Боярышня Дуняша 2

— Бабуль, ведь хорошо же, если нестяжатели возьмут верх над Иосифлянами? — задала немного провокационный вопрос Дуняша, садясь на новенькую лавочку. Они теперь стояли повсюду, и если поначалу казалось, что это баловство и некому, да и некогда будет сидеть на них, то сейчас уже появились любимые места и те, куда присаживались по необходимости. 

— Как сказать, — смотря вдаль, задумчиво произнесла Аграфена и с удовольствием вытягивая отёкшие ноги.

— Во всяком случае это будет честно! — неожиданно звонко воскликнула боярышня и вскочила. Усидеть на месте оказалось выше её сил.  

Её точка зрения была однозначна! За прошедшие годы церковники столько нахапали, что сами пришли в изумление. А теперь нашлись среди них деятели, заявившие, что православие нуждается в собственном воинстве, поскольку надо активнее бороться с ересью и неплохо бы князю подчиниться священнослужителям. 

И вдруг многие, очень многие монахи осудили этот порыв братьев по вере, потребовали остановиться и вспомнить о боге, о душе и миссии ушедших от мирской жизни. Заговорили о полном отказе от владения землями, от традиции вкладов за право влиться в их ряды и власти над крестьянами.

Спор разгорался нешуточный и затрагивал каждого.

Дуня следила за этим отстраненно, принимая в расчёт послезнание. Она знала, что победят церковники-управленцы с амбициями, но им придется поступиться некоторыми своими правами, а московские князья крепко запомнят попытку захвата власти и боле не дадут слабины.

А сейчас всех ждёт смута в умах, но хищники договорятся между собой, а народ… как всегда крайний в очереди за благополучием.

Дуня не сразу сообразила, какие политические силы собираются столкнуться, а ведь это переломный момент в истории! В её исторической ветке спор за то, какой властью должна обладать церковь, произошел немного позже, а тут он набирал силу прямо на её глазах.

 Монахини оживленно обсуждали речи знакомых им иерархов, пытались понять, к чему приведёт победа кого-либо из них. Дуняша была занята своими делами, а потом она услышала прозвища тех, кто осудил накопленные церковью богатства и поняла, что началось противостояние нестяжателей с иосифлянами.

И так умно они спорили, что одного послушаешь — прав! Другого услышишь — и тоже прав!

Взять того же Иосифа Волоцкого, решившего пустить накопленные церковные активы для укрепления власти. Активен, убедителен, умён и амбициозен. Это же революционер от церкви! Его поддерживали по разным причинам, но Дуняша не понимала, почему в её истории его поддержал князь, ведь иосифлянами ему предназначалась всего лишь роль военного вождя на службе церкви.

— Дуняша, ты не понимаешь, — покачала головой улыбчивая Аграфена, покоренная речами молодого Иосифа. Ей забавно было видеть, как внучка расхаживает перед её носом, то хмурясь, то принимая вдохновленно-боевой вид, словно с кем-то спорит.

— Да всё я понимаю! — вспыхнула Дуня и обличительно наставила палец: — Вам страшно отпустить крестьян и отдать подаренные земли.

Дуне хотелось выкрикнуть обвинение, что церковь присосалась к чужому труду, но промолчала. Она уже достаточно пожила в монастыре и видела, что здесь все работают.  Работают и молятся за весь народ, а накопленное используют для помощи нуждающимся. Вот только не трать крестьяне пять дней в неделю на работу на церковных полях, то и помощь им была бы не нужна.

— Ты говоришь злые слова, — осуждающе покачала головой добродушная Аграфена. — Не понимаешь всего в силу возраста, но спешишь очернить наши помыслы.

— Прости меня, — Дуня сдулась, присела и прижалась к ней. — Я вижу, как много трудятся сестры и поддерживают друг друга. Вижу, что вы не отказываете просящим. Но весь ваш труд и самопожертвование меркнет перед тем, что все вы невольно стали рабовладельцами.

— Евдокия! — ахнула монашка. — Ты же всё вывернула! Ну что за голова у тебя такая?

Дуня тут же подпрыгнула и встав в позу, начала перечислять обвинения:

— Вам князья да бояре дарят земли вместе с людьми! Не все крестьяне, сидящие на подаренной земле, могут оставить нажитое и уйти по осени, а потом это уже невозможно сделать. Ты же знаешь, как они у вас увязают в долгах…

— Дуня, не смей больше никому это говорить! — раскраснелась Аграфена. — Слышишь? Ты мала… да и потом… не смей!

— Я только тебе и то, потому что душой чую несправедливость! — сникла девочка.

