. Поздоровавшись и сняв верхнюю одежду, Люба привычно двигается в сторону ванной комнаты, вымыть руки перед работой - это рефлекс. К двери она подойти не успевает - та открывается ей навстречу. И, одновременно:

- Ой!

- Какого хрена?!

Из одежды на нем - единственно, синее полотенце. Одним краем которого он вытирает мокрые волосы. А другой край свисает вниз, удачно прикрывая то, что в данных обстоятельствах прикрывать в первую очередь и следует. Именно это позволяет утверждать, что мужчина не полностью наг. Почти, но не абсолютно.

Гриша смотрит на Люду со смесью раздражения и удивления. Она же просто стоит молча, позорно приоткрыв рот и пялясь, иначе не скажешь, именно пялясь, на него - голого и влажного.

- Тьфу, черт! Вы-то тут откуда?..

Она не отвечает, Гоша давится смехом за ее спиной.

Из всего, что можно было сделать в такой ситуации, Григорий сделал самое неправильное. Он развернулся обратно в ванную. Сзади полотенца не было. И со стороны спины он был наг без каких-либо «почти». Просто - наг.

- Гришка, прекрати задницей сверкать! Я ревную, в конце концов! - Гоша единственный, кто, похоже, получает удовольствие от происходящего.

Сама Людмила по-прежнему пребывает в состоянии легкого ступора. Голые мужики не были частью ее повседневной жизни. Более того, даже эпизодами такое счастье не появлялось. В первый раз лицезрела вот такое - во всей красе. Клиенты-мужчины под ее руками почему-то даже не вспомнились. То ли потому, что трусы всегда наличествовали, то ли потому что как мужчины не воспринимались вовсе. Клиент пола не имеет, как известно.

- Люся, руки на кухне можно помыть, - у Гоши голос так и сочится ехидством. - Что, хороша у Гришки задница? Многим нравится...

Щеки вспыхнули, достойного ответа не нашлось. И она прошла в кухонную зону мыть руки.

На стукнувшую дверь ванной комнаты она демонстративно не повернула голову, продолжая сосредоточенно работать. Пусть хоть совсем голый по квартире ходит, его квартира, в конце концов, он здесь живет, имеет право. А ей... ей все равно!

Это был чистейшей воды самообман. Ей было не все равно. Какого-то черта ей было не все равно! Очередные слова Гоши почти уверили ее, что... Похоже, это все-таки правда. Они геи. Пальцы ее сжались слишком сильно, Гоша вздрогнул.

- Ой, прости, Гош. Задумалась.

- Все о Гришкиных достоинствах думаешь? - подначил ее Георгий. - Он у меня мужчина видный, успехом пользуется. Приходится следить, за ним глаз да глаз нужен...

Она только хмыкнула в ответ. Что тут скажешь-то?

Предмет их беседы вернулся. Уже одетый. Пижамные штаны кошмарной желто-черной клетчатой расцветки и футболка, пережившая свои лучшие годы еще пару лет назад, судя по всему. Удобно и непрезентабельно, с ее присутствием в доме явно считаться не собирались. Она в первый раз видит его в такой домашней одежде. Да и без оной тоже сегодня... в первый раз. А до того исключительно в костюме лицезрела Григория Сергеевича. И надо сказать, что и вот в такой вот отнюдь не парадной одежде Гриша выглядит... эх, какой же экземпляр пропадает!

- Гришка, тебе не стыдно? - Гоша тут же реагирует на появление третьего в комнате. - Смутил Люсеньку...

- Мне не бывает стыдно, ты ж в курсе, - Гриша неспешно проходит мимо стола в кухонную зону. - И потом - с чего ради вы с утра? Вечером же всегда было?..

- А мы перенесли, - парирует Гоша. - И я тебе, между прочим, вчера говорил!

-Забыл, - тон Гриши невозмутим. - Жоржета, я так понимаю, что завтрак мне самому готовить?

- Можешь один раз и сам приготовить, Григорий Сергеевич. Не переломишься.

Краем глаза Люда видит открывшуюся дверцу холодильника.

- На тебя жарить яичницу? - интересуются из кухонной зоны.

- С салом и луком? Увольте!

- Не с салом, а с грудинкой. И тебе же хуже. Мое дело предложить.

Люда работает, вполглаза наблюдая за передвижениями Гриши в кухонной зоне. Эх, такой мужик и надо же... Фигура у него просто отличная - такая настоящая мужская фигура, натуральная, не накачанная, а от природы правильно сформированный тестостероном силуэт - широченные плечи, мощные руки. Да и прочее... хм... не подкачало.

Лицо... вполне симпатичное, не писаный красавец, конечно, черты простые, даже грубоватые, но и не урод отнюдь. Недурен собой, явно обеспеченный. Мог бы составить счастье какой-нибудь девушки, а вместо этого... Все три поколения женщин с несложившейся личной жизнью взбунтовались в ней. Как же это несправедливо! Чем ему женщины не угодили?! Взгляд ее падает на то, что непосредственно под ее руками. Чем Гоша лучше какой-нибудь симпатичной девчонки?!

Нет, Георгий тоже по-своему привлекательный. Но ведь они оба мужчины... Почему так? Она с силой разминает Гошину поясницу и вдруг в голову приходит мысль - неожиданная, но в свете того, о чем она думает в последние минут пятнадцать - не такая уж и удивительная. А как оно вообще... происходит? Теоретически представляет, конечно. Что и куда. Взгляд падает на обтянутые в этот раз серыми с синими полосками плавками мужские ягодицы практически под ее руками. При попытке представить определенную картину к горлу подкатывает тошнота. Почему-то даже сомнений не возникает, что из них двоих именно Гошу... Ох, лучше не думать об этом! Неважно у нее с толерантностью! Ей все это не нравится, ей жалко, что Гоша и Гриша... такие. А еще ей нравятся они сами, просто как люди. И что заставило их сделать такой выбор?...

С кухни доносится шковорчание и запах - пахнет жареным луком. Кому-то этот запах может показаться не очень приятным, а Люсе вдруг захотелось есть. А ведь она завтракала дома - бабушка заставила.

__________________-

Ну, вот и все. Последний сеанс закончен, Люся одевается в прихожей. Гоша, несмотря на все ее возражения об обязательном «двадцать минут лежать», вышел ее проводить. Тут же и Гриша, с кружкой, источающей запах хорошего свежесваренного кофе.

- Так, Гоша, я тебя через месяц к себе вписала, - Людмила застегивает пуховик. - Ближе к началу курса, за пару дней созвонимся, точное время утрясем. Там у нас как раз под Новый Год получается, так что надо будет заранее обговорить, чтобы перерыва не было. Мало ли...

- Мы никуда не уезжаем. В городе остаемся. Так что я буду ждать тебя - верно и преданно.

- Хорошо, - улыбается Люся. - Договорились. И еще... упражнения, что я тебе написала, делать каждый день. Нагрузку на спину...

- ... дозировать! - заканчивает за нее Гоша. - Да, Лютик, я все прекрасно помню. Я буду послушный мальчик.

Именно эти слова служат словно катализатором. Хотела промолчать, не ее это дело, но внутри что-то требовало - сказать, убедиться окончательно, что все именно так, как ей и кажется. Потому что верить не хотелось. Ну, а вдруг?...

- Очень рада была познакомиться с вами, - начинает она нерешительно. - Вы очень приятные люди.

- Мы тоже рады, Люсенька. Ты замечательный специалист. А когда замечательный специалист оказывается еще и красивой женщиной, так это просто - ВАУ! - Гоша отвечает как бы за обоих стоящих в прихожей мужчин, Гриша молча и невозмутимо прихлебывает кофе, никак не реагируя на Люсины слова.

- А вы... хм... - ее решительность как-то вдруг совсем убывает, но она все-таки заканчивает фразу, - очень... гармоничная пара.

Ах, как же это лицемерно! Но толерантность - это модно.

- В самом деле? - улыбается Гоша.

- Что значит - пара? - синхронно произносит Гриша, со стуком ставит чашку на полочку, рядом с лежащими там перчатками и шарфом.

- А... ну... вы же пара... Нетрадиционная, я понимаю. Но все равно же... можно так сказать... что вы пара... - Люда все больше путается в словах.

- Что ты ей сказал? - у Гриши тихий, очень-очень тихий голос. Такой... страшно тихий.

- Ничего, - Георгий безмятежно улыбается. - Ко всем выводам Люся пришла совершенно... самостоятельно.

Есть такое выражение - пар валит из ушей. Вот сейчас Людмиле кажется, что она видит его - этот пар из ушей. Как стремительно разливается краснота - от выреза футболки, выше, по шее, на щеки. «Сейчас бабахнет» - мысль отстраненная, но кажущаяся ей удивительно верной. И оно бабахает.

- ОН МОЙ БРАТ!!! - бархатный голос таки умеет орать. И кулак ударяется в стену в полуметре от Гошиной головы, а тот даже и глазом не моргает на это. - Брат он мне! По матери! Отцы разные, а мать одна! Что вы там себе напридумывали?!

Люся может лишь растерянно моргать. Братья?! Все-таки братья?!

- А ты?! - напускается Гриша на брата. - Вот специально же это сделал?! Нарочно?!

- Да если чуть-чуть только... подыграл... - Гоша нимало не смущен. - Зато забавно получилось... сладенький...

Рык и нечленораздельные маты. Еще удар кулака в стену. А потом все-таки внятно, хоть и громко:

- Допрыгаешься! Вот сейчас ведь вспомню наше детство босоногое! И возьмусь за ремень!

- Ой, да ладно, - Гоша по-прежнему не демонстрирует ни раскаяния, ни испуга. - Было всего один раз. И еще неизвестно, кому хуже было после этого. Напомнить тебе, как ты перепугался сам? И прощения у меня просил?

- Иди ты к черту! И вы, - обращаясь уже к буквально замершей как соляной столп Люсе, - тоже идите к черту, Людмила... Михайловна! Голову надо использовать, чтобы думать! А не только, чтобы в нее есть! Ваше счастье, что сегодня последний день вашей работы здесь! Потому что видеть вас еще раз нет никакого желания, ясно? Всего хорошего!

Перед ней распахнули дверь. Мешкать Людмила не стала.

Расплакалась она уже только в машине. Зато навзрыд и от души. Вот казалось, было бы с чего? Взрослая женщина, в силу профессии повидала всякого-разного, но до сих пор не утратилось что-то в душе. Что-то, что позволяло делать этой душе больно.

Ну, подумаешь, накричали на нее. Даже, в общем-то, не так уж сильно. И, собственно, повод имелся для крика, какой-никакой, а имелся.

Но обидно было просто смертельно. Ревела, уткнувшись лбом в скрещенные на руле руки. Непонятно, отчего больше. То ли от того, что Гоша, который ей так по-человечески был симпатичен, не очень по-доброму пошутил над ней. То ли потому, что Гриша, который ей был еще более симпатичен, наорал и оскорбил ее. Все вместе. Да, и, похоже, клиента она все же лишилась, при таком-то настрое Гриши. Во всей это ситуаций был только один положительный момент. Они все-таки не геи. И, возможно, какой-то девушке достанется такое... счастье. На этой мысли Люда сквозь слезы усмехнулась. Собственные предположения, еще четверть часа назад казавшиеся такими разумными, теперь выглядели просто смехотворными. Да какие же они геи?

________________

Георгий стоит у окна и смотрит на и не думающую отъезжать от подъезда синюю машину. Смотрится «Нива» среди «Ауди» и «Инфинити» весьма колоритно. Стоит, с места не трогается. Уже пятнадцать минут прошло, а Люся все не уезжает. Он почему-то уверен - она там плачет, внизу, в синей машине. Вот скотина, Гришка, довел девчонку дот слез. Обидел ребенка. Да и Гоша сам тоже... хорош.

Он ее именно так воспринимал с самой первой встречи. Несмотря на то, что они были ровесники с разницей в несколько месяцев. Несмотря на то, что она крупнее и выше его. Несмотря на то, что их отношения «массажист-пациент» предполагали ее главенствующую роль. И он послушно подчинялся всем ее словам и рекомендациям во всем, что касалось его собственной спины. Но что касалось всего остального... Он казался себе на фоне ее гораздо более старшим, циничным, что ли. А в ней чувствовалась что-то детское... Нет, не инфантильность. А что-то такое... чистое, наивное... Из тех времен, когда ты еще веришь в чудо. За ухоженной, симпатичной, чуть крупноватой женщиной виделась девочка с длинными косичками и распахнутыми всем чудесами мира глазами. Странно, конечно. Но он ее воспринимал именно как... едва ли не как младшую сестру, которой у него отродясь не было. Только старший брат с тяжелым, временами просто скверным характером.

- Гришка, тебя хоть немного совесть мучает? - он оборачивается к устроившемуся на диване с кипой бумаг брату. - Зачем ребенка обидел?

- Ребенок - это вот эта толстая корова? - Гриша не отрывается от бумаг.

- Грубо, Григорий Сергеевич, очень грубо. Люся, между прочим, очень симпатичная.

- Возможно, - Гришка все так же занят документами. - А еще она очень большая.

- Если мне не изменяет память, последний раз, когда некто вставал на весы, то они показали трехзначную цифру. После чего некто заявил, что весы сломаны. И больше на них не вставал.

Гриша наконец-то отрывает взгляд от листа в своих руках. Одаривает младшего мрачным взглядом.

- Во-первых, мышцы - они тяжелые, знаешь ли! Это тебе не жир!

- А во-вторых?

- Во-вторых, я мужчина, и мне можно!

Гоша садится рядом, отодвинув бумаги.

- Ты повел себя, как дурак, признай. Невинная шутка, всего лишь. А ты разорался, будто и правда на твою честь покусились...

- Иди к черту!!! - Гриша снова срывается на крик. Потом вздыхает, раздраженным жестом проводит рукой по волосам. - Вот за каким бесом ты это устроил?! Что, скучно стало?

- Да что такое с тобой, Гриш? С твоей гомофобией надо что-то делать... И потом, это просто шутка. А ты на девочку сорвался...

Гриша молчит, опустив голову вниз, и сцепив руки замком на затылке. А потом поднимает лицо.

- Устал я, Гошка. Капец как устал. Нервы ни к черту...

Гоша молчит в ответ. Да и что сказать? Прощения у брата он уже просил, и не раз. Сейчас же сказать просто нечего. Слова все сказаны. Теперь надо делом помогать. Люсиными стараниями он более-менее способен вернуться в строй. Пора показаться в офисе.

- Что там у тебя? - протягивает руку, берет скрепленные листы.

- Ответы из двух банков, - вздыхает брат. - Давай, читай, финансист. Может, у тебя появятся гениальные спасительные идеи.

- А она у вас совсем не кричит...

- Да с чего бы ей кричать? Я ничего неприятного не делаю, правда, Полиночка? - Люда улыбается сначала лежащей на массажном столике пятимесячной девочке, потом - ее матери. Ребенок довольно пускает пузыри из слюны, Люсины руки заняты привычным делом, можно и поговорить, к тому же маме маленькой Полины явно хочется общения.

- Мы, когда первый раз массаж делали... не у вас, у другой массажистки...такая полная...

- Я тоже не худышка.

- Нет! Вы нормальная. А она - такая... Ой, как же ее зовут... Тамара... Тамара...

- Тамара Витальевна?

- Да, точно! Полина у нее криком кричала, все десять сеансов. Я еле выдержала... А она говорила, что это нормально. Особенно для таких детей... как здесь.

Людмила молчит. Что тут скажешь? Без комментариев. Ничего хорошего она все равно сказать не может про коллегу. Но сор из избы выносить смысла нет. Без толку это.

- Мне кажется, она вообще детей... не любит, - говорит вдруг тихо мама Полины. - Зачем идти на такую работу, если детей не любишь? Тем более - таких сложных детей. Их никто... не любит.

- Ребенка надо любить, - отвечает Люда, негромко, но твердо. - Ребенка должны любить родители. Это самое главное. Любить, каким бы он ни был. Он же не виноват ни в чем. А Тамара Витальевна... да забудьте! Что вам за дело до нее?

- Да просто я, пока к вам не попала, думала, что все массажисты такие. А, оказывается, бывают и другие... Вот бы всегда к вам попадать.

- Ну, я здесь, и никуда уходить не собираюсь. Так что - записывайтесь. Буду рада вас видеть на следующем курсе. Эффект-то есть от массажа, явный.

- От вашего - очень! - горячо соглашается мама Полины. - Вы вообще человек такой... хороший... понимающий...

- А как иначе - при нашей работе? - Люся улыбается. Но ее собеседница не может улыбнуться ей в ответ, у нее дрожат губы, и она отворачивается, вытирая выступившие вдруг слезы.

Люда молчит. Говорить что-то бессмысленно. Это личная беда человека, только он один с ней может справиться. За годы работы во «Фламинго» она видела много страшного. Такого, от чего она сама, молоденькая девочка, первое время не могла сдержать слез. Но быстро поняла, что от ее слез толку нет. А вот от рук ее, от ее умений прок есть. И она работала. Училась, наблюдала, старалась понять, как можно сделать лучше. Как помочь таким детям. Которые ни в чем не виноваты.

Ее маленькие пациенты. Здесь не было здоровых детей, которым массаж делают для стимуляции общего развития. Нет, в детском специализированном неврологическом центре «Фламинго» были совсем другие пациенты. Синдром Дауна, детский церебральный паралич, тяжелые последствия родовых травм и менингитов, эпилепсия... Каждый день. Чужая боль. Чужое горе, которое принималось как свое. Потому что дети.

Первое время она приходила с работы, закрывалась в своей комнате, ложилась на кровать, лицом в стену. И ревела. Мама уговаривала ее уволиться. Сидела рядом, гладила по спине и увещевала: «Люся, ну не мучай себя так. Не всякому эта работа подходит. Что ж делать, если ты у меня такая... чувствительная». Ей было двадцать два. Наивная, не видавшая в жизни настоящего горя. Тепличный цветок, выращенный бабушкой и мамой.

Она не уволилась. Не понимала, почему. Что-то внутри уперлось, необъяснимое. Но она осталась. Что самое удивительное, так и не смогла обрасти панцирем равнодушия. Со временем острота восприятия притупилась. Она насмотрелась всякого, разных детей, разных родителей. Стала воспринимать все это спокойнее. Убеждала себя, что от ее эмоций пользы нет. А вот от ее спокойствия, собранности и умений есть польза, да еще какая. Впрочем, слезы и срывы все равно случались, но гораздо реже. Мать, так и не сумев убедить, в сердцах называла ее «сентиментальной коровой». Но даже это не заставило Люсю бросить работу во «Фламинго». Только ей быстро пришлось перейти на полставки, потому что кушать надо, лекарства бабушке покупать надо, а из них троих зарабатывать реально могла только она. Бабуля вообще на пенсии, у матери доход понятно какой - процедурная сестра в поликлинике.

Так вот и жила. С утра - дети, маленькие больные человечки, нуждавшиеся в ней. Детские лица с синдромом Дауна, которые ни с какими другими лицами невозможно перепутать. Висящие безвольными плетьми маленькие ручки и ножки. Или, наоборот - скрюченные гипертонусом. Инвалидные коляски, в которых привозили детей постарше. Скошенные набок рты и стекающая по подбородку слюна. Такой была ее первая половина дня.

А потом - на машину, и по чужим домам. К состоятельным, умеренно обеспеченным или просто очень нуждающимся в ней людям. Там все чуть более благополучно, но горе, недуги и проблемы бывали и там. И так до позднего вечера. Вернуться домой, сил только на час бодрствования, от силы. И - провалиться в сон. И все равно - не выспаться.