Аграфена осуждающе покачала головой, но внучка не сдалась. Она вновь подсела к ней, и заламывая руки, жарко продолжила:

— Вокруг столько хороших и сметливых людей!  Наша земля благословлена ими, но заботы о выживании занимают всё их время. У них не остаётся сил совершенствовать орудия труда, пробовать ткать по-новому, составлять планы по рачительному освоению земли, изучать опыт в других хозяйствах. Все думают только о том, чтобы следующей зимой не пришлось вновь хоронить детей и так из года в год! Без надежды, без просвета, а если ропщут, то вы говорите, что…

— Евдокия, уймись! — Аграфена закрыла рот девочке пухлой ладошкой.

— Отчего же, пусть говорит, — послышался строгий голос игуменьи. — Чувствуется, что наша боярышня много думала об этом.

Дуня подскочила, поклонилась и опасаясь смотреть в глаза, поцеловала протянутую руку. Матушку Анастасию она уважала и… ещё раз уважала. Очень уж ловко той удавалось каждый раз садить Дуню в лужу в различных спорах.

— Говори, а я послушаю, — потребовала игуменья и Дуне некуда было деваться.

Родственницы занимались её образованием и поэтому разрешали вольно высказываться. Анастасия считала важным умение говорить и отстаивать своё мнение, а Аграфена после словесных баталий шептала Дуняше, что лучше бы она молча делала по-своему и ни с кем не спорила.

— Я за нестяжателей, — твердо объявила свою позицию Дуня и для весомости своего заявления эффектно рубанула рукой. — Нил Сорский всё правильно говорит.

— Вот как? Похвально. А как же нам помогать людям, если у нас ничего не будет? Как нести слово божие?

— Большой помощью людям будет уже то, что вы не позволите никого кабалить! Раз вам нельзя, то и другим негоже. Разве можно назвать помощью, когда вместо одного даденного мешка с зерном несчастный должен отдавать два?

Анастасия нахмурилась, но не прервала внучку. Уже не раз было говорено о рисках невозвращения даденного и что другие больше за помощь требуют.

— Что же касаемо слова божьего, — Дуня от волнения неудачно сглотнула и немного поперхнулась, но быстро прокашлялась: — …то раньше просвещали язычников и это было действительно подвигом, а сейчас никто никуда не ходит. Надзирают над имеющейся паствой… — Дуня осеклась, вспомнив, как отец Варфоломей отслеживал, что подают на стол в их семье в постные дни. Иначе чем «доглядчик» она его мысленно не звала, но сейчас нельзя было об этом упоминать.

— Может, я ошибаюсь, — чуточку снизила она напор, — но давно не было слышно, чтобы к нам присоединялись новые народы благодаря проповедникам. 

— Хм, — игуменья могла бы поспорить, но отроковица была права в основном: подвижничества в землях инородцев почти не осталось. Отдельные случаи без поддержки церкви — не в счёт, а скорее, в укор.

— Считаешь, что мы должны иметь столько земли, сколько сможем сами обрабатывать?

— Да.

— А если у нас ни на что не хватит сил? Женщины уходит из мира уже на склоне лет и не способны обеспечивать себя.

Дуня оживилась и даже подпрыгнула из-за накопившихся мыслей. Она же всё обдумала!

— Бабуля!

— Хм! — нахмурила брови игуменья.

— Матушка! — спохватилась девочка. — Так всё же просто! Выращивать, собирать и сушить лекарственные травы. Потом составлять сборы от кашля, от мушек в глазах, от желудочных болей и прочего, подписывать, да продавать в городах в специальных монастырских лавках.

— Этим травницы занимаются.

— И пусть, — отмахнулась Дуня. — У вас будет общая с другими монастырями лавка! Даже не лавка, а торговый ряд. Ведь что получается? Люди пожили, многое повидали и, уйдя в монастырь, могут на склоне лет посвятить себя творчеству. У них нет необходимости готовить пищу, думать о ночлеге и держать в голове заботы родичей.

— Ты упускаешь общение с Богом, — наставительно заметила Анастасия.

— А это только поможет раскрытию таланта, — серьёзно ответила Дуня. В первые дни своего пребывания в монастыре ей жалко было времени, которое она стояла на заутрене или вечерне, а потом втянулась и уже не представляла себе, что приступит к важной работе без порядка в мыслях, а день завершит без подведения итогов.

Аграфена и Анастасия одновременно одобрительно кивнули, а Дуня излагала свои думки дальше:

— Может, кто-то займется резьбой по дереву, а другой покажет себя в обработке камня или выпечет дивный хлеб, засолит по-особенному рыбку, сварит крепкий клей, придумает пропитку дерева от огня, да мало ли чего редкого и необходимого можно делать сообща? Это же коллективная мысль, общие стремления к одной цели разных умов!

— Мечтательница, — улыбнулась Анастасия — и у Дуни немного отлегло: всё-таки она многое наболтала, чего не следовало бы.