- Спасибо вам, - вот и очередной сеанс завершен, мама Полины берет дочь на руки. - Поля такая спокойная после вашего массажа.

- На здоровье, - дежурно отзывается Людмила, наблюдая, как мать одевает девочку. У Полины молодая, очень симпатичная мама. И такой же молодой и приятный папа. А еще у Полины синдром Дауна.

Молодая красивая пара. У них мог бы родиться такой же очаровательный хорошенький ребенок. А вместо этого... Больше всего Люсю по-хорошему удивлял папа Полины. Она пару раз видела, как он обращается с дочерью. Как-то очень искренне, с любовью. Мать - это понятно, материнский инстинкт заставляет мать любить ребенка любого - больного, инвалида, это сильнее матери. Как правило, так. Но мужчина... Сколько она знала, видела, слышала таких историй за время работы во «Фламинго». Когда мужчина без малейших раздумий уходит из семьи, оставляя жену с ребенком, который посмел родиться не совсем здоровым. Или - совсем не здоровым.

Здесь было приятное исключение. Отец остался. Не бросил и во всем помогал жене. Они оба были такие... Люся не могла не думать об этом. Она сто раз представляла себя на месте матерей этих детей, даже несмотря на отсутствие собственного материнского опыта. Что бы она почувствовала, если бы родила такого ребенка? Как бы себя потом вела? И, глядя на эту молодую симпатичную пару, на двух обычных людей, которые с потрясающим достоинством и самоотверженностью приняли то, что с ними случилось, она говорила себе: «Вот так. Вот это - достойный пример. Так надо. Только так».

Она прощается с мамой Полины. Это был последний клиент во «Фламинго» на сегодняшний день. Сейчас перекусить чего-нибудь и в машину, зарабатывать реальные деньги.

____________________

- Георгий Александрович! Глазам своим не верю!

Ну, это же надо было такому случиться, что первым в офисе он попался на глаза Ларисе Юрьевне, главбухше. А с другой стороны, рано или поздно все равно придется с ней пересечься, не сейчас, так позже.

- Ларочка! - он шутливо прикрывает глаза. - Я не видел тебя пару месяцев и забыл, как ты ослепительна!

- Гоша, Гоша... Ты все такой же! - довольно улыбается она.

Лариса Юрьевна и в самом деле ослепительна. На тонких пальцах штук пять колец в совокупности. Крупные серьги, пара цепочек. Все это золото блестит, слепит. Эта женщина лишена малейшего вкуса в одежде, по мнению Гоши. И сердца тоже. Вместо сердца у нее калькулятор. Зато у нее есть мозги, и это кое-что искупает.

- Как ты, Георгий? Как здоровье? - Лариса Юрьевна сочувственно похлопывает его по плечу - ее статус позволяет ей многое. А Гоша безмятежно улыбается, хотя внутренне кривится. Кажется, Лариса состоит из одних углов - болезненно худая, вечно на диетах. Острое все - локти, колени, нос. Даже косая челка, длиннющие, в каких-то немыслимых нарисованных цветах ногти, даже острые носки туфель и ассиметричный край юбки. Не женщина - дикобраз какой-то! Как с ней Гришка спит? Колется же наверняка! Гоша усмехается своим мыслям.

- А что нам, кабанам? Все в порядке!

- Это ты-то кабан? - Лариса выгибает густо нарисованную бровь.

- Ну... кабанчик! - смеется Гоша. Ему не привыкать иронизировать над собой. - В общем, готов вернуться в строй и помочь тебе нести тяжелое бремя финансовой ответственности. Вот сейчас со своими девчонками переговорю, в курс дела меня введут. И к тебе приду. Кофе угостишь?

- Конечно, - Лариса скупо усмехается, в светло-голубых глазах - лед. Привыкла за два месяца быть единоличной финансовой королевой. Что ж, придется отвыкать.

Кивнув на прощание, он проходит дальше по коридору и открывает своим ключом дверь кабинета, рядом с которым солидная табличка: «Жидких Георгий Александрович. Финансовый директор».

____________________-

- Георгий Александрович!

- Яна Аркадьевна! А что так официально?

Со своей правой рукой, Яной Карачевой, он мог позволить себе и фамильярное обращение, и даже объятье и поцелуй в щеку.

- С непривычки, Гош. Как ты?

- Снова в строю, - усмехается он. Наедине они с Яной на «ты». Так проще. При других сотрудниках, разумеется, все было официально. - Как тут вообще без меня? Как Лариса себя вела?

- Как и ожидалось, - Яна устраивается напротив него, с другой стороны стола. - Война, Гош. Пока тихая и партизанская.

- Ну и ладно. Нам сейчас не до открытых военных действий.

Как скажешь, мой генерал.

Яна - умница. Умница и красавица. Миниатюрная красавица блондинка с фигурой-статуэткой. Гоша всегда во всеуслышание заявлял, что к себе в финансовую службу сотрудниц исключительно по фигуре выбирает. И окружающие ему верили и могли думать все, что угодно. Но девчонки у него были все как на подбор - одна другой краше. А еще - умнички. Только он это не афишировал.

С Яной они понимали друг друга с полуслова. И именно поэтому ей сразу пришлось осознать, что с шефом ничего не светит. Хотя Яна была бы не против, он это видел. Но Гоша ошибок брата не повторял. Никаких романов на работе. Не смешивать бизнес и личное. Одного раза... хватило. Личного и вне работы - достаточно.

Яне было грех на него жаловаться. Служебного романа у них не приключилось, но Гоша был хорошим начальником. Входил в ее положение матери, в одиночку воспитывающей сына-школьника. Не требовал невозможного. Не забывал вознаградить за действительно хорошо сделанную работу. В общем, у них было полное взаимопонимание, Яна была его человеком. Его союзником. На будущее.

С заместителем Гоша просидел пару часов. После заперся в кабинете, открыл окно. Гришка, если узнает, втык ему даст за курение на рабочем месте, это запрещалось всем без исключения, даже ему - финансовому директору, брату генерального. Но на улицу идти - не хочется, нет желания ходить по лестницам, видеть кого-то. Наверняка масса желающих с ним пообщаться. А ему надо подумать.

Щелкнул зажигалкой, затянулся, выдыхая дым в морозный воздух. Ручка двери дернулась. Его нет. Для всех, всех без исключения кабинет пуст. Георгий пока не готов к общению. Он должен выработать стратегию.

____________________

- Ларочка, солнце мое, кофе бесподобен. Я так по нему скучал! И по тебе. Так не хватало, знаешь... поговорить с умным, понимающим человеком...

- Неужели тебе с братом не о чем поговорить? - Лариса отпивает кофе, миниатюрную чашку держит, оттопырив мизинец. Предполагается, что это изящно. Ну-ну...

В противовес своим мыслям Гоша заговорщицки улыбается сидящей напротив него за огромным столом женщине.

- Лара, бесценная, ты же знаешь, что Григорий Сергеевич - пень пнем в наших вопросах.

- Ну, прямо уж так и пень. Не забывай, ты говоришь о генеральном директоре!

- Ну, по сравнению с тобой, Ларисочка. Ты же у нас гений бухгалтерского учета!

- Ой, да ладно тебе, - она кокетливо вздыхает.

- На тебе все держится, Лариса! Если бы не ты!

- Кстати, Гоша... Твоя Яна тут опять пальцы выгибала! - жалуется Лариса Юрьевна.

- Да ты что?! - он недоверчиво качает головой, внутренне сцепив зубы. - Расскажи мне все.

Они набеседовали на три чашки кофе. Сейчас это единственно верная тактика - слушать, собирать информацию. И усыплять бдительность. Но как же это, черт побери, противно и обидно - чувствовать, что не владеешь ситуацией в собственном бизнесе. Собственном семейном бизнесе, который они с Гришкой строили не один год.

Остаток дня он провел, изучая переписку с банками.

Дома упал на диван, совершенно эмоционально и физически обескровленный. Как ему сейчас не хватает Люсиных рук. И про предписанную ею гимнастику он совершенно забыл. Да и сил нет.

_____________________

Григорий едва взглянул на открывшуюся дверь кабинета, а потом снова уткнулся в бумаги. По пальцам можно пересчитать людей, которые могли вот так, без стука, войти в кабинет генерального директора. На этот раз - Лариса.

- Как ты, Гришенька? - она встает за его спиной, кладет руки на плечи, начинает разминать. Длинные ногти царапают по ткани синего пиджака.

- Лариса... - он раздраженно поводит плечами. - Сколько раз можно повторять - не на работе!

- Ну... - она наклоняется к его уху, - не букай, Гришенька... Все и так знают...

- И откуда это, интересно, все знают? Я вот не говорил. Лариса! - он резко отклоняет голову. - Я же сказал! Не на работе!

- Ладно, ладно, - она со вздохом выпрямляется, но рук с его плеч не убирает. - Просто я соскучилась... Ты так давно у меня не был...

- Будто ты не знаешь, - он еще раз дергает плечами, и ей все-таки приходится убрать руки, - что у нас творится. Я домой редко когда раньше девяти вырываюсь.

- Я понимаю, Гришенька, но... Мне так тебя не хватает.

Он терпеть не может такие разговоры. И, лишь бы как-то отделаться:

- Ну, вот сейчас Гошка на работу вышел, может, полегче будет. И получится...

- Кстати, о Георгии, - Лариса поразительно быстро переходит от добивающейся внимания любовницы к въедливой бухгалтерше. - Что-то он так круто быка за рога взял...

- Ты о чем?

- Да не успел в офисе появиться - то эти ему данные дай, то другие. Что он лезет в наши дела, в бух. учет? Что ему, своих дел мало?!

- Лариса, сто раз говорил! Договаривайтесь между собой и меня в это не втягивайте!

- Гриша, ну это все так выглядит... Будто он мне не доверяет...

- Лариса! - Григорий уже рычит. - Если он просит какие-то данные - значит, они ему нужны! Гошка профессионал, он знает, что ему нужно!

- Но это же...

- Мы все делаем одно дело, разве нет?

- Да, но...

- Тогда ничего больше не желаю на эту тему слышать. Все, баста!

__________________

- Как дочка, Лариса? - Гоша каждый день заходит в кабинет глав.бухши на чашку кофе. Первая заповедь из «Крестного отца» - держи друзей близко, а врагов еще ближе.

Ларису иногда просто перекашивает при его появлении в ее кабинете. Но она не может ему ничего сказать, а Георгий старательно не замечает ее гримас.

- Ой, не спрашивай, Гоша!

- Что такое? Не радует мамочку?

- Учиться не хочет! Мне уже из деканата звонили, говорят, она прогуливает занятия.

- Да, не дело это. А ведь это только первый курс.

- Вот и я ей то же самое твержу! Говорю: «Будешь плохо учиться, тебя дядя Гриша потом на работу не возьмет!».

- Точно, - усмехается Георгий, - двоечников на работу не берем.

На самом деле, смеяться ему совершенно не хочется. Не до смеха. Все это весьма серьезно.

Он снова курит, закрывшись у себя в кабинете. Пока еще не застукали. Курит и размышляет.

Лариса на пару лет старше Григория, и у нее избалованная до безобразия дочь, которая в этом году стараниями матери поступила на юридический. На платное отделение, разумеется. Гришка о дочери Ларисы отзывался не иначе как «малолетняя сучка» и «стервозная дрянь». Собственно, Григорию до Алины не было никакого дела, но Лариса упорно пыталась, чтобы у дочери и «дяди Гриши» было хоть какое-то подобие хороших отношений. Которые Ларисе очень хотелось перевести в разряд «родственные».

Для Гошы было очевидно, что Лариса, при всем своем уме, все еще питает надежды. На то, что ее отношения с Григорием приобретут какой-то официальный статус. Несмотря на то, что они были уже не один год любовниками и только любовниками, она все еще рассчитывает на печать в паспорте и обручальное кольцо на пальце. На то, что у Алины появится папа. Тут Гоша усмехается. Судя по отрывочным злым фразам Гришки, Алине «папа» уже не нужен. А вот в ином статусе она «дядю Гришу» вполне готова... принять. Маленькая расчетливая дрянь. Вся в мать.

Георгий не мог себе объяснить внятно, чем ему не угодила Лариса. Ведь не в мелочных дрязгах между бухгалтерией и финансовой службой дело же было. Нет, это все ерунда, решаемо. А специалист Лариса хороший, дотошный, хваткий.

Наверное, дело было в том, что он... ревновал. Ревновал к тому доверию, которое оказал ей Гришка. Что он ей доверял, пожалуй, больше, чем ему, родному брату. А ведь Гоша такой же специалист по финансам, как и Лариса!

Если рассуждать здраво, то виноват Гоша сам, как и всегда. Гришка ведь ему тоже тогда оказал огромное доверие. Ему, «зеленому» специалисту, выпускнику финансового факультета, старший брат сразу предложил должность в своей только-только созданной, встающей на ноги компании. Хорошую должность. Ту самую, которую он занимает и сейчас. Но тогда, семь лет назад, ему это все казалось просто большой интересной игрой. К Гоше тогда относились настороженно, а он делал вид, что ему все равно. Только похохатывал. Он считал себя самым умным, финансовым гением, никак иначе! В попытках самоутвердиться бесконечно генерировал сверх-оригинальные идеи, одна другой абсурднее. Зато реальной работе уделял ничтожно мало внимания. А кто-то же это должен был делать. Неудивительно, что вся финансовая ответственность постепенно перетекла к Ларисе. Гошу мало кто всерьез тогда воспринимал - в силу возраста, отсутствия опыта, его собственного раздолбайского отношения к работе и снисходительного тона общения с коллегами. Зато на стороне Ларисы был опыт и серьезный подход. И что ж теперь удивляться, что Гришка, в конце концов, вынужден был опереться именно на Ларису. Закономерно и то, что сам Гоша остался в итоге у разбитого корыта.

Но он сумел вовремя спохватиться. Наверное, просто повзрослел. Повзрослел настолько, чтобы задать себе вопрос - что полезного он делает в компании брата, которую тот создавал сам, по крупицам, месяц за месяцем, год за годом? И перед Гошей встал совершенно очевидный выбор: уйти или стать брату настоящей опорой. Он выбрал второе.

Это было адски трудно - возвращать себе то, что он сам упустил из рук. Тем более, что Гришка, он это явно видел, махнул на него рукой. Тем более, что Лариса не желала делиться ни крупицей своей власти, не уступала ни на йоту. Но Гоша потихоньку строил иные отношения с коллегами, зарабатывал авторитет, отвоевывал утраченное. Он очень хотел, чтобы Гришка мог на него рассчитывать. Чтобы брат это понимал.

Гришино отношение к нему менялось, он это видел. Брат все больше делился с ним своими мыслями, планами. Но все равно некая настороженность присутствовала. Словно Гришка все-таки ждал подвоха. Ну, так он его и дождался.

Георгий раздраженно гасит окурок в пепельнице, саму пепельницу прячет в ящик стола. Шифруется от брата, так же, как в детстве. Ладно, что случилось, то случилось. Уже не исправишь. Надо смотреть в будущее. Гришке нужна его помощь, и он будет помогать брату до последнего, даже если старший будет брыкаться. По Гошиной вине заварилась вся эта каша, и он последний, кто уйдет с этого корабля. Но хочется верить, что до этого не дойдет. А для начала надо покопать под Ларису. Ему нужна уверенность, что он понимает, что происходит с деньгами в компании. И он этого добьется - хочет этого Лариса Юрьевна или нет.

__________________

- Гриш... Григорий Сергеевич, вы куда?!

- Дела, Лариса Юрьевна, уезжаю по делам.

- У нас же встреча через полчаса!

- Не у нас, а у вас с Георгием. Я вам там на этой встрече не нужен.

- Гриша...

Он обжигает ее взглядом, и она спохватываются - разговор происходит в приемной, в присутствии посторонних.

- Григорий Сергеевич, но с вами как-то спокойнее.

- Я вам не нянька, - отрезает он. - Вы оба специалисты, вот и проводите совместно переговоры на своем уровне. Олеся, я буду через два часа, - это уже секретарю.

- Хорошо, Григорий Сергеевич, - дисциплинированно отвечает девушка.

Он стремительным шагом покидает приемную. Лариса раздраженно смотрит ему вслед, потом переводит взгляд на секретаршу, и та поспешно утыкается в монитор. У Ларисы хватает ума смолчать. Но сдерживаться становиться все труднее, ей не нравится это ощущение постепенной утраты контроля над ситуацией.

___________________

- Куда едем, шеф?

- Салоны, сервисы...

- Куда сначала? В какие?

- Смотри сам. Как тебе удобнее.

Валерий Павлович хмыкает, без труда выкатывая «Тундру» с парковки.

- Вырвался?

Иногда Грише кажется, что Палыч умеет читать мысли. По крайней мере, его, Григория, мысли. Он отвечает нечленораздельно, но в целом утвердительно.

- Достал меня офис, - он стягивает галстук, забрасывает его на заднее сиденье. - Эти бумажки, проблемы, склоки, дрязги... бабы! Хочу посмотреть хоть на что-то приятное. На банку глушителя. Или на задний редуктор. Или на картер. Там все просто и понятно.

- И чтоб масло или тосол в лицо капали?

- Угу, - совершенно не к месту мечтательно.

- Пиджак снимай, - усмехается Гребенников. - Я там тебе в багажнике спецуху приготовил. На твой размерчик. Не в костюме же тебе в яму лезть.

- Хоть ты меня, Валерий Павлович, понимаешь... - вздыхает Гриша.

- Да как не понять, - невозмутимо отвечает водитель. - Бабы и бумаги кого хочешь до цугундера доведут.

__________________

Новость «Батька приехал» стремительным колобком прокатилась по сервису. И к тому моменту, когда Григорий, сменивший пиджак на спецовку, вошел в здание автомастерской, его уже встречали.

- Григорий Сергеевич! Вот сюрприз так сюрприз!

- Здравствуй, Леонид.

- Мое почтение! Не побрезгуйте локоть пожать, а то руки в масле...

- А ты все сам, как я погляжу, - Григорий хлопает по плечу старшего механика. - Леня, когда смену себе будешь готовить? Сколько раз тебе говорить - учи молодежь, передавай опыт. А то ручкой мне сделаешь - и с кем я останусь?

- Не бойтесь, Григорий Сергеевич, - смеется Леонид. - Куда я денусь от вас? Пойдемте лучше, штуку одну интересную покажу. Только шагайте тут аккуратнее, а то туфли испачкаете. Здесь у нас не офис.

____________________

- Первый раз такой вижу...

- Во! А я тебе о чем говорю, Сергеич! Вот же японцы хитромудрые. Погоди, я сейчас откручу вот тут...

- Угу...

- Ты не угукай, а под руку мне не вставай!

- Так не видно же ничего.

- Пока нечего смотреть, - автомеханик споро орудует ключом на пятнадцать. - А вот если у меня рука сорвется... то ты пары зубов не досчитаешься.

Григорий усмехается и делает пару шагов назад.

- Смейся, смейся... - Леонид до автоматизма отработанными движениями откручивает гайку. - А был такой случай на прошлой неделе...

Григорий уже не усмехается - просто смеется. Как же здесь хорошо. Эта мастерская - его личный антидепрессант.

___________________

- Ну, давай же ты, пошевеливайся!

У Люси начинается дергаться висок. Все сегодня не так, с самого утра.

- Ну что вы кричите на ребенка, - не выдерживает она. - Лучше помогите. Вы же знаете, что у него крупная моторика... хромает.

- У него все хромает! Что теперь, всю жизнь его раздевать!

Нет, вот она так и не научилась на такое спокойно смотреть. Или день сегодня такой, что она все излишне остро воспринимает?

- Давайте, я помогу...

- Нет, пусть сам!

- Мне некогда ждать, когда он сам! - она не выдерживает и повышает голос. - Вы у меня не одни, - и уже гораздо более мягким тоном: - Тимофей, подойди ко мне, я помогу тебе раздеться.

Пятилетний мальчик, очень маленький и худой для своих лет послушно подходит к ней, стоит, как кукла, пока Люся быстро и уверенно освобождает его от верхней одежды под раздраженное сопение матери.

Да, и такие тоже бывают. К сожалению даже, таких большинство. Таких вот, как эта густо накрашенная молодая мамаша. Грим, а иначе и не скажешь, у нее хватило времени нанести. А вот пеленку на массажный стол она забыла!

Люся работает молча, разговаривать с этой... нет никакого желания. Но тишина длится недолго - у мамы Тимофея звонит телефон. И, слушая разговор, Люся начинает постепенно закипать. Ну как можно в таких выражениях о собственном ребенке говорить?! Вот зарекалась неоднократно - «Не судите и не судимы будете». Но ведь ребенок не виноват, что он такой! Как же можно о ребенке так?! Он же понимает все, большой уже! Прекращает работу.

- Выйдите, пожалуйста.

- Что?! - ярко-красные накрашенные губы даже приоткрываются от удивления.

- Вы мешаете мне работать. Выйдите в коридор, поговорите по телефону, потом можете вернуться.

- Я перезвоню, - бросает женщина в трубку.

Дальше снова все происходит в молчании. Мать демонстративно бросает на Людмилу недовольные взгляды, Люся же сосредоточенно работает, иногда улыбаюсь своему пациенту.

- Считаете, что вы лучше всех? - неожиданно зло спрашивает женщина. - Думаете, это просто?!

- Я так не считаю, - отвечает Люся ровно.

- У вас есть свои дети?

- Не думаю, что вас это касается, - тон ее по-прежнему ровный, но день явно сегодня не задался. И насколько хватит ее терпения - неизвестно.

- Значит, нет, - злорадно кивает ее собеседница. - Так-то легко строить из себя святую! А вы попробуйте сама вот с таким вот! Каждый день! Сил моих никаких уже нет! С этим идиотом возиться.

Люся на секунду прикрывает глаза. Ей бы промолчать. Не научишь и не объяснишь. Да и кто она такая, чтобы объяснять? Ну что же у нее за характер такой, что она не может смолчать, когда надо?!

- Не надо... - она выдыхает, уговаривая себя не заводиться, - не надо перекладывать на других свои проблемы.

- Это вы о себе?! Какие это я свои проблемы на вас перекладываю?!

- Это я о вас и вашем ребенке. Это ваш ребенок. Вы его произвели на свет. Вы несете за него ответственность.

- А этот кобель, значит, не несет?! Бросил нас, как только узнал, что... - у женщины в голосе начинают звучать истерические интонации.

Сцепила зубы. Ну же, Люся, молчи! Тебе только истерики в кабинете не хватает. Знаешь ведь, бывает такое, у мамочек таких деток нервы тоже порядком расшатаны. Ну, промолчи...

- Вы - мать, - произносит она негромко. - Неужели это слово для вас ничего не значит?

Та неожиданно всхлипывает. Вот, Людмила, довыпендривалась.

- Извините, - произносит Люся совсем расстроено. - Я не хотела вас огорчать. Просто...

- Да и вы простите, - та вытирает потекшую тушь. - Звереешь от такой жизни... - еще раз всхлипывает. - И вот за что мне все это?!

Людмила молчит, продолжая работать. Вопрос риторический. Да и ответа она не знает.

_______________

- Девушка, мы полчаса укола ждем! У меня ребенок маленький, между прочим!

- Извините, - открывает ключом дверь процедурного кабинета. - Медсестра у нас на больничном.

- А вы кто?

- Массажист. Замещаю.

- А вы умеете?

- Умею, - добавляет про себя: «На свою голову». Ведь и правда умеет, и хорошо умеет. И в колледже учили, и мать - процедурная сестра, которая, кажется, могла с закрытыми глазами в любую вену попасть, постоянно заставляла практиковаться. Дома уколы бабушке всегда ставила только Люся. - Но если сомневаетесь, можете не ставить. Дело ваше.

- Нет уж, ставьте! Мы столько ждали! И вообще! Я пойду заведующей пожалуюсь.

- Жалуйтесь, - пожимает плечами Люся. - Заведующая в курсе, сама же мне совмещение оформляла. Вот вы что, думаете, мне это надо?! - у нее вдруг прорывается усталость и раздражение. - У меня массаж по минутам расписан, а я тут еще на уколы бегаю.

Извинений она не дождалась. Но хоть возмущаться перестали.

____________________

День как пошел кубарем с утра, так и продолжился. Клиенты капризничали, один сеанс отменили без предупреждения, она приехала, а в квартире никого. А в финале ее «Ниву» еще припер во дворе по адресу последнего на сегодня сеанса здоровенный джип. Она минут пять пинала колеса, слушая завывания сигнализации. Пока на этот вой не вышел, наконец-то, владелец - лысый «красавец» с таким пивным пузом, что было очевидно: щегольская кожаная куртка с меховым воротников носится нараспашку не от того, что ему жарко. Он поочередно одарил обеих девочек - сначала Людмилу, потом Мальвину, недовольным взглядом, что-то пробурчал под нос, но машину убрал. И на том спасибо. Сил на скандал уже не было.

Дома закрылась в своей комнате, видеть никого не хочется. Пустота внутри. Как будто выгорает что-то, и ощущение, что нет ее вовсе. Лишь пустая хрупкая оболочка. Которую чуть тронь сильнее - и все. На том и закончится Люся Пахомова. И не станет ее больше.

Стукнула дверь, скрипнул матрас. Но свет так и не зажегся. Тишину комнаты нарушил вздох.

- Люсенька, доченька... Доконает тебя эта работа...

Мама. Понятно, что переживает. Но сил нет даже на разговор. Да и обсуждали это много раз, и свое мнение Люда не поменяет. Не сможет.

- Мам... я просто устала. День тяжелый, у нас процедурная заболела, я замещаю. Вот и умоталась. Да еще на дороге тяжело - снег опять пошел, ехать сложно...

Мамина рука ложится ей на плечо.

- Людмила, ну мне-то не ври. Не с твоим отношением в таком месте работать. Девочка моя, ну ты же все слишком близко к сердцу принимаешь. Я не могу смотреть, как из-за чужих больных детей мой собственный ребенок приходит домой не живой, не мертвый!

Она даже не может придумать что-то приличное в свое оправдание. И поэтому говорит правду. Часть правды. То, что приходит первым в голову.

- Мам, ну это же должен кто-то делать.

- Но почему ты?!

- Потому что... - вздыхает она, поворачивает к матери лицом. В комнате темно, но это все равно неправильно - лежать спиной, когда с тобой разговаривают. - Ты же помнишь, что говорил Валентин Алексеевич?

- А к чему это ты Валентина вспомнила? - недоумевает мать.

Валентин Алексеевич Савченко был, если так можно сказать, учителем, наставником Люси. То, что он в свое время показал и объяснил ей, невозможно было недооценить. А еще он был старинным другом ее матери, однокашником. И ко всему прочему он был инвалид по зрению, а по-простому говоря - слеп. Ночной проход через заброшенный парк, удар по затылку - и вот такой печальный результат. Но именно слепота сделала Валентина Алексеевича уникальным специалистом, известным на весь город. Его руки в результате утраты зрения стали для него больше чем просто руками. И ими он творил настоящие чудеса. В силу понятных причин ни о какой частной практике не могло быть и речи, Валентин Алексеевич работал в дневном стационаре, в той же поликлинике, что и Люсина мама. Но к нему записывались за полгода вперед. Для него не было ничего невозможного. Именно он в свое время сказал Люсе то, о чем она сейчас собиралась напомнить матери.

- Люсенька, запомни одну вещь. Чем тяжелее случай, тем он благодарнее. Самые благодарные пациенты - это инвалиды и парализованные. И дело не них. А в тебе.

- Это как? - удивляется она.

- Чем сложнее случай, тем большему ты сможешь научиться. Чем тяжелее твой пациент, тем значительнее то, что ты сможешь узнать, как специалист. Тем внушительнее будет твой багаж профессиональных навыков.

- А... а я думала, вы говорите о той благодарности, которую испытывают тяжелые пациенты...

- Ну, - вздыхает Валентин Алексеевич, - и это тоже. В общем, не бойся тяжелых случаев, Люся. Это полезно. В том числе, и тебе, как специалисту. И потом - кто-то же должен это делать.

- Ох, Люда, Люда... - в голосе матери звучит сожаление. - Вот не в добрый час я тебя с Валькой познакомила. Вбил тебе в голову всякую чушь.

- Мам... ну что ты... ты же знаешь, что все, что я умею, все, что представляю из себя сейчас - это все благодаря Валентину Алексеевичу. Кем бы я была сейчас, если бы не он?

- Кем, кем... - ворчит мать. - Мужика тебе надо, Люся. Хорошего мужика.

Тут Людмила не выдерживает и смеется. Садится на кровати.

- На Новый Год подаришь, мам?

Мать смеется в ответ, обнимает дочь.

- Эх, Люсенька ... Правда твоя. Знала бы я, где их брать - был бы у тебя отец. А оно видишь как...

- Да и ладно, мам, - утыкается лицом в мамино плечо, как в детстве. - Что нам, плохо, что ли? У меня есть ты и бабуля. Мне никто больше не нужен.

__________________

Усталость давит, душит, валит с ног. И боль в спине такая, что дышать трудно. Прилег прямо в гостиной, на диване, потому что до кровати идти - ой, это страшно далеко. И отключился под бормотание телевизора. Разбудил его Гришка.

- Ты чего это здесь? - брат сидит рядом на диване.

- Да так... устал...

- Гошка, - старший качает головой. - Перестань себя загонять. Не дело это.

- Я должен... должен исправить то, что испортил, - тихо, но твердо.

- Да что теперь, - Григорий вздыхает, - убиться, что ли? Да и не факт, что получится... все вернуть назад.

- Я должен. Должен исправить! Ты понимаешь?!

- Понимаю. Только не все от нас зависит, Гош. Но спасибо... что стараешься. И вообще... - Григорий вдруг протягивает руку и легко треплет его по волосам. Таким скупым, кратким движением. Совсем как в детстве. И так же, как в детстве, от этого жеста старшего брата, жеста, который был для Гришки максимально возможным по степени откровенности выражением симпатии, одобрения - от этого жеста что-то горячо скручивает внутри. - Главное, что ты жив, Гошка. А остальное... прорвемся.

Георгий отворачивает лицо к спинке дивана. Заплакать хочется просто смертельно. Как в детстве. Но оттуда же, из детства, выплывают Гришкины слова: «Ну, Жоржета, не реви. Ты же мужик. Мужики не плачут». Ему отчаянно плохо, тошно и стыдно. Но глаза его сухи. Настоящие мужики не плачут. Так научил его старший брат.

Пожилая женщина старается говорить вполголоса, но Люся прекрасно слышит. Лучше бы не слышала.

- Танечка, ну вот только маешься ты с ним... Говорили мы тебе с отцом - сдай ты его в детдом. Все равно он ни черта не понимает, дурачок же. Ему все равно, есть ты, нет тебя...

- Мама, перестань! - женщина, по виду - Люсина ровесница, споро одевает годовалого малыша после массажа. Людмила даже не знает, какой там основной диагноз. У ребенка целый неврологический «букет» и куча осложнений. Но это же не оправдание...

- Странный совет из уст матери, - не может сдержаться Люда.

- А что тут странного? - полная дама поворачивается к массажисту. - Ну, он же правда ничего не понимает. Таня только время с ним теряет! Отдать в детдом и все. Ему там лучше будет, - со странной уверенностью. - А Танюше это все зачем? Она умница, у нее два высших образования, хорошая работа. Только время переводить. А Танечка потом другого родит ребенка... здорового.

- Мама, ты нашла время это обсуждать, - голос матери мальчика резок. - Извините нас, - это уже Людмиле. - До свидания. Мама, пойдем.

Они уходят, старшая из женщин продолжает что-то говорить младшей, держащей на руках своего больного, не оправдавшего чьих-то надежд и чаяний ребенка. Люся гадает: надолго ли хватит сил матери выдерживать это давление. И от всего сердца желает ей, чтобы сил хватило. Пройти этот путь до конца, каким бы он ни был.

__________________

Монька так рванул ей навстречу, что Люда поняла - с собакой не гуляли. Даже можно не спрашивать. Так, ошейник, поводок.

- Людмила, ты долго не гуляй. Пусть по-быстрому дела сделает и домой. Устала же наверняка.

Люся молча закрывает дверь. Даже сил обижаться нет. Да и умом понимает, что это ее собака, она ее домой притащила, вот и изволь, Людмила Михайловна, выгуливать своего пса. Нет, мама и даже бабушка тоже гуляли с Моней, не только одна Люся. Просто этот поганец признавал за хозяйку только Людмилу, только ее слушался беспрекословно. А на прогулке с Антониной Вячеславовной или Фаиной Семеновной мог позволить себе рвануть за кошкой, голубем, а то и вовсе - за другой собакой. Опять же, помойки - это святое. И ничего ни мама, ни бабушка с ним сделать не могли. Два года назад Монька вывернул бабуле кисть на прогулке, после чего Фаина Семеновна полгода пса именовала не иначе как Иродом. И гуляла с ним только по крайней необходимости, когда уж совсем некому, а собаке невмочь. А прошлой зимой Пантелеймон Иродович уронил Люсину маму на прогулке, да еще и протащил ее пару метров, благо снег и мягко. Но матери этот эпизод желания выгуливать энергичного ротвейлера не добавил.

По-быстрому у них с Монти не получается. Люся понимает, что такой собаке нужно много движения, и пятью минутами не отделаешься. Только сил в ногах нет совсем. И, недолго думая, Людмила мягко оседает в сугроб. Не так уж холодно на улице, а она добротно, по погоде одета. Монька подбегает, тыкается ей в лицо мокрым носом и, убедившись, что все с хозяйкой в порядке, уносится дальше проверять, что произошло нового на его территории.

Думать ни о чем не хочется. Даже о том, как она сама странно выглядит, восседая поздним вечерним часом в сугробе на пустыре. Наблюдать эту сюрреалистичную картину желающих все равно нет. Зато почему-то вдруг вспоминаются два брата-негея. Если честно, она полагала, что благополучно забыла о них. Ну, проревелась и забыла. Столько всего проходит через нее, что правило «С глаз долой - из сердца вон» срабатывает почти всегда. Почти. Но не абсолютно. Потому что вот вспомнила она их отчего-то же сейчас? Обиды уже нет, ее за язык никто не тянул. Промолчала бы - и ничего бы не было. А теперь что же - лишь воспоминания о двух братьях, очередные клиенты, которые в силу ее собственного проявленного интереса, вышедшего за профессиональные рамки, теперь уже не перейдут в категорию «постоянные». Да и что за печаль, уж чего-чего, а клиентов у нее в избытке. А вот грустно отчего-то. Немного, но все же.

Вроде бы нагулялись они с Пантелеймоном достаточно. А дома - стал рваться с поводка, не успели они в квартиру зайти. И стоило лишь освободить пса от его прогулочной амуниции, как он кинулся на кухню. В голове еще успела мелькнуть мысль: «Пить хочет, убегался», а потом...

С кухни доносится звонкое «Ай!», бабушкино грозное «Моня, фу!». А Люся понимает - у них поздние гости. Мама с бабулей хороши - могли бы и позвонить на сотовый, предупредить, знают же, что Монька может незнакомого человека напугать. Теперь она замечает и чужую обувь - мужские зимние ботинки, размера, впрочем, навскидку, такого же, как у самой Люси. Нет ни малейшей догадки, кто это. Надо идти смотреть. И, разувшись и повесив пуховик на крючок, Люда проходит к кухонной двери. А там...

Есть такое выражение - стоять по стойке «смирно». Гоша сидит на табуретке по стойке «смирно», в одной руке надкушенный пирожок. На который с видом полнейшего равнодушия смотрит расположившийся рядом Монька.

- Можно ему... дать пирожок? - тон у Гоши крайне почтительный.

- Можно, - кивает Фаина Семеновна.

- Нечего собаку пирогами кормить, - подает голос Люся от дверного проема, обозначая свое присутствие.

Моня оборачивается и смотрит на хозяйку с укоризной. Людмиле временами кажется, что ротвейлер понимает человеческую речь. По крайней мере, когда говорят о нем.

- Пантелеймон, осторожно! - строго говорит бабушка.

Похоже, Люсю никто не слушает. Гоша, кажется, даже дыхание затаил, заворожено глядя на то, как с его руки исчезает пирожок. Исчезает в здоровенной пасти, полной зубов размером в треть пальца взрослого мужчины.

Прикончив пирожок, ротвейлер смотрит на гостя уже более благосклонно и по-прежнему выжидательно.

- А можно еще ему дать?

- Хватит! - Люся проходит на кухню. - Георгий Александрович, какими судьбами?

- Привет, Лютик, - Гошу обескуражить непросто. - Симпатичная у тебя собачка. Только очень грозная.

- Моня, место! - Люся понимает, что собака привлекает к себе слишком много внимания. И это не считая буквально источающих любопытство матери и бабушки. Пес одаривает ее еще одним укоризненным взглядом и понур уходит с кухни, обернувшись пару раз по дороге - а ну как передумает хозяйка? Хозяйка не передумала.

- Итак, - Людмила сложила руки под грудью. - Чем обязана такой чести? И откуда, кстати, ты знаешь адрес?

- Ну, ты же рассказывала, где работаешь... Я позвонил, спросил...

- И тебе так просто сказали мой адрес?!

- Я могу быть очень убедительным, - он улыбается ей своей фирменной улыбкой.

- Ясно, - она слегка растеряна. Нет, все-таки Катя, их бухгалтерша и, по совместительству, кадровичка - полная идиотка! Ведь наверняка именно с ней Гоша разговаривал. - И ради чего это все? Это не визит вежливости, насколько я понимаю?

- Ну... да... наверное... - теперь его тон слегка неуверен.

- Ой, да вам поговорить надо, - спохватывается бабуля. - А то час-то поздний. Ну, вы говорите, да чаю попейте с пирогами. А мы пойдем с Тоней в зал, телевизор посмотрим.

Домашние сегодня демонстрируют просто чудеса сообразительности. Люся прошла к стенному шкафчику, достала чашку, налила себе чаю, а потом обернулась к Георгию. На их пяти-с-половиной метровой скромной кухне он смотрится чужеродно. Вроде бы и одет просто, а вот все равно выбивается совершенно. Или она просто не привыкла видеть мужчин на их кухне?

- Ну, - она обхватывает чашку ладонями. А руки-то подмерзли все-таки. - С чем пожаловал?

- С извинениями.

А вот это было неожиданно. Собственно, и само явление Гоши на их кухне, поздно вечером, без предупреждения, уже само по себе было весьма неожиданным. А уж повод...

- За что тебе извиняться? - она и вправду совсем не понимает Гошиных мотивов и сбита с толку.