— Всему началом было слово, — рассмеялась боярышня и с воодушевлением расписала преимущества сообщества перед частниками.

Она умудрилась походя выдать рецепт лёгкой травяной бумаги для упаковки лекарственных сборов. Причем обратила внимание, что надо сразу приучать людей к разным цветам бумаги для трав разного назначения. Так бумага из цветков одуванчика может подойти для хранения желудочных сборов, а зеленоватая из обычной травы — для сборов от простуды. Или бумага из камыша, сена, ивовых мохнатушек…

— Из всего можно сделать бумагу, если сырьё выварить несколько часов, потом истолочь в однородную массу, ввести немного крахмала или рыбьего клея и высушить на сетке.

— Коли всё так просто, так почему же её не делают повсеместно?

— Эта бумага не годится для письма, да и прочность у неё… хотя, если клей будет хороший или найти что-то другое, придающее пластичности, то вопрос насчет прочности будет снят. Я не знаю, но, может, качество бумаги улучшит капелька воска в составе или варка травы в щёлочи, а может, достаточно мощного пресса, — Дуня сморщила носик и помассировала ухо.

Она давно не надевала подаренные отцом сережки, а сегодня надела и вся извелась от забытой тяжести. Руки так и тянулись приподнять серьгу, покрутить её… и замочек там, точнее полное отсутствие замочка постоянно тревожило.

Мелькнула мысль, что надо было заказать тому кузнецу, что возился с изготовлением перьев для ручки, сделать простейший замочек у серег, но стало жалко времени и сил. Здесь это новаторство не оценят.

 За перья для письма погладили по голове, сказали, что она умница-разумница и… всё. Серафима — хитрая подлиза, утащила свиток, побежала к настоятельнице, мол, вот чего дерзкая Дунька творит! А не знала, что игуменья благоволит ей не за таланты в росписи, а по-родственному. Сейчас эта старательная трудница возвращена в семью с наказом выходить замуж и рожать, не маяться дурью.

 Ну, а перья… их делают потихоньку, дарят важным людям… пополняют монастырскую казну серебром. Правда, церкви не удалось получить право на единоличную продажу перьев. Князь подсуетился и решил, что ему лепо будет влезть в это дело, тем более дьяк Доронин твёрдо стоял, что это Дунькина придумка.

Дуняша отдернула руку от уха. Оно уже всё горело! Бог с ними…  с перьями и бумагой. Тут мозги свернёшь, пока добьёшься хорошего качества листа, а упаковочную бумагу всякий сможет делать, и этот процесс не остановишь, коли людям понравится ввести в свой быт элементы упаковки. И набрав в грудь побольше воздуха, Дуня вдохновенно продолжила:

— Никому не приходит в голову паковать что-то в бумагу, а ведь это удобно. Только представьте, — она отскочила и размахнувшись, повела рукой, показывая на воображаемые полки в лавке, заставленные ровными разноцветными коробочками: — Это же не просто товар, это здоровье и знания!

— И всё же монастырь травами не прокормишь, как и резными поделками. Если бы было всё так сладко, то городские травницы в мехах ходили бы, а ремесленники в золото женок рядили.

— Согласна, но давайте в лекарственных садах поставим домики для пчёл. Надо перенимать опыт европейских коллег. У них бароны да графы с герцогами вырубают леса, лишая пчёл жилья, а монахи начали ставить на своих землях улья.

— Улья?

— Я читала наставления по обустройству пчёл! — воскликнула Аграфена. — Там даже картинки были, как плести домики.

Дуня подняла руку:

— Вношу сразу же улучшение! Нам плетеные домики не годятся, так как у нас зимы злее. Надо в некотором роде повторить дикое обиталище пчел. Домик должен быть деревянным и легким в обслуживании. А ещё для удобства маленьких королев сразу сделать рамочки для мёда. Их потом смотрителю за пчелами удобно вытаскивать будет через крышку.

Женщины улыбнулись, когда внучка обозвала насекомых королевами.

— Дуня, а ты откуда всё это знаешь?

— В княжеском тереме видела картинки, — легко соврала она.

— Значит, травяные сборы и мёд, — задумалась игуменья.

Она знала, что князь имеет неплохой доход с продажи трав в Европу, но внутренний рынок оставлен на откуп коробейникам, мелким лавочникам и ушлым женкам. Есть ли смысл конкурировать с ними?

— Можно делать мази от болей в спине, — добавила Аграфена.

— Ну и свечную мастерскую поставить. Ведь воска будет в достатке, — добавила Дуня.

— А Стеша у нас из семьи сбитенщика, — вспомнила Аграфена сироту чуть старше Дуни. — Она хвастала, что у её батюшки был самый вкусный сбитень.