- Ну... Гришка на тебя наорал. Некрасиво вышло...

- Ну, так это же твой брат, - тут она не удержалась и таки подколола, выделила последнее слово интонацией, - наорал. Не ты.

- Люсь... - Гоша вздыхает и улыбается. Улыбка у него такая... вот натурально извиняющаяся. - Ну, ведь мы оба понимаем, что я спровоцировал эту ситуацию. Специально делал так, чтобы у тебя сложилось впечатление, что... Ну, ты понимаешь... Извини меня, пожалуйста.

- Да ладно, сама виновата, - Люся ответно улыбается. Все-таки Гошины слова ей приятны. Очень неожиданны и оттого особенно приятны. - Проехали, забыли. Я не обижаюсь. Но знаешь... - она решается сказать ему то, что так и не дает ей покоя. - Вы же вообще не похожи. Если не знать, ни за что не догадаешься, что вы близкие родственники. Ничего общего.

- Ну, так мы по матери только братья, - Гоша расслабился, это видно сразу. Результат Люсиных слов. - Отцы разные. И мы каждый, по утверждению мамы, очень похожи на своих отцов.

- Что значит - со слов мамы? Ты... вы... не видели своих отцов?

- Только на фото, - усмехается Гоша, а Люсю вдруг колет мысль: «Как и я». - Мы с Гришкой безотцовщина. Хотя нет, - поправляется. - Я-то с отцом. Гришка мне вместо отца был.

- Даже так?

- Именно так.

_____________________

Нина Матвеевна, их мать, успела поносить за свою жизнь три фамилии. В девичестве Николаева, по первому мужу Свидерская, по второму - Жидких. Так при фамилии Жидких и осталась. Хотя не раз в шутку говорила, что уже чего-чего, а фамилия у первого мужа была что надо - звучная.

Фамилия у Сереги была звучная. Да и сам он был мужик видный. Высокий, плечистый, не красивый, но такой... породистый, как ей казалось. Водитель был вот просто от Бога, всякая тяжелая техника - хоть КРАЗ, хоть «Ивановец» его слушалась беспрекословно. Руки золотые опять же - не было ничего, что он не мог бы починить в машине. Одна беда - пил. Запивался. До недельных запоев, увольнений по тридцать третьей статье, выноса на продажу вещей из квартиры, пока жена на работе. Собственно, до нее - «белочки», натуральной белой горячки допивался. Потом он как-то «просыхал», долго просил прощения у жены, устраивался на новую работу. И ведь брали - даром, что трудовая книжка вся пестрела, но уж больно он специалист был хороший.

Терпение Нины иссякло, когда он в алкогольном беспамятстве поднял на нее руку. Даже не так. Не на нее. На бросившегося между скандалящими родителями трехлетнего Гришку. Муж потом и плакал, и на колени вставал, клялся, что ни-ни больше, говорил, что не сможет без нее и сына. А ведь и правда - Серега трезвый в Гришке души не чаял, играл с сыном, баловал игрушками, когда бывал с деньгами. Но - не поверила. Не поверила и не простила.

Спустя год после развода Сергей Свидерский пьяный насмерть замерз в сугробе.

А еще спустя полгода своего уже пост-разводного вдовства Нина второй раз вышла замуж. Тогда она думала, что это огромное счастье - что на нее, разведенку с четырехлетним пацаном, кто-то обратил внимание. И думать долго не стала - сыну нужен отец, мужская рука. Тем более, Александр был вполне себе ничего. Конечно, по сравнению с первым мужем - мелковат, ну так муж - это не курица на суп, чтобы на размер внимание обращать. Зато Сашка был балагур, весельчак, с ним было легко. И не пил. В смысле, выпивал, конечно, но как все нормальные мужики - только по праздникам, да и остановиться мог всегда, не дурел. Вот только с работой у Саши не ладилось. Был он по специальности электромонтером, и все ему везде было не так. Там начальник дурак, тут платят мало, там от дома добираться долго, тут на него смотрят косо. А потом ему и вовсе какой-то добрый человек расписал, как хорошо на северах. И сколько там платят. И на семейном совете было решено ехать за длинным рублем. Но уехал Саша один - Нина была на сносях, и они договорились так: он уедет, найдет работу, обживется на новом месте. А Нина потом, после родов, когда младший ребенок немного подрастет, с обоими детьми приедет к мужу.

Когда Гошке было три недели, пришла телеграмма от Саши: «Не приезжай. Я встретил другую и полюбил. Подаю на развод. Прости. Алименты на сына платить буду».

Так и осталась Нина во второй раз одна, теперь уже с двумя сыновьями на руках. На том ее опыт семейной жизни прекратился. Хорош дурью маяться, ей теперь пацанов надо поднимать.

____________________

Он казался Гошке невозможно прекрасным. Гоша боготворил его. В старшем брате Гошке нравилось все - и то, что он самый высокий и крупный среди своих друзей, и его манеру постоянно держать руки в карманах штанов, и то, с каким независимым видом он переносил очередную выволочку от матери за двойки. Он был для него всем - Богом, центром мироздания, человеком, которого он любил, пожалуй, едва ли не больше, чем мать - любил, обожал, преклонялся. Только было одно «но». Старшему брату он был на фиг не нужен.

Гоша пытался увязаться за старшим при малейшей возможности - ему казалось безумно увлекательным все, что делает Гришка. Брат так же упрямо пытался отделаться от младшего, иногда грубо. И еще наградил его таким обидным для младшего прозвищем «Жоржета». И нежелание видеть его, Гошу, рядом с собой, было совершенно явным. Но Гошка ничего не мог поделать - несмотря на такое пренебрежительное отношение брата, он тянулся к старшему, как подсолнух за солнцем.

____________________

Ему шесть, Гришке одиннадцать.

- Мааам! Гришка не хочет брать меня с собой!

- Григорий! - голос матери строг и устал одновременно. - Возьмите Жору с собой. Мне надо кучу белья перестирать.

Гришка показывается ему кулак исподтишка, но с матерью не спорит. И Гошка радостно идет за старшими мальчишками. «Как собачонка» - зло смеется кто-то из Гришкиных друзей. Гоше обидно, но радость от того, что он идет куда-то со старшим братом и его компанией, сильнее. Ощущение того, что его ждет увлекательное приключение, не покидает.

_____________________

Именно тогда все изменилось, в одночасье. Приключение было, да такое, что дух у маленького Жорки захватывало! Они шли два квартала, но оно стоило того, определенно. Заброшенный дом, который начали строить, да не достроили. Там было темно, таинственно и немного страшно. Но совсем по-настоящему он не боялся, хотя вообще темнота его очень пугала. Но здесь же был Гришка, значит, ничего плохого не случится. А еще тут было много ужасно интересных и непонятных штук, брошенных строителями. Он осторожно переходил от одной увлекательной находки к другой, даже не слишком переживая, что старшие мальчишки совсем не обращают на него внимания. У Гоши было собственное опасное, будоражащее кровь приключение для настоящих пацанов!

Опасность поджидала его на полу. Увлеченный поисками новых интересных предметов, он не заметил в полутьме брошеного здания пролома в полу. И упал вниз, в подвальное помещение.

Уже потом, когда пришли взрослые, когда посветили туда, в подвал, фонарем, когда достали Гошку и убедились, что всех повреждений у мальчика - синяк на коленке да ссадина на подбородке... Вот тогда все дружно пришли к выводу, что пацан родился в рубашке. Весь пол подвала был завален какими-то металлическими обломками, кусками железобетона с торчащими прутами арматуры. И аккурат между двух таких «недружелюбных» предметов Гошка и приземлился. И даже не поломал себе ничего.

Но тогда он об это не думал. Все пересиливал ужас. Страх от того, что оказался в кромешной темноте, и лишь серый проем над головой, где-то очень-очень высоко, как ему казалось. От которого почти не было света. И темнота, страшная, удушающая темнота вокруг, полная ужасной неизвестности. Он закричал.

Вот тогда все и поменялось. Гришка отослал друзей за взрослыми - хватило ума понять, что без помощи им мальца не вытащить. А сам растянулся на краю пролома - лег животом прямо на жесткий пыльный бетонный пол, свесил голову вниз. И стал с Гошей говорить.

Голос брата...Тогда это был его воздух. То, чем Гошка дышал в те страшные минуты - кто бы знал, сколько точно они так провели: старший лежа на холодном бетонном полу и опустив лицо вниз, младший - сидя на таком же холодном бетоне, но подняв лицо вверх, туда, где едва виднелась голова брата на фоне пролома. И откуда слышался голос. Голос, которым он дышал. Голос, который не давал Гошке захлебнуться собственным страхом, не позволял страшной темноте поглотить его, не подпускал к нему неизвестных чудовищ, притаившихся вокруг.

О чем ему тогда Гришка говорил? Если бы Гоша помнил! Что-то смутное в воспоминаниях - про школу, про свою «класснуху» Раису Ивановну, которые за глаза звали Резина. Про то, что ждет самого Гошу после лета, когда он пойдет в первый класс. Про то, как они будут чинить Гошкин велосипед. И много чего другого, наверное. Молчаливый Гришка, от которого он слышал только «Отстань», «Не ной, Жоржета» и еще такое подобное, говорил, говорил, говорил. Без перерыва. Замолчал только тогда, когда услышал голоса - прибежали друзья вместе с взрослыми.

А потом, когда Гошу достали из подвала, он кинулся... нет, не к матери. К брату. Уткнулся носом в пыльную грязную футболку и тихо заплакал. И в тот раз Гришка ему даже не сказал обычного: «Не реви, Жоржета».

Вот тогда Гоша понял - у него есть брат. Впрочем, похоже, понял это не он один.

______________________

Дверь кабинета стукнула, закрываясь за Ларисой. Наконец-то его оставили одного! Как же быстро он привык к тому, что Гошка на работе. А категорически не хотел разбирать с Ларисой какие-то мелкие, по его мнению, финансовые вопросы. Как ему не хватает Георгия! Но он сам сегодня настоял на том, чтобы младший остался дома. Гриша не слепой - видит. Похоже, нагрузку они так и не сумели правильно дозировать, как им массажист велел.

Воспоминание о девушке, которая делала Жорке массаж, кольнуло легким чувством стыда, но он от него отмахнулся - дело прошлое, в настоящем и без этого забот хватает. Но в одном эта... Люся? да, кажется, Люся, была права. Неправильно рассчитанная нагрузка - и все ее усилия пошли прахом, у Гоши опять спина болит, и сильно. Эх, как же он за младшим недоглядел?!

Сегодня Гошка дома, но не факт, что это имеет какой-то смысл. Все равно брат наверняка сидит за компьютером - даром вчера кучу бумаг с работы взял. И файлы какие-то на флэшку перед уходом из офиса копировал. Вот и что с ним делать? Загоняет себя, паразит этакий!

Григорий невесело усмехается своим мыслям, рассеянно глядя на падающий за окном снег. А ведь когда-то, давным-давно, он страстно хотел, чтобы противный приставучий младший брат куда-нибудь исчез из их с мамой жизни.

______________________

Своего отца он не помнил совсем. Гошкиного отца, дядю Сашу, помнил смутно. Помнил, что тот был веселый, часто рассказывал какие-то истории и играл с Гришей в машинки. Но слишком недолго он пробыл в Гришиной жизни, а детская память коротка.

Но вот «подарок», который им оставил дядя Саша, он запомнил очень хорошо. Младший брат ужас как мешал. Грише бы на улицу, гулять, а он сидит дома с младшим, потому что мать ушла в магазин, а там очереди и это надолго. А на улице лето, и друзья кричат в окно, а он тут сидит, караулит эту плаксу-канючилу!

Сколько раз он смотрел на ревущего младшего и думал... О том, как было бы хорошо, если бы он куда-то исчез. Потом Гошка подрос и стал таскаться за ним следом всюду. И это было еще хуже, чем когда Грише приходилось сидеть с братом дома. Потому что это лишало его ощущения свободы.

Все изменилось в тот день, в заброшенном недостроенном доме. Когда он услышал крик брата... когда обмер от ужаса... когда подбежал и понял, что случилось... По своей детскости он не очень задумывался о том, что брат мог серьезно повредить себе что-то при падении - тем более, что тот так голосил: «Гриша! Забери меня отсюда! Мне страшно!». Но вот в то, что младший там умирает от страха - в это он поверил сразу, потому что знал, как Жорка боится темноты - сам же его не раз пугал.

Дальнейшее помнит смутно, действовал по наитию. Что говорил брату - да шут его знает! Но была полнейшая уверенность, что именно это и нужно делать - разговаривать с Гошкой, все равно ничего иного он и не мог больше. Но то, что он что-то должен был делать для брата - это было совершенно очевидно для него. Он не мог оставить Гошку наедине с его страхом.

А потом, когда Жорку - грязного, с кровоточащим подбородком, с безумными глазами все-таки достали из подвали взрослые - Мишкин отец спустился и на вытянутых руках просто поднял и передал Гошку тем взрослым, что были наверху... Так вот, когда брат кинулся именно к нему и ткнулся носом ему в живот... когда его рука, сама, на каком-то рефлексе, легла на Гошкину голову... Вот тогда ответственность за брата мгновенно и намертво зацементировалась в его душе.

Это оказалось даже клево. Когда у тебя есть брат. Ну, в смысле, брат по-настоящему. Выяснилось, что Гошка не такой уж и нытик. И мозги у него варят. А еще он веселый и надежный. Но самым замечательным было то, в чем Гришка себе ни за что не признавался. Этот взгляд, полный обожания, та беспрекословная Гошкина вера в него, в то, что он самый лучший. Да, все-таки, когда у тебя есть такой младший брат - это клево.

Он делал для брата все, что мог. Пару раз бил морды обидчикам. Учил самого давать сдачи. В плане учебы вот не мог ничему научить, потому что учился Гошка, в отличие от него, бестолочи, хорошо - не с тройки на двойку, а на пятерки и четверки.

В общем, после того случая они быстро стали просто «не разлей вода». И Гришка искренне недоумевал, как раньше могло быть по-другому.

_______________________

Вокзал, суета. Он сам, уже обритый наголо, как и положено призывнику. Мать стоит в сторонке, утирая глаза платком, Гошка рядом.

- Не реви.

- А я не реву, - врет нещадно. И вдруг порывисто обнимает брата за шею, крепко, не отпускает долго. А потом, все же отстранившись и не пряча слез. - Ты сейчас скажешь, что настоящие мужики не обнимаются...

- Точно, - серьезно кивает Григорий. - Не обнимаются. Но... - после небольшой паузы, - мы братья. Нам можно.

И уже сам, крепко, кратко. Но успевает шепнуть на ухо:

- Мать береги.

И, отступив назад и закинув на плечо рюкзак:

- Ну, все, я пошел в вагон. Долгие проводы - лишние слезы.

- Гришенька, - мать снова припадает на грудь, он закатывает глаза, но обнимает ее.

- Я буду тебе писать каждый день! - это Гошка, отчаянно.

- Да зачем каждый день? Раз в месяц и хватит.

Знал бы он тогда, как будет ждать писем брата...

__________________

Не так уж и туго ему пришлось в армии. Да, с питанием швах, гоняют постоянно по всякой ерунде, но хоть обижать его никто не лез - рост, плечи, мрачный взгляд и здоровенные кулаки говорили сами за себя.

Потихоньку обживался. Обзавелся несколькими друзьями, выучился и сдал на права. К технике его тянуло давно, а тут и случай подвернулся. Так прошел почти год. Начальство армейское его прямо ценить стало - за спокойный характер, за авторитет, за умение разбираться в машинах. Сам же Гриша не чурался никакой работы и использовал любой шанс научиться чему-то новому. Руками он работать точно не боялся. И ему доверили «особо важную работу».

Он, когда узнал, куда их посылают, сам хотел послать. Да солдат послать не может, обязан выполнять. И Григорий Свидерский еще с девятью солдатами отправился строить генеральскую дачу. Если быть точным, достраивать дом и обустраивать участок. Командовал ими ефрейтор Созинов. У которого была только одна цель - как можно лучше угодить генерал-майору, владельцу дачи. Впрочем, все было неплохо, не считая того, что занимались они тем, что к армии имело самое опосредованное отношение. Но какой дурак будет в таких условиях принципиальность проявлять? Тем более, что кормили их, в отличие от того, что давали в столовой войсковой части, вполне прилично. Просто, но сытно и обильно. Да и работа сама была - не бей лежачего. Знай, таскай носилки с песком да цементом, кувалдой или лопатой орудуй. Вот при работе лопатой беда и приключилась.

Захотелось генерал-майору колодец на участке. У соседей ни у кого нет, а у него будет!

Начать с того, что место для колодца от балды выбрали и до водоносного слоя добирались долго. Оттого и копать пришлось глубоко. Но им-то что, ефрейтор сказал - копать, значит, копаем. Вот и копали - долго, глубоко.

Григорий, как истинный горожанин, понятия не имел о том, что при рытье колодцев есть какие-то хитрости, тонкости. И про опалубку слыхом не слыхивал. А при такой глубине шахты колодца это было уже просто необходимо. Знал ли об этом ефрейтор Созинов - кто теперь скажет? Но в один день грунт, состоявший из слоев глины и песка, обрушился. Погребя под собой троих.

Они копали несколько часов, без перерыва. Копали, выбиваясь из сил, не обращая внимания на усталость, на ломоту в руках и спине, хотя и понимали разумом, что без толку это все. Так и вышло. Откопали трупы. Раздавленные, переломанные, со ртами, полными глины пополам песком.

Дело замяли. Что сказали родным тех трех погибших солдат, как объясняли то, что трое срочников погибли на генеральской даче, Гриша так и не узнал. Им велели молчать и делать вид, что ничего не случилось. Прислали троих новых солдат, ефрейтора Созинова отозвали, заменив его на сержанта Голованова. Работа продолжилась. Но забыть было непросто.

А спустя три дня на заборе, огораживающем дачу генерал-майора, появилась надпись: «Убийца». Их заставили закрасить. На следующий день надпись появилась снова. Они ее дисциплинированно закрашивали по приказу сержанта, но каждое утро надпись появлялась снова. По дачному поселку поползли слухи, пошли разговоры. На пятый день «художника» поймали за ночной работой.

________________

- Откуда ты взялся, такой принципиальный? - седой офицер смотрит на него хмуро и раздраженно. - Что тебе, больше всех надо?

- Никак нет, товарищ подполковник!

- На гауптвахту его, - тот устало машет рукой. - Будем разбираться.

________________

За свою деятельность Григорий мог бы поплатиться дорого. Но судьба по-другому рассудила, повернулась к нему лицом...

- Как же тебя, такого лба здоровенного, призывная комиссия пропустила? - подполковник смотрит на него, наклонив голову и подперев ее рукой. Пальцами другой методично постукивает по лежащей на столе папке с документами.

- Не понимаю, - совсем не по уставу растерянно отвечает Гриша, стоя по стойке «вольно».

- Я твое личное дело полистал. Тебе же прямая дорога в десантные войска, с такими данными! Куда в призывной комиссии смотрели?!

- Не знаю, товарищ подполковник!

- Ну так будешь знать, художник вольный! По твоей милости вся эта история снова всплыла, кое-кто, сильно идейный, малевания твои увидал. А у нас теперь неприятности...

- А у родителей этих ребят - у них нет неприятностей? - совсем тихо и совершенно уже точно не по уставу.