— Вот! — обрадовалась боярышня. — Вот у вас уже есть рецепт сбитня по-монастырски!

— Настя, а ведь мы прокормим себя, — возбужденно воскликнула Аграфена, обращаясь к сестре. — Одна морока с землями и крестьянами! Сколько сил и времени на всё это уходит! Мы можем брать девочек на воспитание и учить их ремеслу, а они помогут нам трудом.

— А чем мы их кормить будем? Того, что дадут за их учебу, не хватит.

— А что если объединиться с другими монастырями и посылать в тёплые земли караваны для закупки зерна? А в северные земли посылать за рыбой и мясом. Овощи же можно выкупить у своих крестьян, — внесла предложение Дуня.

Но в этот раз родственницы не воодушевились. Опасно это — ехать далеко и рисковать деньгами.

— У нас начала работать мастерская по переписыванию книг, — напомнила Аграфена, но без энтузиазма, потому что книги останутся в монастыре или отправятся в подарок, а затраты на бумагу и краски приличные. Вряд ли кто-то из бояр станет постоянным заказчиком.

— А можно не только переписывать, но и своё писать! — тут же вставила девочка.

— Что? Своё? — удивились женщины.

— Ну, другие же пишут и учат, как вести хозяйство, как жить, а вы что, хуже? Разве мало в монастыре случается поучительных историй? Если вы думаете, что это неинтересно людям, то напрасно. Многие с удовольствием прочтут, как вы защищаетесь от врагов, как благоустраиваете территорию, какую пищу готовите для себя и для гостей. Это же всё опыт! Понимаете, жизненный опыт, который дети могут получить только от родителей, а тут вы поделитесь жизнью разных людей. Можно записать чьи-то воспоминания и пусть даже такие простые, как шалили в детстве, набирались ума-разума в юности и как потом сложилась жизнь, а в конце размышления, что хотелось бы изменить, да поздно. 

Аграфена смотрела на внучку, широко раскрыв глаза, и вид у неё был растерянный, а вот игуменья Анастасия вглядывалась в Дуню и когда та замолчала, то прочитала благодарственную молитву.

Боярышня уже хотела привести примеры возможных жизненных очерков, но больно уж странной была реакция на её слова.

Игуменья прикрыла глаза, чтобы сестра и внучка не заметили блеска в её глазах. Вдохновение смешалось с сожалением потерянных лет. Как бы она хотела написать о собственных чаяниях, о полученных знаниях и невозможности их реализовать. Всю жизнь пришлось прожить так, как заведено предками. И вот, она стала игуменьей и теперь сама себе не даёт расправить плечи, подчиняясь заведённым правилам.

 А Дуняша права! Лишняя земля не благо, а ярмо на шее. Вместо того, чтобы прислушаться к себе и почувствовать искру божью, монахини вынуждены считать мешки с зерном и выискивать новых должников.

Надо было всего лишь остановиться и посмотреть на свою жизнь со стороны. У них же всё есть, чтобы жить в достатке и заниматься тем, что любо. Сама Анастасия давно уже начала составлять словари иноземных языков, а её сестра тайком записывает детские сказки. Сестра Пелагея много лет зарисовывает растения и пишет способы их применения, а сестра Агата хранит записи покойной сестры Евфимии о приготовлении разных блюд и пополняет их. Дуня уверена, что это нужно не только им, а всем… И ведь права девочка, ой как права!

Примечание:

Юрьев день – 26 ноября. За неделю до этого дня и неделю позже крестьяне могли расплатиться с владельцем земли и уйти от него к другому. Дуняша живет в 1467 г и сейчас этот уход ещё не узаконен. Крестьянин может сняться с места в любое время, но всем удобно рассчитываться в ноябре, когда завершается сельскохозяйственный год. Вскоре в 1497г появится запись в судебнике, которая запрещает уход в иные дни, кроме как неделя до и неделя после Юрьева дня. А уже во времена правления Ивана Грозного это правило перестанет быть незыблемым, а после его смерти выйдет указ, что крестьянам никуда уходить нельзя. Сиди и терпи, а если ушёл, то беглый.

Дуняша брела за наставницей Пелагеей и поёживалась, когда мокрый от утренней росы подол лип к ногам. 

— Мы с тобой выйдем на лужок, отдохнем и начнём сбор, когда солнышко подсушит росу, — поучала монастырская травница.

— Угу, — соглашалась боярышня. Она уже многое знала о травах и лишних вопросов не задавала.

— День будет жарким, поэтому придется поторапливаться, чтобы успеть до того, как Ярило войдет в полную силу и начнет жечь нашу травку.

— Ага, — отозвалась Дуня, но при этом покосилась на Пелагею. Травница не первая монахиня, упоминавшая всуе славянских богов.

— А пока мы идём, я расскажу тебе о мхе. Вон, смотри он растет!

— Это сфагнум.

— Пусть сфагнум. Его кладут на гнойные раны, на язвы, а ещё можно спину полечить им. Моя бабка говорила, что отваром его гнойные глаза лечила, но я не пробовала.

— Мох прямо берут и кладут на рану?

— Берёшь чистую тряпицу, наполняешь её мхом, сбрызгиваешь подсоленной водой, прикрываешь этой же тряпицей и кладешь на рану. Мох вытянет гной и всё дурное, а ты вовремя меняй повязку.

— Ага, значит без стерилизации не обойтись.

— Чего?

— Это я с латыни перевожу слово «чистое».

— Ну да, — Пелагея попробовала повторить слово стерилизация, но запутавшись, бросила. — Я стираю тряпицы, потом под ярым солнышком сушу, а после ещё возле жаркой печи держу.

Дуня уже в который раз поразилась знаниям отдельных людей этого времени, и не пожелала отставать:

— Можно сделать чугунный короб с дырочками по бокам и размером с ладонь, приделать к нему крышку и ручку. Внутрь засыпать угольков, подождать, чтобы дно прогрелось и проглаживать тряпицу, когда пасмурно и нет времени выжаривать её на печи.

— Дельно, надо попробовать, — одобрила Пелагея. — Слушай дальше. При сломе кости, когда сложишь её и приладишь палки с разных сторон, то подложи мха, чтобы твердые части не тёрлись о кожу.

Дуня невольно перекрестилась, прося бога, чтобы не довелось ей складывать чьи-то кости, но внести предложение не забыла:

— Не палку надо для этого дела, а гипс.

— Дунька! — осерчала Пелагея. — Да что ж ты перечливая такая? И где я тебе гипс возьму?

— Пф, да хоть бы в кремле! Там перестройку затеяли и мастера модельки из гипса ваяют, чтобы показать князю, как всё хорошо и ладно будет.

— Э, ну ладно, разузнаю. А ты слушай, да запоминай! Мох можно высушить и посыпать им рану, а можно сделать мазь…

Пелагея вела боярышню к лесной лужайке и рассказывала по пути о тех растениях, что видела. Потом они собирали луговые травы и обратный путь вновь превратился в лекцию.

Дуня устала, но первым делом села записывать полученные знания, разнося их по отдельным темам, чтобы была хоть какая-то система. После разлада с доносчицей Серафимой её переселили в другую келью. Она была меньше размером, но крошечный столик для письма туда вместился. К сожалению, писать за ним можно было только стоя. Зато ей было вручено одно из первых изготовленных перьев!

 Это помогло смириться с потерей бизнес-проекта. Когда бы у неё дошли руки до реализации идеи? А сколько времени потребовалось бы на раскрутку проекта? И как было бы обидно, когда изготовление перьев перехватили бы более сильные и хваткие мира сего, если дело пошло бы на лад. 

Дуня размяла пальцы и вернулась к размышлениям о том, сколько всего было забыто уже к восемнадцатому веку, а потом путем неимоверных усилий открывалось заново!

Её работу прервала заглянувшая в келью одна из девочек-сирот, что прижились при монастыре.

— Дуня, ты сегодня будешь расписывать трапезную?

— А краску привезли?

— Вроде нет, — замялась девочка.

— Тогда не буду, — вздохнула боярышня и вернулась к своим записям. По уму надо бы сделать второй экземпляр и отдать Пелагее. Пусть учится правильно оформлять лекционный материал…

— Постирать чего надо, а то тут эта...  — не отставала девчонка.

— Так я же вчера всё отнесла… Слушай, чего тебе надо? — догадалась Дуня.

— Э, ну-у, ты же учёная… писать умеешь…

— И?

— Запиши мой секрет по варке сбитня.

Дуня присмотрелась к девчонке.

— А-а-а, ты же Стеша?

— Ага!

— Иди к сестре Агате, она как раз собирает и записывает кулинарные рецепты.

— Э, а ты?

— А я лекарственные рецепты записываю! — важно пояснила Дуня.

— Так мой сбитень не только на меду, а ещё на травах варится, — как непонятливой пояснила девчонка.

Дуняша глубоко вздохнула и строго посмотрела на Стешу, надеясь, что та смутится и убежит, но та лишь глазоньки опустила, а с места не сдвинулась.

Дуня ещё раз вздохнула, но совесть у просительницы не проснулась.

— Ладно, диктуй!

— Чего?

— Говори давай, что для твоего сбитня требуется и как варить его.

Боярышня подвинула к себе чистый лист и требовательно уставилась на вдруг заволновавшуюся Стешу.