- Ох, такой большой и такой дурной... - вздыхает подполковник. - На твое счастье, обратило на тебя внимание большое начальство. И пристроить велели. От греха подальше, да от этой истории тоже... подальше. И чтоб молчал, как рыба, понял?!

- Так точно! - а потом не выдержал: - А куда пристроили-то?

- В десант, Свидерский, в десант. Куда тебе и дорога была с самого начала. Там таким шибко правильным бугаям самое место.

В десанте он дослужил безо всяких эксцессов. Наверное, там ему и правда, было самое место.

Из армии вернулся с правами, навыками автомеханика и наколкой «ВДВ» на левом предплечье. Да и в самих плечах еще более раздавшийся. Что, впрочем, не помешало матери причитать на вокзале: «Господи, похудел-то как!..».

- Ну, докладывай, дневальный, - он через голову матери улыбается брату.

- Да все нормально... вроде... - Гошка тоже улыбается - широко и ошалело-растерянно.

- Неправильно, - поправляет его брат. - Надо отвечать: «В казарме без происшествий!».

- Так точно, - Гошка наконец-то получает возможность обнять старшего. - В казарме без происшествий, товарищ брат.

_________________

Григорий задумчиво смотрит на свои руки, лежащие на полированной поверхности его директорского стола. Здоровенные у него ручищи, что там говорить. Но чистые, с аккуратно подстриженные ногтями. А когда-то эти руки были совсем другими - с вечно сбитыми костяшками, заскорузлые, все в заусенцах, с грязью масляно-мазутного происхождения под ногтями. И сам он тогда постоянно пах дизелем и машинным маслом. А иногда еще - тосолом.

_________________

Он начал работать еще до армии: год после школы трудился, где придется - на погрузке-разгрузке, в основном. Но после демобилизации, с правами, с опытом, полученным в армии, перед Гришей открылись новые возможности и перспективы. На робкое предложение матери поступить куда-нибудь, хотя бы в техникум, отрезал: «Пусть Гошка учится, он у нас умный. А я десять классов кончил, и хватит мне. Да и семью кому-то кормить надо».

И то верно. Лихие девяностые, как их потом назвали. Многое в стране трещало по швам, словно корабль, попавший в плен арктических льдов. А кто-то, наоборот, обрастал жиром - стремительно и на первый взгляд - необъяснимо. Их семья скорее трещала. Мать была по специальности сметчиком, а строить в стране вдруг резко перестали. СМУ, в котором работала Нина Матвеевна, медленно и тихо загибалось. Если кто и мог заработать денег в семью - так только Гришка. И он зарабатывал.

Всякие баранки покрутил - и таксовал, и на каменном карьере работал. И автомехаником успел потрудиться, да не поладил с хозяином. Вообще это бывало с Гришой редко - обычно он старался сдерживаться, но тут сорвался. Чудом хозяину мастерской репу не начистил, хотя и не касалось Гришки то дело. Девчонку, что заказы принимала, оформляла и наличность с клиентов брала, хозяин обрюхатил, а потом только деньги ей на аборт, да еще и руку на деваху поднял. Парни Григория тогда оттащить вовремя успели - пока он только этого хорька за шиворот тряс, примеряя, куда лучше врезать. Потом остыл, конечно, да и пожалел, что встрял: девчонка - курица редкая, сама виновата, там слепому видно, что за дерьмо человек, так она все равно с ним связалось. Но не мог он смотреть, когда женщин бьют. Словом, вылетел он из мастерской. И на какое-то время приняла его в себя дружная семья дальнобойщиков - два года мотался по всей стране, всякого насмотрелся, опыта житейского набрался. И нравилось ему это дело, по нему вроде бы было, да и денег нормально приносило. А самое главное - вот это чувство, что ты вкалываешь на полную катушку, выкладываешься, все силы отдаешь своему делу - оно давало ему чувство удовлетворения собой, своей жизнью.

А потом... потом напарник предложил с ним за компанию поехать «во Владик за машинами». У того тесть этим занимался, утверждал, что дело прибыльное. Ну, они с напарником копилку тряхнули и поехали. Напарник прогорел - всучили ему там какое-то палево, после аварий из двух машин собранное. А вот у Гриши дело пошло - его обмануть было непросто. И так, одна за одной, дело потихоньку стало двигаться. Приехал, выбрал, купил, перегнал, продал. И снова - во Владивосток, приехал, выбрал, купил... Вскоре у него образовался авторитет в определенных кругах, ему специально заказывали конкретные модели машин, он мог и заломить уже повыше комиссионные, но клиентов это не пугало - знали, что Свидерский пригонит хорошую машину. У него появились свои люди там, в далеком городе на берегу Японского моря. В какой-то момент он понял, что в одиночку просто не справляется - клиентов много, а он один. И открыл небольшой офис. Хотя тогда какой это был офис - один кабинет, один компьютер, телефон, факс. Девочка Света на заказах, взял себе еще напарника Пашку. А потом как-то вдруг все резко закрутилось.

Все больше машин. Потом владивостокские партнеры помогли - и он стал работать напрямую с аукционами в Японии. Железнодорожные поставки. Собственные склады. Потом собственные автомастерские. Потом - дилерский контракт. Потом - еще один.

Сейчас, вспоминая, кажется, что все произошло очень быстро. А, если вдуматься - на это ушло пятнадцать лет жизни после армии. За это время Гошка успел окончить школу, поступить в университет, успешно получить финансовое образование и влиться в компанию брата. А еще за это время они похоронили мать, в полгода быстро, но - хотя бы тут повезло - почти безболезненно угасшую от рака.

Как стремительно пролетело время... Кажется, еще совсем недавно все, что у него было - это маленький кабинет, два человека в подчинении и море амбиций. А сейчас... Себе тогдашнему он сегодняшний показался бы, наверное, небожителем. Но самому Григорию казалось, что он уже стоит лицом к склону горы. И скоро начнется падение вниз.

Когда, в какой момент это произошло? Когда он утратил контроль над ситуацией? Вот вся эта гонка - укрупнять бизнес, увеличивать активы, добиваться максимальной прибыли... когда он перестал понимать, что происходит в его компании? Наверное, так уже не первый месяц. А может даже, не один год. И хорошо же обвинять во всем случившемся брата. Да, конечно, Гошка редкого дурня свалял, но если бы сам Гриша вовремя остановился... Если бы прекратил это бесконечное карабканье вверх... Если бы реально оценил свои силы... То всего бы этого не было. Надо уметь вовремя остановиться. Надо было останавливаться, как только появились первые признаки того, что он уже не в силах контролировать происходящее. Но нет же - он поддался соблазну гордыни. Подняться еще выше. Выше собственной головы. И скоро он полетит вниз - этой вот самой головой вперед...

Григорий резко откинулся в кресле. Думай - не думай, а дело все равно делать надо. Без боя не сдастся. Еще побрыкается.

___________________

- Гош... а ты мне не скажешь... как ты спину травмировал? - у Люси появилась странная уверенность, что теперь она может позволить себе чуть большее любопытство. После того, как он сам пришел, после того, как извинился.

- Расскажу, - Георгий усмехается невесело. - Но не сейчас. Поздно уже. Давай завтра встретимся?

- Что?! - то ли у нее совсем уж полный бардак в голове, но это звучит для нее как приглашение на... свидание?!

- Ну, в кино сходим, посидим где-нибудь после...

- Гош... - сказать, что она растеряна - это значит крайне недооценить положение вещей. - Я... я не могу.

- Стесняешься?

- Чего это?! - возмущается она.

- Ну, того, что я тебя ниже, например.

- Это ты должен стесняться! - она выпаливает это, не успев даже подумать.

- А я вот совершенно не стесняюсь... - он улыбается ей своей фирменной проказливой улыбкой. - Так что, если в этом все дело...

- Гош... у меня завтра все расписано под завязку... Ты же видишь, во сколько я домой прихожу...

- Понял, - он невозмутим. - А послезавтра?

- И послезавтра, - вздыхает Люся.

- А после...

- И после-после, - не дает она ему закончить. - У меня... плотный график.

- А выходные у тебя в этом графике что - совсем не предусмотрены?

- Почему? - она вдруг мечтательно улыбается. - Уже второе воскресенье у меня свободное. Завела себе практику по воскресеньям не работать. Мне понравилось!

- Значит, до воскресенья?

- Ну, надо же, - она качает головой. - Вариант отказа не рассматривается?

Далее следует миниатюра «глазки котика из «Шрека»» в исполнении Георгия Александровича Жидких.

- Лютииик.... Неужели ты мне откажешь?..

Люся не выдерживает и смеется.

- Ладно, сиротка. Будет тебе кино и попкорн.

- Чудненько!

- А скажи-ка мне, Гоша...

- Что?.. - он мгновенно настораживается, чувствуя подвох.

- Неужели ты разыскал меня и приехал только ради того, чтобы извиниться?

- Ты что, мне не веришь? - он показно обижен. - Между прочим, я человек с тонкой душевной организацией и обостренным чувством справедливости! Это Гришка - Шрек бесчувственный.

- Ну-ну... - Люся смотрит на него недоверчиво. А потом, придя к каким-то выводам: - Ты гимнастику делаешь?

Ответом ей смущенное молчание.

- Тааак... Спина болит?

Снова молчание.

- Руки? Руки немеют?

Судя по тишине на кухне, на Георгия нашел внезапный приступ немоты.

- Раздевайся.

- Что, догола? - он снова пытается бравировать.

- Догола! И ремень из штанов вытащи. Пороть тебя буду!

- Лютик, ну ты чего?..

- Рубашку снимай! - она шутить не настроена. И, после того, как он растерянно, но послушно исполнил требуемое: - Спиной ко мне повернись.

Ее ладони прошлись по спине, где-то мягко, где-то прижимая. На ее короткие: «Тут больно?» он отвечает преимущественно стонами. Опытные пальцы надавливают именно туда, где больнее всего. Точно знают, куда надавливать.

- Гоша, Гоша... Ну, ты же взрослый человек...

Он отвечает ей вздохом, поворачивается лицом.

- Что, все плохо, Лютик?

- А то ты не чувствуешь?! Мы вернулись к тому, с чего начали! Гоша, ну нельзя так! Ты же так никогда не восстановишься полностью! Лучше сейчас потратить время на нормальную реабилитацию, чем затянуть вот такое состояние на неизвестно сколько времени!

- Я понимаю... Но вот сейчас мне нужно быть на работе... Мне очень нужно...

- Нет, ты НЕ понимаешь! - она неожиданно резка. - Не знаю, как уже тебе объяснять, Георгий! Ты вроде бы взрослый, умный человек. Ты просто гробишь себя! Ты что, хочешь слечь? Чтобы не иметь возможности даже с кровати встать?

- Не хочу, - голос его тих и серьезен. - Пробовал. Не понравилось.

- Ну вот... - ей снова становится его так жалко, что хоть плачь. - Гош, пожалуйста...

- Что здесь происходит? - в дверях кухни - местная полиция нравов. Которая явно недовольна открывшей на кухне картиной - дочь и по совместительству внучка полиции нравов и голый по пояс мужчина.

- Ой, - первым реагирует Гоша, подхватывает с табуретки рубашку, - Фаина Семеновна... Антонина Вячеславовна... это совсем не то, что вы подумали...

- Да мы уж и не знаем, что думать, - это бабуля. Смотрит, недовольно поджав губы.

- Это по работе. Клиент, - в отличие от Гоши Люся и не думает смущаться. Она этих двоих знает как облупленных.

- Что-то я не помню, чтобы ты раньше работу на дом брала, - не унимается бабушка.

- Как видишь, работа сама на дом приезжает, - пока она разговаривает с родственниками, Гоша рядом торопливо застегивает пуговицы. - Перестаньте человека смущать. Ему и так непросто.

- Что такое? Что случилось? - обе дамы тут же переключают свое внимание на Гошу, причем осуждение в глазах тут же меняется на любопытство пополам с сочувствием.

- Врачебная тайна, - пресекает вопросы Люся. - Ма, ба, нам закончить разговор надо. Десять минут, хорошо?

- Хорошо, - кивает Фаина Семеновна. - Но недолго. А то поздно уже. А Георгий потом как добираться домой будет? Поди, и автобусы уже не ходят.

- Да не переживайте, я на машине, - встревает Гоша, он уже полностью одет и сразу обрел былую уверенность.

Их снова оставляют одних.

- В какой-то момент мне показалось, что я сейчас получу скалкой в лоб, - теперь Гоша позволяет себе усмехнуться. - Серьезные женщины. Вон как тебя стерегут.

- Угу. Считается, что за мной присматривать надо. Дите же еще... Ладно, - прерывает саму себя Люся. - Вернемся к делам нашим скорбным... Гош, у меня до Нового года все плотно. И люди там такие... Не могу я никого двинуть. Если только заболеет кто-то или как-то по-другому сорвется... форс-мажоры какие-то...

- Люсь, да я понимаю Я же не за этим приехал, чтобы тут к тебе без очереди влезть...

- Слушай, а может быть, другого тебе специалиста найти? У меня есть пара на примете, хороших. Правда, не факт, что и у них что-то выкроить получится на ближайшее время...

- Нет! Не хочу никого другого. Я буду тебя ждать.

- Эх, бросить бы тебя, такого непослушного, к чертовой бабушке!

- Лютик, ну, не бросай! - они говорят вроде бы в шутку, но что-то в его глазах есть... Угу, она сентиментальная корова, она в курсе. Жалостливая дура.

- Хорошо, - решительно кивает. - Или на ноги тебя поставлю, или самолично добью. Чтоб не мучился. Но учти, Гошенька... - она берет с холодильника блокнот, отрывает листок. - То, что я тебе сейчас напишу, ты должен запомнить намертво, как «Отче наш», и выполнять беспрекословно. Хотя... какой «Отче наш»? Что там у вас, у финансистов, самым важным документом считается?

- Ну... не знаю... может быть, Налоговый Кодекс.

- Вот, Гоша, - она садится за стол и начинает быстро писать мелким, убористым почерком. - Это твой Налоговый Кодекс. И за нарушения будут такие санкции, что ремень брата покажется тебе сладким воспоминанием.

- Сурова, матушка, ох, как сурова...

- Ты еще пожалеешь, что со мной связался.

- Думаю, что не пожалею.

___________________

- Где тебя, больного, черти носят на ночь глядя?!

- Почему у меня ощущения, что мне десять лет, а ты - моя мама? - Гоша аккуратно раздевается в прихожей. В последнее время даже такие простые действия, как одеться-раздеться, даются ему непросто.

- Потому что по менталитету тебе как бы не меньше, чем десять лет! А твоя мама... она же моя мама... когда умирала, помнишь, что сказала?

- Гош, не надо... Я все помню...

- Она сказала, - неумолимо продолжает старший: - «Григорий, присматривай за братом». Я присматриваю. Как могу.

- Ладно, ладно, я все понял, - Гоша проходит в гостиную, брат за ним. - Я был у Лютика, - лишь бы сменить тему разговора.

- Лютик - это что такое? - вполне искренне недоумевает старший. - Оригинальное название для ночного клуба.

- Ночной клуб, ага. Очень смешно, Григорий Сергеевич.

- Есть хочешь? - Гришка проходит в кухонную зону.

- Нет, спасибо. Меня чаем с пирогами угостили.

- Где это тебе так повезло? - голос брата звучит почти завистливо.

- Ты глухой, что ли? Я же тебе говорил - я был у Лютика!

- Угу. А теперь объясни непонимающему: Лютик - это чьи позывные?

- Ну, ты даешь! - усмехается Гоша. - Лютик - это Люся. Массажистка моя. На которую кое-кто, - не удержавшись, злорадно: - наорал ни за что. Вот... Ездил грехи твои замаливать.

- Ты шутишь? - брат смотрит на него недоверчиво.

- Совсем нет.

- Чего я не знаю?

- Ой, да до хрена чего ты не знаешь. Всего и не перечислишь.

- Гош, я серьезно, - старший перехватывает его, намеревающегося выйти из кухни, за плечо. - Что происходит? С чего ты к массажистке домой поперся?

- Да ничего особенного. Соскучился! - с вызовом. - И потом - мы договорились о следующем сеансе. И мне по фиг, если ты против! Это мой массажист, и я не хочу другого, понял?!

- Да ладно ты, не кипятись, - тон у Гришки примирительный. - Лютик - так Лютик. Главное, чтобы тебе нравилось.

- А она мне нравится! А еще мы в воскресенье идем в кино, да.

- Чего?!

- Того! Для особо одаренных или притворяющихся глухими повторяю - в воскресенье мы с Люсей идем в кино.

- Гош... ты соображаешь, что делаешь?

- А что такого?

- Да как бы тебе сказать... помягче... - брат опирается ладонью в стену. - Ты представляешь, как вы выглядите вместе? Со стороны?

- Как?! Люся симпатичная! А еще она очень... очень приятный в общении человек. С ней хорошо. И не смей больше называть ее толстой коровой! Она очень привлекательная девушка! А ты просто дурак.

- Да я разве спорю? Симпатичная, вроде бы. Но она же тебя выше. И... крупнее... Заметь, я не сказал - толстая корова! - он не дает брату возразить. - Но ты же не будешь отрицать, что она такая... - он делает какой-то непонятный жест руками, будто вращает что-то округлое, вроде мяча, между ладоней, - ну... такая...

- Аппетитная! И вообще - завидуй молча!

Гришка лишь молча крутит пальцем у виска, а Гоша в ответ гордо задирает подбородок вверх.

- Да, забыл сказать. Мы массаж прямо вот с первого января начинаем. Ты не против?

- Да с чего мне быть против? Я вообще планирую тридцать первого пораньше спать лечь. И выспаться как следует. Так что главное - на утро сеанс не назначайте.

- Что значит - лечь спать пораньше? Что, и шампанского под бой курантов не хряпнем? Чисто символически?

- Зачем?

- Желание загадать! Неужели тебе нечего загадывать, Большой Брат?

Уже готовые сорваться саркастические слова так и остаются несказанными. А Гриша усмехается.

- Ладно, уговорил. Шампанского хряпнем. Но потом спать!

- Ну-ну, - злорадно улыбается Георгий. - А потом ты не заснешь.

- Почему?

- Потому что начнутся фейерверки!

- Черт! Вот все-таки за городом, в своем доме жить гораздо лучше.

- Гриш... - такое ощущение, что из младшего мгновенно выпустили весь воздух. - Прости меня...

- Да ладно, - у старшего голос тоже виноватый. - Ты тоже прости меня, ляпнул, не подумав. Что теперь вспоминать, дело прошлое.

_______________

- Люся, кто это был?

- Ба, я же сказала. Клиент, - Людмила убирает со стола посуду.

- Да сядь, не суетись, я сама все сделаю, - бабушка отнимает у нее чашки. - Что-то раньше к тебе клиенты на дом не являлись.

- А он ничего, - вступает в разговор мать. - Мелковат только. Зато с машиной. Кем он работает, доча? Квартира своя есть, один живет?

Началось...

- Это. Просто. Клиент, - раздельно, по словам. - Я пошла спать. Спокойной ночи.

- Спокойно ночи, Люсенька, - отвечают мать и бабушка слаженным дуэтом. И нет никаких сомнений, что в ее отсутствие состоится внеочередное заседание военного совета с отнюдь не новой повесткой дня: «Как нам пристроить Люсю?».

- Георгий, Георгий... Вы меня очень разочаровали...

- Константин Сергеевич, я все осознал!

- Ну как же так, голубчик, - врач снимает очки, трет переносицу. - Это не шутки же - такой был перелом сложный. На ноги вас поставили чудом. А вы... ну как ребенок, честное слово!

Гоша смущен. Сначала брат, потом Лютик, теперь вот его лечащий врач, заведующий травм.отделением, а также зав.кафедрой травматологии и ортопедии, Казанцев Константин Сергеевич. Все его ругают, все о нем беспокоятся. Безумно неловко.

- Рассказывайте. Что сейчас делаете?

Гоша вздыхает и подробно пересказывает Люсины инструкции.

- Так-так... Все верно. Большего трудно сделать в данной ситуации. Главное, Георгий, вот так и продолжайте. И второй курс массажа не затягивайте. Кто с вами работает?

- Простите, не понял?

- Массаж вам кто делал?

- Люся. В смысле, - поправляется, - Людмила Михайловна.

- Пахомова?

- Да, точно, - он вспоминает Люсину фамилию. - Пахомова.

- Ну, хоть тут я могу быть спокоен, - удовлетворенно кивает Казанцев. - Хоть тут за вами присмотр будет. За Людмилу Михайловну держитесь, слышите?

- А вы... - Гоша удивлен, - вы ее знаете?

- Кто же Пахомову не знает? Один из лучших специалистов в городе, руки золотые. Так что вам повезло. Толковый массажист в вашем случае - это половина успеха, залог выздоровления.

- Я так и понял, - Гоша встает, протягивает руку врачу. - До встречи, Константин Сергеевич.

- До встречи, - тот отвечает на рукопожатие. - Надеюсь, в нашу следующую встречу увидеть положительную динамику. Людмиле Михайловне привет.

_____________

- Ну, что сказал Казанцев?

- Да так...

- А конкретно? - настаивает Григорий.

- Ругался, - сознается Гоша. - А еще велел выполнять все Люсины рекомендации и вообще - держаться за нее.

- В каком смысле - держаться?

- Да уж явно не в том, в каком ты подумал! Хотя... - с усмешкой, - я бы и в этом смысле не отказался... подержаться!

- Нет, - недоверчиво качает головой брат, - ты явно с мозгами не дружишь.

- Да ну тебя, - отмахивается Георгий. - Не лезь не в свое дело. А представляешь, кстати... Казанцев Люсю знает!

- Ну и что? - Григорий невозмутим. - Он же мне ее телефон и дал.

- Да?!

- Да. Сказал, что это очень хороший специалист. А что тебя удивляет?

- Да я как-то... и не думал даже... Казанцев - это ж величина... светило наше... А Лютик - она простая, вроде бы...

- Ну, видимо, не такая уж и простая.

- И ты на этого человека орал!

- Всю жизнь мне это теперь будешь поминать?!

_________________

Остолбенел. Вот как вышел из машины, так и остолбенел, когда ее увидел. Не ожидал такого, не был готов.

Пуховик, джинсы, спортивные ботинки - всего этого не было. Зато были коричневые брюки свободного покроя, короткая каракулевая то ли шубка, то ли куртка - мех органично сочетался с вязаными рукавами и отделкой кожей. Дополняли все это великолепие тонкие кожаные перчатки, изящный клатч и такая копна волос, обычно убранных, что и шапка не нужна.

Гоша не сразу нашелся, что сказать. Ему комплименты всегда легко давались, а тут как-то вдруг растерялся.

- Привет, - Люся подошла к машине. - Ничего, что я на каблуках сегодня?

- Ничего, - он наконец-то обретает дар речи. - Если что - я подпрыгну.

А потом демонстративно встает на носки своих тонких кожаных туфель и целует ее в щеку.

- Гош, ты чего?!

Смутил, ой, смутил Лютика! К нему возвращается утерянная уверенность, а настроение, и без того бывшее не самым пасмурным, зашкаливает теперь за оценку «превосходное».

- Чего-чего... У меня рефлекс - целовать красивых девушек. Кто тебе виноват, что ты такая красивая, что я удержаться не могу.

Она не находится с ответом и вообще - выглядит растерянной и смущенной. И возобновляется разговор уже только в салоне темно-синего «Ауди», под мерное урчание немецкого мотора.

- Гоша, ты гимнастику делаешь?

- Угу.

- Тогда рассказывай.

- Что тебе рассказывать? - он даже на секунду отрывает взгляд от дороги.

- Порядок упражнений.

- Люсь, ты шутишь?!

- Тебе веры теперь нет, - к ней вернулась былая невозмутимость. - Так что доказывай, как ты выполняешь мои предписания.

- Ты думаешь, я помню?!

- Если делаешь каждый день, то помнишь.

Тон ее настолько ровен, что Гоша понимает - спорить бесполезно.

- Хорошо. Исходное положение - лежа на спине. Разводим руки в стороны.

- Дальше.

Гоша вздыхает.

- Не отстанешь?

- Нет.

- Ладно, - еще один демонстративный вздох. - Исходное положение - то же. Поднимаем руки вверх. Поочередно. Потом одновременно.

Людмила удовлетворенно кивает. Машина катит сквозь снег, неоны реклам и свет фонарей.

_________________

- Ну что, сиротка, купить тебе попкорн?

- Если честно, терпеть его не могу, - немного виновато улыбается Гоша.

- Отлично. Я тоже.

На них обращают внимание. Людмиле не привыкать - если она одета ярко, незамеченной она не остается. Ну а в паре с Гошей они смотрятся, наверное, особенно... колоритно. Георгий, однако, не выглядит хоть сколько-нибудь смущенным удивленными взглядами со стороны. Весел, галантен, дружелюбен. И все это - без тени фальши.

Выбор фильма Люсю удивил. Но удовольствие это ей получать не мешало, нисколько. Чудесный, добрый и очень смешной, местами просто до слез, мультфильм.

- Гош, почему мультик? - после кино они сидят в небольшом кафе в том же торгово-развлекательном центре. Гоша пьет безалкогольное пиво, у Люси в руках бокал белого сухого, на столе - соленые фисташки и сырная тарелка.

- Да это самое приличное, что сейчас идет, - он отхлебывает пива. - Кстати. Казанцев тебе привет передавал.

- Был у него? - Люся нисколько не удивлена. - Что сказал? Всыпал тебе горячих?

- Всыпал, - соглашается Гоша. - А ты его давно знаешь?

- Да мы лично и не знакомы, - усмехается Людмила. - Видела его как-то по телевизору в наших местных новостях. Так, через пациентов только знаем друг друга. Одно же дело делаем, общее. Он замечательный доктор.

- Он о тебе тоже с большим уважением отзывался.

- За что кукушка хвалит петуха... - улыбается Люся. А потом становится серьезной: - Гош... Ты мне обещал рассказать.

Он задумчиво покачивает в руке бокал с пивом. Обещал, действительно. Да и почему нет, собственно? Брату он так и не смог толком объяснить, что произошло. И почему он это сделал. Так, может быть, сможет это объяснить Люсе? Или, хотя бы, самому себе?

_____________

Беда пришла, как водится, нежданно и под маской хороших новостей. И принес ее Гришка. Но вот уж что-что, а винить брата было бы совершенно неверным. Потому как начиналось все просто замечательно.

Свежеприобретенная Гришкина привычка встречать Новый год в деревне Георгия ужасно раздражала, но переспорить или переубедить брата было невозможно. Как только Григорий наконец-то решил, что может себе финансово позволить купить дом, а с ним и большой участок земли, так вытащить его оттуда по выходным не стало никакой возможности. А на Новый Год Гришка и вовсе уезжал даже не в дом свой, а совсем в глухую деревню, на пару со своим водителем, к тестю Валерия Павловича. Когда Георгий с недоумением спрашивал: «Что там делать?!» ему отвечали неизменно: «Баня, самогон, рыбалка». А когда Гоша ошалело переспросил: «Самогон?!», брат просто махнул на него рукой со словами: «Не пробовал первач Галины Денисовны - так и нос не морщи». В общем, понять смысл такого времяпрепровождения Гоша не мог, не пытался даже, а от приглашения составить компанию отказывался. Но именно оттуда, из деревни, Гришка и привез Инвестора. Полковника. Как бы странно это ни звучало.

Инвестор - это Владимир Александрович Полковников. Гришка, изрядно помятый, вернулся со своего очередного деревенского загула и заявил, что с хорошим мужиком там познакомился, они все дни с ним и Палычем пили-парились-рыбачили-на-снегоходе-гоняли. А познакомились они, помогая вытаскивать из ручья снегоход Владимира. Когда выяснилось, кто этот «хороший мужик», у Гоши, говоря по-простому, глаз выпал и челюсть отвисла. Тот самый Полковников, которого все в финансовых кругах знали как Полковника. Глава крупнейшей в регионе инвестиционной группы компаний «Финист». У него был доступ к столичным деньгам, его прикрывали друзья из «нефтянки». А еще у Полковника был фантастический нюх на то, где можно заработать и волчья хватка, когда дело касалось дележа прибыли. И все равно - это был Инвестор. Это был доступ к длинным и относительно дешевым деньгам, на которые можно было столько дел натворить! У Гоши просто зудело в пальцах при мысли о том, как можно приподнять их средний, в общем-то, бизнес, на той финансовой подушке, которую мог бы обеспечить им «Финист». И кто бы мог подумать, что САМ Полковник окажется любителем такого непритязательного отдыха, как и его братец?!

Гришку он уговаривал два месяца. Взял просто в осаду. Уговаривал, убеждал, соблазнял перспективами. Брат был жутким консерватором, панически боялся залезать в долги, все время твердил: «Надо жить по средствам». Гоша в ответ бил его инвестиционными проектами, столбцами прибыли, картинами их собственного материального благополучия. И все-таки смог убедить брата. И Гришка пошел на поклон к Полковнику, с которым у него как дружеские отношения сложились под баню, рыбалку и самогон, так и продолжились, хотя бы уже и в городе.

А Полковник взял и согласился на сотрудничество. Практически сразу. Он давно присматривался, оказывается, к автомобильному рынку, а тут и случай представился. В общем, складывалось все просто как в сказке. Правда, еще почти полгода ушло на то, чтобы договориться с финансистами и юристами «Финиста» о деталях инвестиционной деятельности - там были те еще акулы. Но и Гоша уж был тертый калач. И, после нескольких месяцев нешуточных баталий, они получили то, чего добивались - деньги. Много и на хороших условиях.

Георгий чувствовал себя полководцем во главе огромной армии. И он уже точно распланировал, куда, по каким направлениям двинуть свою свежеприобретенную финансовую мощь. Гришка паниковал от того, что происходит, и как стремительно улетают куда-то огромные суммы денег - не их, чужих денег! Но Гоша сам только смеялся: «Не дергайся. Ты дал мне точку опоры. Теперь я переверну мир». Так оно и вышло, в конце концов. Только мир перевернулся совсем не так, как Георгий рассчитывал.

Земля посыпалась у него из-под ног заранее. Но он тогда не придал этому значения. Он был уверен, что это пустяк, он с собой справится. И ведь удар пришел оттуда, откуда он и подвоха даже малейшего не ждал. Вот в чем-чем, а в отношениях с женщинами он считал себя экспертом - в отличие от Гришки.

Что он в ней нашел? Не понимал, до сих пор не понимал. Ну, ведь кукла же! Кукла Барби, ни грамма мозга в голове, ни проблеска мысли в глазах. Кукла, красивая, шикарная, дорого одетая кукла. Статусная игрушка самого Полковника. Его молодая жена. Им ее представили как Марианну. Как ее величали по паспорту, Гоша так не узнал. Потом он стал звать ее Марьяшей, хотя она и злилась.

Она производила впечатление. На нее оборачивались. Даже Гришка на секунду замер и дыхание затаил, когда увидел ее в ресторане, где они отмечали с Полковником подписание основного пакета инвестиционных документов. Фигура - идеальная. Пропорции - ни прибавить, ни убавить. Водопад волос такого дивного светло-золотистого оттенка, что ясно делалось - натуральный цвет, только природа такую красоту сотворить может. Огромные кукольные глаза, ярко-голубые, нос, нет, не нос - носик. И рот такой, что будь ты хоть трижды высокоморальный человек, а первая мысль при взгляде на эти губы - о минете. И ведь тоже натуральные, такие целовать и целовать. У нее вообще все было натуральное - он сам потом в этом убедился. Кроме мозга. Там-то, как раз, судя по всему, и находился главный силиконовый имплантат.

Словно в противовес своим внешним достоинствам внутри у Марианны было пусто. Он в этом уверился, когда ему пришлось развлекать девушку, пока Гришка с Полковником долго и с чувством пили водку и беседовали - так же с чувством и увлеченно, о своем любимом: о рыбалке, бане и прочем таком же милом. Но, несмотря на то, что все ее реплики были чуть осовремененной версией репертуара Эллочки Щукиной, дискомфорта в штанах это нисколько не убавляло. Даже наоборот. Ее хотелось просто смертельно, на каком-то животном инстинкте. Хотелось резко дернуть в стороны этот надетый на голое тело облегающий, подчеркивающий оба ее верхних достоинства светло-голубой атласный жакет. И задрать кверху такого же цвета возмутительно узкую юбку. И пусть летят к черту пуговицы и трещит по шву голубой атлас: главное - взять, отыметь...

Гоша умел владеть собой в достаточной степени, чтобы заткнуть пасть внутреннему зверю и только улыбаться и шутить весь вечер. Он понимал, что то, чего ему хочется, совершенно невозможно. Тогда он еще не знал, что судьба будет искушать его раз за разом, с завидным постоянством, до тех пор, пока он не сдастся. Или... или его просто выдали в тот вечер глаза.

Деловые ужины с четой Полковниковых стали его личной пыткой. Регулярной и методичной. Это двое - Гришка с Полковником, совсем спелись. Или спились. И раз в месяц-полтора-два непременно закатывались в ресторан. Полковник всегда брал с собой жену, а Гришка тащил его со словами: «Развлечешь эту куклу. У тебя хорошо получается. А то я не знаю, о чем с ней говорить. Разве что юбку ей задрать, но это - смерть». Гоша твердил себе то же самое. Это - смерть. И все равно - пропадал, вяз, тонул. Выдавал себя с головой - он это чувствовал. Особенно после того раза, когда Марианне приспичило потанцевать, а в ответ на ее просьбу Гришка с Полковником дружно выжидательно уставились на него. Он мысленно выругался на брата, но танцевать пошел. И вот тут он пропал окончательно. Потому что стоило прикоснуться к ее телу - и все. Внутренний зверь, демон, кто он там есть - он вырвался на волю. И ему было плевать на интересы бизнеса, на здравый смысл, на порядочность - да на все! Он хотел получить ЕЕ! Пальцы дрожали на ее талии, невольно сжимаясь. Голову кружило от запаха ее волос. И сил не было взгляд отвести от выреза ее очередного облегающего жакета - в тот вечер бронзового, с блестками. Потому что там, в вырезе, такое... Он выдал, выдал себя с головой, сдал со всеми потрохами. Он видел это в ее глазах. Может быть, хотя бы у нее хватит... нет, не ума... инстинкта самосохранения что-то сделать с этим? Избежать? Не допустить?

Он собрался и предпринял отчаянную попытку. Следующий ужин он просто слил, сославшись на плохое самочувствие. Гришка был удивлен, но поверил, в конце концов. Сам Гоша почти ненавидел брата за то, что тот его заставляет ходить с ним на эти чертовы встречи в ресторане, хотя умом-то понимал, что бизнесу такое укрепление отношений только на пользу. Но как объяснить брату, что сам он на этих мероприятиях толкает себя и их бизнес заодно в совершенно противоположную сторону, в пропасть, Георгий не знал. И эти ужины он ненавидел так же сильно, как ждал.

То, что он не видел ее пару месяцев, пошло ему на пользу. Какая-то ясность в голове появилась, и он уже уверился, что переборол это наваждение. Расслабился, идиот! И тут судьба его эффектно и точно нокаутировала. Причем безо всякого предупреждения, просто, но смертельно. Они встретились, случайно встретились в торговом центре. Он спускался на эскалаторе, она поднималась. Их взгляды пересеклись. Выжигающее все нервные окончания судорожное усилие воли - и он отводит взгляд. На несколько секунд его хватило. А потом он резко обернулся. Она стоит, тоже обернувшись. Ее взгляд, совсем иной, чем во время тех ужинов - жадный, откровенный, приглашающий. И он помчался вверх по чужим ногам, расталкивая, не успевая извиниться.

В постели она оказалась, как и в разговоре - бревно бревном. Но он почему-то на одном разе не остановился. Его вообще не останавливало ничего - ни ее идиотские реплики во время секса, ни то, что ей было откровенно скучно с ним в постели, а его попытки доставить ей удовольствие она так явно игнорировала, что он быстро прекратил их. Зачем он ей был нужен? Тоже не знал, а выяснять не было ни малейшей охоты. Да и сомневался он в том, что Марьяша сможет ему внятно объяснить мотивы своих поступков - слишком непосильная задача для ее силиконового мозга. Заскучала? Возможно. Он ей был эмоционально все же ближе, чем старший на пятнадцать лет муж? Тоже вариант. Ей нравилось то чувство власти над ним, то, как он, несмотря на все, сходил с ума по ней, восхищался ею, ее телом, лицом? Вот, это, скорее, всего, правильная версия.

Это продолжалось непростительно долго. Он должен был остановиться, пока не стало слишком поздно. Ведь ничего же в ней не было, кроме идеальной внешности. Но он какого-то черта продолжал, как наркоман. Пока это не стало необратимо.

О том, что стало фатально поздно, сообщил ему летящий в лицо кулак. Он только-только проводил Марьяшу и тут - звонок в дверь съемной квартиры, где они встречались. Думал, она забыла что-то, открыл и без разговоров получил прямой в челюсть. Сразу упал. Удар ногой в лицо. Потом - в живот. Потом его подняли, но он уже почти ничего не видел перед собой - кровь заливала глаза, кровь была везде - в носу, во рту. Еще один в лицо. Он снова упал. И после следующего удара он, по воле милосердной судьбы, отключился.

Пришел в себя уже в больнице. И в дальнейшем принимал участие в качестве статиста. Причем довольно продолжительное время - неподвижного статиста. Он не знал, как брат решал вопрос с Полковником. Он представления не имел, о чем говорил Гришка с врачами. Он просто лежал и тихо погибал, захлебываясь стыдом и ужасом от содеянного. И от того, чем пришлось заплатить за свою ошибку. А Гришка снова не дал ему остаться один на один со страхами. Брат был зол и не скрывал этого. Да, он несколько недель говорил с Гошей буквально сквозь зубы. Зато Гришка делал дело. Его знали все врачи и все медсестры в отделении. Брат лично уговаривал Казанцева взяться за него, Гошу. Дорогие медикаменты и мед. инвентарь, еще более дорогие операции, всего две, с интервалом в месяц. Бесплатная государственная медицина гарантировала Гоше только жизнь. Деньги и Гришкино упрямство поставили его на ноги.

И все равно, поначалу он сердился на брата. За что? Наверное, он просто устал от собственной слабости, беспомощности и боли. Но ему хотелось, как-то совершенно по-ребячески, чтобы Гришка отомстил за него Полковнику. Вот как в детстве, когда старший брат бил морды обидчикам. Но детство давно кончилось, а во взрослой жизни все по-другому. Потом понял, что брат прав был. Но поначалу было очень обидно...