Дуня вся взмокла пока записывала ни много ни мало, а эликсир жизни. Судя по списку трав, сбитень Стефании активировал мозговую деятельность, стимулировал память и придавал энергию телу.

— Всё?

— Всё, спасибо тебе.

Девчонка красиво, в пояс, поклонилась и протянула руку за свитком.

— Потом отдам, — огорошила её боярышня. — Сначала я для себя перепишу.

— Но это же секрет, — возмутилась она.

Дуня поднялась и перекрестилась, обещая, что не будет наживаться на этом секрете и вытолкала опешившую девчонку.

Нет, ну а что она хотела? Знает же, что главной целью всех записей является сохранение знаний для потомков! Пусть гордится, что рецепт её семьи попал в Дунину копилку.

Переписав всё себе в самодельную тетрадь, она сложила свои богатства в сундук и решила прогуляться, посмотреть, кто чем занят сейчас. Стоило ей только выйти, как солнечный жар тяжеленной плитой опустился на плечи.

— Ого! — простонала она и хотела было вернуться в прохладу, которую с ночи хранили толстые стены, но увидела раскрасневшуюся Аграфену. Всегда подвижная и шустрая она в этот раз с трудом переставляла ноги и морщилась, словно каждый шаг доставлял ей боль.

Встревоженная боярышня подбежала к ней и заглядывая в глаза, спросила:

— Бабуль, чего болит?

— Ох, милая… жара…

— Ещё какая! — согласилась девочка.

— А я ляшки себе стёрла и под грудью от пота язвы пошли. Пелагея отвар сделала, велела почаще протирать, да где уж мне. Как выйду, так взмокну и… — Аграфен расстроенно махнула рукой, пряча глаза с навернувшимися слезами.

В прошлые годы она жару пережидала, прячась в помещениях, занимаясь спокойными делами, а сейчас на всех свалилось много хлопот, и Аграфене приходится постоянно ходить и ездить. Перемены обрушились на монастырь после разговора с внучкой. Все много говорили о том, как должно жить монахам и монахиням, а девчонка шагнула дальше. Она начала строить конкретный план действий — и вдруг оказалось, что всё не так уж страшно, если не полагаться на дары мирян.

 Сестры решили, что большую часть земель вернут князю, а что осталось поблизости, то отдадут обрабатывать крестьянам за десятину от полученного урожая. Как решили, так и сделали!

Что началось! Какой поднялся гвалт! Кто только не приезжал в монастырь ругаться, а игуменья лишь усмехалась и говорила, что время рассудит.

Но это высокая политика, а Аграфена носилась по полям и вместе со старостами деревенек отмеряла участки, потом записывала, кому передаётся земля. Но на этом этапе её беготня не закончилась, и она продолжала ездить с инспекцией по отданным в аренду участкам. На следующий год рачительным хозяевам добавят землицы, а плохим настойчиво посоветуют заняться другими делами.

— Хм, а ты не пробовала под рясу короткие портки из лёгкой ткани поддевать?

— Срам какой! Придёт же тебе в голову, — покачала головой Аграфена.

Дуня лукаво улыбнулась и посоветовала попробовать и — О диво! —  уже к вечеру следующего дня бабуля шепнула, что стёртая кожа подживает.

— Для груди тоже надо защиту сделать, — сразу же предложила Дуня. 

— Да я уж подкладывала полотно, но всё сминается, — пожаловалась Аграфена и неожиданно подмигнула внучке:

— Тяжко быть красавицей! Была бы я тощей, как Настька, и не страдала бы сейчас!

Дуня хихикнула: бабуля оставалась в своем репертуаре! Она была уверена, что своими едкими высказываниями бодрит сестру, повышает ей жизненный тонус и стимулирует к действиям. На вопрос, к каким, Аграфена отмахивалась, будучи уверена, что сестра умна и вся её активность в любом случае пойдёт на пользу.

— Тут не подкладывать, — Дуня вернулась к теме здоровья, — а другое надо. Кто у нас шитьем занимается?

— Э, так сестра Ирина.

— Идём к ней, — Дуня потянула родственницу за рукав.

В небольшой пошивочной мастерской Дуня объяснила проблему и способ её решения, а для убедительности сообщила, что по приметам наставницы Пелагеи жара продлится ещё долго.

Ирина скрывалась от жары в своей мастерской, зная, что выйди — и её тоже не минует проблем с натёртостями. Она внимательно выслушала Аграфену с боярышней и немедленно занялась шитьём новой вещи.

На следующий день Аграфена вновь стояла в мастерской и хихикая, как девочка, примеряла особые кофточки для пышногрудых женщин. Так они с Ириной обозвали изделие с широкими лямками, обхватывающее грудь и закреплённое лентой под ней.  Одна кофточка была пошита из шёлковых обрезков, а другая из хлопкового отреза. Ирине очень понравилась идея соединения ленты при помощи крошечных пуговичек. Она смастерила их сама из сломанных колечек от старой женской кольчуги, которые обшила тканью. 