_________________

Григорию Полковников позвонил сам, он был сух и краток. А вот Гришка, пока мчался по названному адресу, был буквально на грани обморока. Приехал одновременно со «скорой». То, что увидел в квартире, ударило его под дых так, что он едва на колени не рухнул. Рядом с братом, окровавленным, валяющимся без сознания на полу, в паре метров от входной двери. Прислонился к стене и, смертельно бледный, смотрел только, как суетится вокруг Гоши бригада «скорой помощи». И в голове билась только одна мысль: «Я его убью. Убью за то, что он сделал с Гошкой!». Но сначала надо было заняться братом.

Так получилось, что он три дня практически не вылезал из больницы. Реанимация, состояние стабильно тяжелое, лекарства, какие-то растворы. Что-то ему срочно передавали самолетом через знакомых даже из Москвы. Когда Владимир сам позвонил, предложил встретиться, внутри были только усталость и опустошение. А разговор с Полковниковым, а у них состоялся именно разговор, а не мордобой, как Гриша страстно хотел изначально, только добавил чувства обреченности. Ну, Гошка, ну вот же дурачок! Позарился на эту куклу! Наставил рога Полковнику! Все планы кровной мести как-то совершенно вдруг распались сами собой. Виноват Гошка, виноват, как ни крути. И Полковник был в своем праве. Еще неизвестно, как бы сам Гриша, например, повел себя в такой ситуации. Когда бы покусились на то, что принадлежит ему. Наверное, до полусмерти бы избивать не стал, но то, что пару раз в рожу бы дал - точно. А Владимир, судя по всему, вообще бешеный, когда дело жены касалось. Бить его в ответ - так вроде и не за что. Справедливости добиваться - без толку. У Полковникова - связи, и уголовное дело в полиции будут изо всех сил «заминать». У Гриши тоже есть там связи, и все это будет просто выяснением, у кого «волосатая рука» круче. Скорее всего, у Полковника рука «волосатее».

В общем, мстить оказалось бесполезно и, по большому счету, не за что. Потому что виноват был Гошка, как ни грустно это было признавать. Но возможность гипотетической мести «брат за брата» совсем не интересовала Полковникова. Не боялся он этого. Он хотел назад свои деньги. Понять его было можно. Но вот согласиться... Ведь это убивало их бизнес.

Правда, осознал это Григорий не сразу. Сначала был разговор с Ларисой и Яной. И вот когда Гриша рассказал им о решении Полковникова, ему в течение часа озвучивали в деталях то, что ждет в этом случае компанию. Крах, разорение, банкротство. Слов много, но суть одна. Они слишком глубоко увязли, слишком сильно подсели на финансовую иглу «Финиста», и теперь изъятие их денег просто сбросит компанию в пропасть. Неотвратимо.

Сердце болело за Гошку. Голова пухла от попыток придумать, что сделать, чтобы спасти свое дело, дело, в которое он вложился весь, без остатка. В итоге Григорий принял решение, которым совершенно не гордился, но посчитал в тот момент самым правильным. Переломил себя в спине и попробовал договориться с Полковниковым. С человеком, который едва насмерть не забил его брата. И это ему было ненавистно просто до тошноты. Но Гриша хотел сделать как лучше. Всем, в первую очередь Гошке. Понимал, каково брату будет вернуться к обломкам компании, которую он сам же и утопил. Пытался спасти хоть что-то. Благородная месть - это красиво, но Гриша научился смотреть на вещи реально. И выделять главное. А главное в его жизни - брат и компания. Все остальное - вторично.

В разговоре с Полковниковым он занимался тем, чем ему в жизни никогда не приходилось делать. И, Бог даст, никогда больше не придется. Он угрожал, шантажировал и торговался. И все это - с человеком, которого раньше считал своим другом. И который едва не убил его брата. Это было самое трудное, что приходилось делать Григорию в его жизни. Вот тогда он увидел в зеркале на своих висках первую седину и это выражение в собственных глазах - так смотрит загнанный зверь, наверное. Но полгода отсрочки он у Полковникова выторговал. По сути - это ничего не решало. Говорят, перед смертью не надышишься. Но он сможет вдохнуть хотя бы пару раз. А еще появилась уверенность, что уж на то, чтобы вернуть брата к нормальной жизни, у него времени и денег хватит. А там... там видно будет.

Он продал все, что мог - купленный не так давно дом с участком удалось сбыть с рук очень удачно, за настоящую цену. Продал и свою вторую машину - понтовый навороченный «Лексус». Продал снегоход, квадроцикл. Много что продал, в итоге все, что у них осталось - Гошкина квартира и две машины. Только вот погоды это принципиально не меняло, это всего лишь капля в море. Но он делал все, что мог.

__________________

За столиком повисает тишина. Гоша молчит, закончив свой рассказ, молчит и Люся. Такого услышать она точно не ждала. Такого развития событий и такой откровенности от Георгия. Судя по выражению его лица, он рассказал все. И даже больше, чем планировал. А Люся все никак не может собраться с мыслями и сказать что-то в ответ. И первым молчание нарушает Гоша.

- Знаешь, - он в один глоток допивает согревшееся и ставшее совсем невкусным пиво, - самое досадное в том, что я теперь понять не могу - ради чего все это? Что в ней было такого, что я так... голову потерял...

- Гош... - Людмила понимает - молчать больше нельзя. - А ты ее... любил?..

Он не торопится с ответом.

- Знаешь, - после паузы, задумчиво, - я одно время думал, что так. А потом понял - это не любовь. Нет. Я не знаю, что это было. Но на ЭТО у меня теперь иммунитет.

- А... она? Любила?

- Вот уже точно нет! - усмехается Георгий невесело. - Мне Гришка потом рассказывал... со слов Полковника... что она шкуру свою спасти пыталась. Говорила, что я ее... силой взял...

- И что?!

- Полковник сволочь и урод. Но не дурак. Не поверил. Ладно, - махнул рукой, - давай оставим эту тему, ладно? Как ты понимаешь, мне она не особенно приятна. Спасибо, что выслушала. Я просто хотел, чтобы ты знала... чтобы понимала... что Гришка такой психованный не сам по себе. Это я его так... приложил.

- Гош... - Люся совершенно неосознанным движением сжимает его ладонь, лежащую на столе. - Я уверена, что брат тебя простил.

- Конечно, простил, - в голосе у Гоши ни тени сомнения. - Это же мой брат. Мне кажется, он мне все простит. А вот я себя простить не могу.

________________

- Ты на часы смотрел?

- Смотрел, - невозмутимо раздеваясь. - Тебе сказать, который час?

- Я в курсе, что уже почти час ночи!!! - старший выходит из себя быстро. - А завтра на работу, между прочим!

- Ну, так иди спать, - Гоша по-прежнему невозмутим. - У меня ключи есть, ждать меня нет никакой необходимости.

- Почему так долго? - не отступается, ворчит Гриша.

- Ну, ты же сам понимаешь... - Гоша поднимает вверх руки, осторожно потягивается, потом разводит руки в стороны. - Сначала кино, сеанс поздний, романтический фильм, места для поцелуев... Потом кафе, ужин при свечах и все такое...

Григорий шумно выдыхает.

- Вот зачем ты это делаешь?!

- Тебе объяснить, с какой целью ухаживают за красивой женщиной? Эээх... видел бы ты сегодня Лютика... Она была шикарна...

Гоше показалось, что брат скрипнул зубами.

- Ты ставишь ее... и себя... в дурацкое положение!

- Чего это? Люсе со мной хорошо!

- С чего ты взял?

- Я, знаешь ли, могу определить, когда женщине со мной хорошо.

- Слушай, не морочь девчонке голову.

- Девчонке? - Георгий демонстративно изумляется. - Вон как мы заговорили... Между прочим, еще неизвестно кто кому голову морочит. Люся меня сегодня просто свела с ума...

- Бл*дь, ты как глухой! Она же тебя выше! Вы нелепо выглядите рядом!

- Слушай, - Гоша засовывает руки в карман брюк, - вот меня это не беспокоит. Лютика это не беспокоит. А почему ты-то так волнуешься?

- Я не волнуюсь!

- Да?

- Да! - рявкнул. - Я пошел спать.

- Спокойно ночи, Большой Брат. А я еще посижу с полчасика. Надо немного успокоиться после такого... волнительного вечера.

Гришка лишь буркнул что-то неразборчиво и демонстративно молча ушел в спальню.

_______________

- Людмила, первый час ночи!

- Не надо меня ждать, я и сама могу дверь открыть. С Моней гуляли?

- Гуляли. И ты нам собакой зубы не заговаривай! Почему так поздно?

- Потому что, - вешает шубку на плечики. - Мне почти тридцать лет. Не поздновато ли мне допросы учинять?

- Люся, мы волновались!

- Напрасно. Я же предупредила, что ухожу с Гошей и буду поздно.

- А что вы... - начинает бабушка, но неожиданно Люсе на помощь приходит мама:

- Хорошо провели время, доченька?

- Да, отлично. Только устала, поздно уже. Я спать. Спокойной ночи.

Она плотно закрывает дверь в свою комнату, чтобы не слышать, что отвечает мама на вопрос бабули: «Как думаешь, Тоня, у него намерения серьезные или так?».

Они неисправимы. Чуть позже, уже лежа в постели, перед тем, как провалиться в сон, она успевает подумать о том, что, хотя у нее самой к Гоше нет и тени каких бы то ни было романтических чувств, сомнений не возникает - она провела вечер с мужчиной. Не с другом, не с подружкой. С мужчиной. Несмотря на то, что он был ниже ее ростом (что его вообще ни капельки не смущало), несмотря на все его шутки в свою сторону, несмотря на то, что он ей рассказал - Георгий был мужчиной во всем - уверенный в себе, самодостаточный, состоявшийся как личность и не сомневающийся в своей мужской привлекательности. Вот такой вот коктейль получился сегодня вечером. Но анализировать это нет ни сил, ни времени. Люся засыпает.

- И куда ты сегодня ведешь свою малышку?

- Мы с малышкой идем в боулинг.

- А тебе можно? - в голосе старшего звучит неумело замаскированная тревога.

- Лютик говорит, что это что-то вроде гимнастики. И что она будет за мной присматривать.

- Ну-ну...

- Тебя с собой не возьмем, даже не проси. Ты нудный.

- Больно надо!

________________

- Гоша! Я тебе говорила! Не бери тяжелые шары. Ты хочешь сорвать спину?!

- Люся, прекрати кричать. На нас смотрят.

- Я тебе три раза сказала. Три! А ты меня не слушаешь! Как тебе еще объяснять?!

Они стоят и ругаются в самом начале дорожки для боулинга. На них не просто смотрят. Вокруг уже собрались зрители.

- Зато я выбил страйк.

Она глубоко вздыхает, пытаясь успокоиться, при это все без исключения взгляды окружающих прикованы к тому, как поднимается и опускается грудь в вырезе бирюзового джемпера.

- Я сейчас... влеплю тебе такой страйк, что мало не покажется! Вот честное слово!

- Как это?

- Подзатыльником!

- Люся! - он качает головой. - Это же не наш метод!

- Гоша! Я тебя...

Он приподнимается на носки и легко целует ее в губы. Дискуссия тут же прекращается. Гоша наслаждается ее замешательством, Люся пытается что-то сказать, кто-то из окружающих аплодирует.

- Твой бросок, Лютик.

У нее такой взгляд, что он благоразумно отступает на пару шагов назад. Этот фрейм Люся заканчивает прочерком.

______________

- Как вечер прошел?

- Все хорошо, мамуль.

- Люсенька...

Люда прекрасно знает, что означает этот нерешительный, будто извиняющийся тон. И рано или поздно ее будут допрашивать. Неизбежно.

- Да, мам?

- Ну, а как у вас... вообще?

- Вообще - прекрасно.

- Люся, он хороший человек... вроде бы...

- Людмила, что у него за интерес к тебе? Жениться будет? - подоспела тяжелая артиллерия в виде бабушки.

Люся преувеличенно громко вздыхает. Все это было б так смешно, когда бы ни было так утомительно.

- Это я... я замуж не собираюсь.

- Почему это?! - обе ее надзирательницы, хором.

- Потому что он мой друг. И только друг.

- Чушь! - бабушка безапелляционна. - Выдумала тоже, друг какой-то! Какой мужик будет ради дружбы женщину обхаживать?

Люся качает головой. Объяснять бесполезно.

- Люська, китайского болванчика не изображай! Я жизнь пожила, знаю! Не станет мужик без повода время тратить! Так что не ври - себе и нам.

- Да думайте, что хотите, - устало говорит она. - Я вам свое мнение сказала.

____________

Новый год она встретила обычным манером - дома. К ним с мамой и бабушкой еще присоединилась соседка, Лидия Тимофеевна. Шампанское Люся привычно открыла сама - научилась, куда денешься, если мужиков в доме отродясь не бывало.

Три кумушки, выпив по бокальчику игристого, разрозовелись, все что-то бурно обсуждали - новости, чужих детей, речь президента, новогодний огонек. Все как всегда. А сама Люся вскоре после полуночи пошла на улицу, прихватив Пантелеймона. Монька громко лаял на фейерверки и пытался лезть целоваться к прохожим. Такой порыв здоровенного ротвейлера ценили далеко не все, но народ был уже подвыпивший, поэтому Монти даже пару раз удостоили званием «Ой, какая милая собачка». Через час они вернулись назад, порядком оглохшие и надышавшиеся пороховыми газами. Все, теперь спать. Ей завтра на работу.

____________

- Людмила, это никуда не годится! - ее перед выходом из дома бабушка кормит поздним завтраком. И это отнюдь не вчерашние салаты, а свежие оладьи. - Ну, ты что, не человек, что ли? У всех праздники, а ты первого января на работу!

- Ну и что? - пожимает плечами Люся. - Я выспалась, времени вагон. Всего один клиент. Все лучше, чем на диване валяться и в телевизор смотреть.

- Тебе иногда можно и поваляться!

- Вот вернусь и поваляюсь, - обещает Люся.

- Кому там так приспичило, что аж невтерпеж? - бабуля кладет ей на тарелку еще пару оладий. - Али помирает кто?

- Не помирает. Но надо. Хорошему человеку.

- Хорошего человека не Георгием зовут случайно?

Людмила вздыхает. Они от нее не отстанут. А что будет, если этим двоим сказать, что у Георгия есть еще брат... От которого, как раз, в отличие от Гоши, что-то екает внутри... Тогда ее точно съедят! Лучше молчать и не признаваться. Им. И себе.

________________

Она выехала из дому с запасом, но первого января дороги пусты. В итоге оказалась в «Синей звезде» на пятнадцать минут раньше того времени, на которое они договаривались с Гошей. Не в машине же сидеть?

Дверь ей открыл Григорий. На нем вполне приличные спортивные штаны и ярко-красная футболка. Но волосы на голове выглядят так, будто он только что с постели, на лице - двухдневная щетина. Стоит, привалившись к дверному косяку, сложив на груди свои огромные ручищи. Разглядывает ее, в квартиру пропускать не торопится. И, сначала - молчит. А потом:

- Ну, здравствуй... Дедушка Мороз.

Люся невольно улыбается. Такое обращение ее нисколько не удивляет - на голове у нее красный колпак из искусственного меха с белой отделкой по краю и таким же помпоном. Ну, а что, Новый Год же! И настроение у нее отчего-то удивительно хорошее. Какое-то и в самом деле праздничное. И она решает ему подыграть.

Ну, здравствуй... Гриша.

У него слегка выгибается бровь, но он отвечает ей в том же тоне:

- Ты принес мне подарок, дедушка?

Он шутит с ней? У Григория Сергеевича есть чувство юмора? Сейчас проверим.

- А ты был хорошим мальчиком, Гришенька?

- Нет, - качает он головой, все так же подпирая плечом косяк. - Если честно, то не был. Даже больше - совсем плохим... мальчиком был. Совершал всякие нехорошие поступки.

Он все это говорит без тени улыбки. Шутка как-то перестает быть шуткой.

- Нууу... Гриша, ты же понимаешь... плохим детям Дед Мороз не приносит подарков.

- Понимаю, - кивает он. - Да я и не жду, собственно. Ладно, что мы в дверях-то стоим? - отступает назад, в коридор. - Давай, дедушка, заходи...те.

Люся проходит в квартиру слегка растерянная. А он вдруг неожиданно продолжает их шутливый диалог:

- А ты где, - проводит ладонью по своей небритой щеке, - бороду-то посеял, дедушка?

- Пропил, - смеется Люся, стягивает колпак и кладет его на полку.

- Ай-ай-ай, как это нехорошо - говорить такое детям, - он усмехается и тут же отводит взгляд от рассыпавшегося по плечам каштанового великолепия.

- А где Гоша?

- В душе. Сказал, что хочет быть для своего Лютика чистеньким и вкусно пахнущим.

Люся не успевает подобрать слова для ответа - за стеной стукает дверь и спустя пару секунд в коридор выходит Гоша, вытирая голову полотенцем. У Люды «дежа вю», хорошо хоть, в этот раз мужчина одет.

- Лютик! С Новым Годом! - она еще не отошла от Гришиного приветствия, а теперь вот Георгий: вдруг обнимает ее крепко, целует в щеку. Она может только глазами хлопать, растерянно глядя на него. Стоящий рядом Григорий удивлен едва ли не больше. И, кажется, чем-то недоволен.

- Так, где-то тут у меня был твой подарок... - Гоша роется на открытых полках шкафа-купе, пока Люся пытается прийти в себя от странного поведения обоих братьев, а Григорий переводит мрачный взгляд с нее на Гошу и обратно. - А, вот он! Держи!

Подарком оказалась фигурка голого купидона с луком, колчаном и крылышками. Петля, точащая из головы пухлика, намекала на то, что композиция должна куда-то вешаться. Например, на зеркало заднего вида.

- Это тебе в машину, - слова Гоши подтверждают ее догадку.

- Спасибо. Симпатичный.

- Можно? - Гриша забирает у нее фигурку. Разглядывает. - Кого-то он мне напоминает... - расчетливо смотрит на брата.

- Ну, разве что улыбкой, - наклонив голову, Люся тоже смотрит на фигурку в Гришиной руке.

- Вообще я имел в виду другое... Не улыбку.

- А что? - недоумевает Люся.

- Ну... такой же маленький... гхм... эээ...

- СВИДЕРСКИЙ! - Гоша локтем заезжает брату в бок. - Оставь свои сальные шуточки для мастерской! И вообще - отдай Люсе ее подарок!

Григорий лишь потирает бок и довольно улыбается.

- А у меня тоже есть для тебя подарок, - Люся вспоминает, чем может сгладить этот момент. - Держи, - достает из сумки обернутую в фольгу фигурку.

- Ой... шоколадный заяц. Даже не помню, когда я такое ел в последний раз... Спасибо, Лютик.

- Я шоколадный заяц... я ласковый мерзавец, - фальшиво напевает старший.

- Завидуй молча!

- Зачем завидовать? - Люда достает вторую фигурку. - Держи, Гриша. Подарков надо ждать. Обязательно. Даже если ты был не всегда хорошим... мальчиком.

- Медведь! - хохочет Гошка. - Люся, ты угадала! Он натуральный медведь!

Гриша молчит, а выражение глаз у него странное.

Вот так вот невзначай они с Григорием перешли на «ты».

_____________

Спустя пару дней Люся неожиданно получила ответный запоздалый новогодний подарок от Григория Сергеевича. В разговоре с Гошей пожаловалась на то, что машина капризничает. А после окончания массажа вместе с ней в коридоре одевается и Григорий.

- Я посмотрю, - не терпящим возражений тоном.

- Лютик, позволь ему заглянуть себе... под капот, - доносится из комнаты. - Он же маньяк озабоченный, все равно не отстанет. Но в машинах разбирается.

Это странно, но большой босс Григорий Свидерский в джинсах и легкой куртке смотрится вполне себе органично рядом с ее «Нивой». На то, чтобы прийти к каким-то выводам, у него уходит неприлично мало времени. А потом он хлопает крышкой капота и звонит какому-то неизвестному Леониду. Фразы из разговора Люсе понятны лишь отчасти. «Мотор троит», «да, обороты плавают на холостых», «пропуски зажигания», «ну да, похоже, свечи», «а, может, и катушка»... И финальное: «Давай, Лень, мы тоже через двадцать минут будем». А потом, уже ей:

- Поехали.

- Куда?!

- На сервис. В двигателе один цилиндр не работает. Не дело это.

Даже ее скудных познаний хватает понять: действительно, совсем не дело.

В машине она отчего-то нервничает. От того, как тесно стало вдруг в салоне. От его молчания. Или, наоборот, от его возможных комментариев по поводу ее стиля вождения. И вдруг становится страшно перед ним облажаться. И показать себя «блондинкой за рулем», не дай Бог, еще заглохнуть где-нибудь на светофоре. Но - обошлось, город по-прежнему празднично пуст.

В мастерской она с интересом прислушивается к разговору Григория и Леонида. На Гришино «Машина хорошего техобслуживания, похоже, давно не видела» хотела возмутиться, Саша - хороший механик! Но промолчала. «Посмотрим», - невозмутимо отвечает Леонид Григорию.

И пока Леонид смотрит, они пьют кофе в небольшой комнате для посетителей. Снова молчание, которое ей самой кажется ужасно неловким, а Григория, похоже, нисколько не беспокоит - привык человек молчать. У Люси вообще стойкое ощущение, что сейчас она сидит за одним столиком совсем не с тем человеком, с которым познакомилась пару месяцев назад. И дело не в отсутствии костюма и галстука. А в том, что он стал как-то... проще. И, одновременно - еще непонятней. И молчать ей все равно не нравится, ненормально это! И поэтому она сначала рассказывает про то, как Монти на прошлый Новый Год опрокинул на себя елку, умудрился зацепить ее чем-то за ошейник и в панике таскал за собой дерево по квартире, задевая углы и рассыпая игрушки. Потом рассказала про одного своего клиента, из времен ее ранней практики, который совсем не отличался чистоплотностью, а она по своей молодости и стеснительности не знала, как ему об этом сказать. Но в последний сеанс не выдержала и высказала все, что думает, закончив свой гневный монолог словами: «Мыться надо чаще, чем раз в месяц!». А он на следующий день пришел, распространяя вокруг себя удушливый запах одеколона и с коробкой конфет - извиняться. «И я не могла решить - когда от него пахло хуже!» - смеется Люся. И Григорий тоже смеется. И в ответ рассказывает пару историй про того самого Леонида, который сейчас где-то в глубине мастерской копается в моторе ее машины. Все-таки у Григория есть чувство юмора. И он может быть приятным собеседником, очень приятным. И поэтому вошедший в комнату Леонид заставляет ее вздрогнуть от неожиданности. А она совсем потеряла счет времени.

- Готово.

- Что там было? - Григорий перестает улыбаться и словно закрывает что-то внутри себя, становясь привычно хмурым.

- Катушки и свечи вкруговую поменял. Мотор поет. Но, по-хорошему, машину бы надо поставить на пару дней к нам. Есть над чем поработать.

- Ой, нет, я сейчас не могу! - Люся торопливо вмешивается в разговор. Да и денег у нее сейчас нет на это.

- Ну, не именно сейчас. Как соберетесь - буду рад видеть, - Леонид методично вытирает руки промасленной тряпкой.

- Спасибо вам. Сколько я должна?

- Нисколько!

И взгляд у Григория такой, что ей становится неловко. И в самом деле, что ему, при его доходах, ее деньги...

- Ручку поцеловать позвольте такой очаровательной барышне - и достаточно, - усмехается Леонид.

И в самом деле - целует руку, ввергнув ее снова в смущение. Что-то в присутствии братьев она слишком часто смущается.

- Осторожнее с ним, Люся. Он три раза женат был.

- Что ж ты так, Григорий Сергеевич, прямо сразу меня с потрохами сдаешь!

_____________

На следующий день она обсудила с Георгием идею, которую обдумывала уже не одну неделю. К ее облегчению, Гоша согласился. И вечером Люся звонит своему учителю.

- Валентин Алексеевич, с наступившим вас!

- Ты же меня уже поздравляла, Люся. Если мне не изменяет память, - смеется Савченко.

- Лишним не будет. Валентин Алексеевич, я к вам с просьбой.

- Говори.

- Не посмотрите моего человечка одного? Случай сложный, и я сомневаюсь... Я бы хотела слышать ваше мнение, - а потом торопливо и как-то неловко добавляет: - Не бесплатно!

- Ну, давай посмотрю. А то телевизор смотреть уже надоело.

- Ой, - за все годы знакомства Людмила, как ей кажется, так и не смогла найти правильный тон общения и постоянно боится задеть наставника. И еще не научилась понимать его временами черный юмор в адрес собственной немощи. - Я не так выразилась, Валентин Алексеевич. Извините!

- Не елозь, Людмила. Когда и во сколько?

______________

Главное, не пытаться ему помочь. Человек не один год живет вот так, вслепую. И она просто медленно идет рядом с ним. Георгия Люда предупредила о том, что специалист, которого она привезет - слеп. Но вот Гоша, похоже, брату не сказал. И поэтому у открывшего дверь Григория весьма изумленный вид. И он поспешно отступает вглубь квартиры, впуская Людмилу и немолодого мужчину в темных очках и с тростью.

И лишь потом, когда Валентин Алексеевич принимается за работу, «рассматривая» руками Гошину спину, а Люся напряженно наблюдает за действиями учителя, Гриша наклоняется к ее уху и шепотом спрашивает:

- Он слепой, да?

- Молодой человек, у слепых обостренный слух, вы разве не знали? - голос у Савченко ровен и даже чуть насмешлив.

Гриша как-то сказал, что ему не бывает стыдно. Соврал. Вот сейчас и покрасневшие скулы наличествуют, и выражение смущения на лице.

- Простите. Я не хотел вас обидеть...

- И не обидели.

- Ну и... - Гриша растерян и не знает, что ответить. И поэтому: - А я не молодой человек. Совсем уже не молодой.

- По сравнению со мной - молодой.

Потом Люда негромко переговаривается с Валентином Алексеевичем, он что-то объясняет ей, расчерчивая ладонями спину Гошки. А тот лежит на столе совсем тихо, молча.

- Ну, все, Люся. Дальше ты и сама справишься, - мужчина встает со стула. - Верни меня, где взяла.

- Ой... - а вот об этом она не подумала. Дурочка! У нее же сейчас сеанс должен быть с Георгием. - Гоша, ты сможешь подождать? Я Валентина Алексеевича отвезу и назад.

- Конечно, Лютик. Я никуда не тороплюсь.

- Давайте, я отвезу, - неожиданно вмешивается Гриша. - А вы тут своим делом занимайтесь.

- Валентин Алексеевич, вы не против? - интересуется Люся.

- Людочка, да мне какая разница? Лишь бы довезли. Я уже слишком старый, чтобы бояться незнакомцев.

________________

- У вас хорошая машина.

- Откуда знаете? - Григорий ляпнул, не подумав. Спохватился, да поздно.

Савченко усмехается.

- В ней пахнет хорошо. Кожей натуральной. Ощущение, - Валентин Алексеевич проводит перед лицом рукой, - большого салона. И двигатель... басовитый. Шестерка?

- Восемь горшков, - довольно усмехается Гриша. - Модель опознаете?

- О, я не настолько хорошо разбираюсь в автомобилях. Предположу, что это какая-то Тойота?

- Точно. Вы молодец.

Какое-то время они едут в молчании. А потом Гриша не выдерживает:

- А вы от рождения... ну...

- Слеп? Нет. Я успел посмотреть этот мир.

Григорий проклинает себя за любопытство. Но этот человек, лишившийся зрения, но не потерявший достоинства, вызывает нешуточный интерес.

- Вам сколько лет? - вдруг спрашивает Валентин Алексеевич.

- Тридцать пять.

- В ваши годы я еще видел. Это случилось... когда мне было тридцать восемь. Когда одна жизнь кончилась. И началась другая.

Гриша не знает, что сказать. «Мне очень жаль»? Это как-то... фальшиво. И поэтому он молчит, сосредоточенно глядя на дорогу.

- Но я рад, - неожиданно продолжает Савченко, - что она у меня была. ТА жизнь. Никогда не знаешь, когда, в какой момент твоя жизнь вдруг перевернется, да так, что... Ваш брат об этом знает не понаслышке, верно?

Гриша кивает, а потом, спохватившись, добавляет словами:

- Верно. У него могла бы тоже начаться... другая жизнь. Без чего-то важного.

- Хорошо, что обошлось.

- Да, - соглашается Григорий, - хорошо.

Ну вот, наконец, они и на месте.

- Валентин Алексеевич, сколько я вам должен за консультацию?

- Нисколько. Считайте это подарком на Новый Год. Мы стоим прямо у подъезда?

- Да, - Грише не хочется спорить. - Вы... вас проводить до квартиры?

- Не вздумайте, - Савченко открывает дверь, опускает трость на землю. - На чай все равно не приглашу.

___________________

Второй курс массажа весьма отличается от первого. Сейчас у нее совершенно иное отношение к братьям, а те вопросы, которыми она задавалась во время первого курса, кажутся ей теперь ужасно смешными. А еще постоянно что-то происходит - то поездка на сервис с Григорием, то визит Савченко. Или вот, как сегодня...

Люся ждет, когда Гоша разденется. А тот вдруг резко бросает в сторону футболку и шагает ей за спину.

- Гришка, опять?!

Люся оборачивается.

- Что случилось?

- Он чуть не упал!

- Не упал же, - пожимает плечами Гриша. Но он действительно стоит, опираясь рукой о стену.

- Что происходит? - Людмила переводит взгляд с одного брата на другого.

- У него с шеей что-то! Голову повернуть не может. А если все-таки поворачивает, то головокружение. Вчера с дивана вставал... и не встал! Упал обратно.

- Не преувеличивай, - голос старшего демонстративно бодр. - Я и не хотел вставать.

- Лютик, ты можешь его посмотреть? - Гоша не обращает внимания на слова брата.

- Конечно. Вот с тобой закончу и посмотрю.

- Я, пожалуй, в офис съезжу. Посмотрю, что там и как... - Гриша, наконец, убирает ладонь со стены.

- А ну стоять! - рявкает Гоша. - Люся, сделай с ним что-нибудь! Сейчас, пока он не сбежал.

Людмила берется за спинку стула и ставит его перед собой.

- Григорий Сергеевич, прошу!

Буркнув что-то себе под нос, Гриша, тем не менее, на стул садится. А она встает позади него.

Пара нажатий ее пальцев и он шипит от боли.

- Осторожней!

- А здесь?

- И здесь! Черт, больно! Аж в глазах потемнело.

Она убирает руки с его шеи.

- Григорий, у тебя как часто приступы бывают?

Он осторожно потирает шею, но поднять на нее голову не рискует - знает, что это может кончиться головокружением и резкой болью в висках.

- Не бывает у меня никаких приступов.

Люда подтягивает еще один стул и садится напротив него. Ему деваться нечего - он хмуро смотрит ей в глаза.

- Гриш, первый раз такое?

- Ну. Не знаю, что это за хрень. Никогда такого не было.

- Эта хрень называется шейный остеохондроз.

- Раньше не было!

- Все когда-то случается в первый раз.

- Так подкрадывается старость, - «утешает» его младший, положив руку на плечо. - Люсь, ты можешь что-то с этим сделать?

Странно, но Григорий не начинает тут же протестовать. А она ожидала, что он сейчас скажет, что с ним ничего не надо делать. Видимо, хондроз его уже порядком измучил.

- Смогу, наверное, - она в задумчивости трет лоб. - Надо проколоться, препараты сосудистые пропить. Ну, и массаж. В принципе, - Люся смотрит на Георгия, - у тебя еще десять сеансов. За десять раз мы и Григорию шею на место поставим. Я немного график перекрою, чтобы мне на вас двоих времени хватило. Гош, дай мне лист бумаги.

- Что значит - проколоться? - подозрительно интересуется Гриша, пока младший выходит из комнаты.

- Уколы. Обязательно, Григорий. Без этого никуда.

Гриша молчит, а Люся пишет на принесенном листе бумаги название лекарств.

- Так, - закончив писать. - Первое - это ампулы. Упаковка - десять штук. Второе - таблетки. Пить согласно инструкции. Сегодня купите, завтра начнем. И массаж, и уколы.

- А кто уколы ставить будет? - тон у Гриши все так же подозрителен.

- Я, кто же еще, - невозмутимо пожимает плечами Люся. - Гош, раздевайся и ложись.

- А... уколы... это куда? - не унимается Григорий.

- Внутримышечно. И, кстати! Шприцы не забудьте купить, тоже десять штук. Пятерочку возьмите. И спирт обязательно.

- Что значит - внутримышечно? - Гриша упорствует.

- Это значит - в попку, сладенький, - подает голос Гоша, который устроился на столе.

- Я не буду, - Григорий резко встает со стула.

- Гриша! - Люся, едва успев начать работать, останавливается. Оборачивается к нему. - Без уколов толку мало. Они очень эффективны.

- Нет.

- Да что за детский сад!

- Лютик, ну как ты не понимаешь... Гришка стесняется тебе свою... прелесть показывать, - Гоша явно подначивает брата. - Хотя с чего бы... Гриш, Люся же там все уже видела. И ей понравилось, кстати.

Григорий хотел сказать брату многое, это видно. Даже рот открыл. Но потом вздохнул глубоко. И передумал.

- Гриша, уколы - это необходимость, - она пытается его переубедить.

- Я сказал - нет.

Она смотрит ему в глаза и вдруг со всей отчетливостью понимает: если этот мужчина принял решение, с места его не сдвинуть. А он его принял. Но в голову приходит спасительная идея.

- А если в бедро?

- Что - в бедро?

- Можно в бедро ставить, в переднебоковую поверхность. Так годится?

- Ладно, - после небольшого раздумья. - Годится.

- Сладенький, не забудь сделать эпиляцию, - вмешивается в разговор Гоша. - Не позорь меня перед Люсей своими волосатыми ногами.

- Георгий! - теперь не выдерживает и Люся. - Прекрати дразнить брата!

У Гриши едва ощутимо дергается уголок рта.

- Люся, отшлепай его.

- Это непедагогично! - парирует Гоша.

- Зато действенно, - хмыкает брат.

______________

Она слышала, что такое бывает. Когда личное отношение к клиенту переплетается с работой. Но с ней - никогда. За все семь лет массажной деятельности никогда такого не было. Всегда профессиональные навыки брали верх. И мало что могло ей помешать или отвлечь от работы. Но не в этот раз...

Ей кажется, что у него очень красивые руки. Настоящие мужские руки. Большая ладонь, длинные пальцы, крупные, хорошей формы ногти. Он сидит напротив нее, его рука лежит на столе. Она привычными движениями разминает ему ладонь, свои пальцы в его руке кажутся совсем маленькими. И ей почему-то приятно видеть их вместе - его руку и ее. Кожа у него грубая, на тыльной стороне - темные волосы, а на ладони неожиданные для его статуса мозоли. У него такая... мужицкая рука. И ей это нравится.

Ее пальцы двигаются вверх, к запястью, а потом дальше, к локтю. Когда она начинает мягко разминать место выхода лучевого нерва, он выдыхает сквозь зубы.

- Гриш, потерпи, я аккуратно.

- Терплю.

Потом еще выше, к предплечью, задирает рукав футболки. Она перестала себя обманывать и сознается. Ей нравится этот момент, когда она полностью, до плеча, обнажает его руку. Потом, позже, он сам снимет футболку, когда она начнет работать с шейно-воротниковой зоной. Но сейчас, на данном этапе, ей нравится делать это самой.

Предплечье у него мощное, впрочем, как и плечи, и шея. Большой мальчик. И ужасно красивый. Господи, какое же счастье, что люди не умеют читать мысли друг друга! Но даже глаза поднять страшно, лучше уж вот так работать, опустив взгляд на его руки. И разговаривать с ним тоже становится сложно. Она себя заставляет, но Люсю подводит даже ее общительность. Хорошо хоть, часто выручает Гоша, который обычно сидит тут же, рядом. Но не всегда. Сейчас Георгий в соседней комнате, смотрит хоккей, ожидая своей очереди.

Ну вот, с руками она закончила.

- Раздевайся. Буду шею тебе мять, - неужели это ее голос звучит так хрипло?

Гриша без лишних разговоров стягивает через голову футболку. Люся не выдерживает и на секунду зажмуривается. Да когда же она привыкнет к тому, какой он?! С досады приходится прикусить губу. Встает за его спиной, руки ему на плечи. Кожа такая... теплая, плотная, гладкая... Как с этим справляться?!

- Гриш, хочешь, к телевизору перейдем? Посмотришь, пока я буду доделывать?

- Не хочу отвлекаться.

А она вдруг, неожиданно даже для самой себя, наклоняется к его уху и спрашивает негромко:

- Нравится?

- Очень, - так же тихо отвечает он.

Начинает работать, все-таки годы практики позволяют ей собраться с мыслями. Но думает все время только об одном. Вот его голова, слега наклоненная вперед. Коротко стриженый темноволосый затылок. Разворот широких плеч. И отчетливо вдруг представляется, как она обхватывает эти здоровенные плечи, прижимает его затылком к своей груди. И утыкается губами в темную макушку. Картина такая яркая перед глазами, такая желанная. Кажется, она пропадает...

_____________

- Все, Гриш, я закончила. Сейчас уколемся и за Гошу возьмусь.

- Спасибо... Лютик, - он протягивает руку за футболкой, лежащей на столе. Она отводит глаза и молчит.

Потом он уходит на кухню, возвращается со всем необходимым для укола.

- Садись. Гриш, в какую мы вчера ставили?

- В правую.

- Ну, давай мне тогда левую.

Невооруженным взглядом видно, что этот этап лечебных процедур ему совершенно неприятен. Не потому, что больно, а потому что неловко. Это заметно по тому, как он резко задирает вверх штанину просторных шорт, обнажая могучее бедро, и как отводит взгляд, упорно глядя куда-то в сторону. Людмила опускается на одно колено.

- Ногу расслабь.

- Я расслабил.

- Нет, не расслабил. Ну же, Гриша! - она пытается руками встряхнуть его ногу, но ее пальцев не хватает, чтобы обхватить такое бедро.

- Я сам!

- Ну, давай сам.

Он дергает ногой, ставит ее аккуратно на пол.

- Ну вот, другое дело. Сиди спокойно, - быстрый укол, плавное движение поршня, она прижимает мокрый комок ваты к ноге. - Все, свободен. Иди, полежи теперь.

Он встает и, слегка прихрамывая и прижимая руку к бедру, идет к выходу из комнаты. Она, ему вслед:

- Без подушки, помнишь?

- Помню.

Людмила встряхивает головой, словно отгоняя наваждение.

- Гоша, ну где ты там? Иди к мамочке.

Позже, делая массаж Гоше и перешучиваясь с ним, Люся ловит себя на мысли, что они для нее кто угодно, но уже не клиенты. Как-то так неожиданно и незаметно случилось.