— Придётся всё время подгонять по фигуре, если хочешь, чтобы эти… мешки поддерживали грудь, — предупредила Ирина.

— Уф, непривычно, — выдохнула Аграфена. — Обжимает… и на плечи давит.

— Походи, а потом решишь, есть от этого польза или нет, — посоветовала Дуня, заинтересовавшись хлопковой тканью.

— А это как называется?

— Хлопковая бумага. Второй год закупаем её у купцов. Капризное полотно, но мягче льняного и крапивного.

Дуня смяла в руках обрезок и расправила. Ткань была плотноватой и наверняка зверски садилась при стирке, но если заполучить сырьё и отдать его хорошим мастерицам, то в итоге можно получить тонкое и лёгкое полотно.

— Надо другим сестрам пошить такие же кофточки, — смотря на одевающуюся Аграфену, произнесла Ирина. — Евфимия уже слегла из-за незаживающих язв и отвары больше не помогают.

Дуня ничего не могла сказать, теперь был черед игуменьи. Без её одобрения нельзя ни шить, ни носить новинки. Аграфена хмыкнула, поняв, на кого Ирина с внучкой возлагают надежды по уговорам и нехотя ответила:

— Пошла я… мне ещё сегодня дальние участки проверить надо… если там всё пожгло солнцем, то на следующий год будем продавать тамошнюю землю. Ох, грехи наши тяжкие… Нам бы дождичка!

Дуня проводила бабушку до ворот, а потом отправилась узнать, когда стоит ждать подвоза красок. Роспись она уже закончила и на её взгляд получилось красиво и солидно, но игуменья попросила добавить чего-нибудь, чтобы было более празднично.

Дуня добавила ярких заморских птичек, но теперь пошёл перекос в цвете и на стену просились дополнительные яркие элементы. В результате трапезная постепенно приобретала совсем другой вид, чем планировалось изначально, и вскоре массивные, грубоватые стеллажи с глиняной посудой в таком роскошестве будут неуместны.

Дуняша сердилась, но ничего поделать не могла. Настоятельница после визитов коллег, бояр и князей, разгневанных смелыми реформами, хотела всем показать, что у неё дорого-богато и круче всех!

Краски оказались доставлены и лежали у сестры-хозяйки. Дуня повздыхала, но продолжила работу, и все последующие дни выходила во двор только когда солнце переставало палить изо всех своих сил.  Наконец, жаркий и душный липень (июль) уступил место серпеню (августу). Всё вздохнули с облегчением.

В один из погожих деньков Дуняша решила прогуляться по двору. Топая по тропинкам, которые в будущем будут замощены её брусчаткой, точнее, Якимкиной, она оценивала произошедшие изменения.

— Неплохо, неплохо, — бормотала она, хмуря лоб, а потом вдруг остановилась, поймав себя на том, что незаметно втянулась во взрослый образ жизни. Она молится, учится и работает, а детство проходит мимо! Опять утекает сквозь пальцы! Как же так?

Дуня коснулась подушечкой указательного пальца лба и нащупала складочку меж бровей. Это от того, что она постоянно сосредоточена и боится что-то упустить.

Потом боярышня проводила взглядом деловую Стешку и спешащих по делам других девочек. Некоторые из них были младше Дуни. Монахини умилялись работоспособности и полезности Стеши, а та рада стараться. За ней тянулись другие девочки, и Дуня вписалась в эту гонку непроходящих дел. И ведь не успеешь сделать одно, как возникает другое… и так без конца!

Дуняша схватила кончик косички и начала теребить его. Одни дела на уме! Даже досада взяла на бабуль. Они хвалят её за старания, а она, как Стешка ещё больше старается, чтобы оправдать доверие, а может ещё удивить! А тем временем самые беззаботные годы проходят…

Дуня посмотрела на проходящую мимо сестру-хозяйку, что-то бубнящую себе под нос. Та хмурила лоб, как недавно делала это Дуня, и походила на мышь из сказки о Дюймовочке.

Мышка тоже всё хлопотала, считала… и всё ей мало было… Образ получился настолько яркий, что вызвал зуд в ладошках. Проказливая улыбка расползлась по лицу Дуняши, и она рванула в трапезную. Набрала в лукошко разной краски, спрятала в нём кисточки и выскочила во двор. 

Окрылённая возникшей идеей, она с совершенно другим настроением оглядела двор, и он показался ей замечательным. Лукошко припрятала в зарослях пижмы, а сама побежала давать советы на кухне. Чего-то так ватрушек захотелось!

Еле дождавшись вечерни, Дуняша нашла своё лукошко и ринулась к зерновому хранилищу. Здание было каменным, неказистым из-за давно облезшей побелки и к тому же вокруг него буйствовали травяные заросли.

Дуню не смутил мелкий грязно-серый кирпич, наоборот, он как нельзя кстати подходил для её творчества. А задумала она повторить свою попытку рисования мультяшных животных.

 В конце концов отец Варфоломей мог ввести всех в заблуждение, рассказывая своими словами увиденное в девичьей. Так пусть сейчас все посмотрят и решат… Тут Дуня опасливо огляделась и подумала, что пусть лучше монахини попозже увидят её свободное творчество и решат, быть или не быть забавным зверушкам.

Выбрав укромный уголок, где особо густо разрослась трава, боярышня устроилась на земле и приступила к росписи на нижних кирпичиках хранилища. Она с улыбкой прорисовывала мышку-хлопотунью, держащую в лапках букетик из ржаных колосков и тащившую за собой сумку-тележку, гружённую овощами.

Этого показалось мало, и вскоре новая пара кирпичей была разрисована под кованую дверь, из которой с любопытством выглядывало целое мышиное семейство, а папа-мышь считал мешки с зерном.

Как ни торопилась Дуня, но пришлось прерваться и уйти к себе в часы безмолвия, но на следующий день она продолжила рисовать мышиную семейку, добавляя деталей и создавая эффект настоящего домика. А после нашла ещё укромный уголок и там поселилась ещё одна хозяйственная мышь в чепчике и с амбарной книгой в лапках.

Так и повелось, Дуняша искала заросшие травой или заставленные хламом уголки зернового хранилища и рисовала, рисовала… Теперь боярышня ходила и улыбалась, предвкушая, как после первых холодов, когда поляжет трава все удивятся, увидев её мышиный городок.

— Евдокия! Тебя настоятельница зовёт! — прервал резкий голос сестры-хозяйки.

Дуняша удивлённо посмотрела на неё. Монахиня выглядела крайне озабоченной. Она сердито поджала губы и подбородком показала, чтобы боярышня поспешила. Дуня кивнула и ещё больше удивилась, когда женщина последовала за ней.

— Дуняша, — встретила её Аграфена, заламывая руки, — у нас беда!

Дуня от неожиданности приоткрыла рот, но не успела ничего сказать, как Аграфена прижала ладони к пышной груди и страдающим голосом известила, что зерна в хранилище нет.

Дуне бы заподозрить, что бабуля как-то слишком трагично машет руками и почему-то именно перед ней, но тут вступила сестра-хозяйка:

— Всё растащили, ироды!

— А разве уже привозили зерно? — встревоженно спросила Дуня, осознав, что со своими законными и незаконными делами упустила жизнь в монастыре.

— Так рожь ещё в червень собрали, а овёс недавно.

— Но как же… — ошарашенная напором, растерялась девочка. — Да не может быть… ворота на запоре, днём всё и все под доглядом…

— Тяжелая зима нам предстоит, — сурово обронила сестра-хозяйка, трагически прикладывая руку ко лбу, — голодать будем!

— А уж как все над нами глумиться будут, — расстроенно покачала головой игуменья Анастасия. — Все наши начинания высмеют и скажут другим, что мы непутевые.

— Да не может быть, чтобы зерно растащили! — взорвалась Дуня. — Как? В кармане не унесешь!

— Мешками таскали, — мрачно заявила сестра-хозяйка и Аграфена согласно закивала:

— Точно, мешками! И несунов много!

Дуня смотрела на хмурые лица женщин и ничего не понимала.

— Дырки в стене сделали и тащили у нас под носом, — всхлипнув, добавила Аграфена и все трое укоризненно уставились на Дуню.

— Вы чего? — она попятилась к двери и тут до неё дошло, что намекают на её мышек. — Да они же рисованные! — воскликнула она, обалдев, до чего додумались бабули и их завхоз.

— Значит, признаешься, что это ты устроила мышиный рай на стенах хранилища? — строго спросила настоятельница и тут до Дуни дошло, что её разыграли.

— Ничего не пропало? — на всякий случай уточнила она.

— У меня ничего пропасть не может, — с гордостью ответила преобразившаяся сестра-хозяйка.

— А чего же вы… — нахохлилась Дуня.

— А ты думала, что только ты шутковать умеешь? Дорогую краску потратила на шалость… — осуждающе покачала головой Анастасия.

— Я всё смою… или закрашу, — вздохнула Дуня, поняв, что её демарш потерпел фиаско.

— Нет уж, — твёрдо произнесла настоятельница. — Мы нынче у всех на виду и на слуху, нас порицают за новшества, но есть у нас и защитники.

Игуменья говорила сейчас не только внучке, но и сестрам. Им полезно будет знать, что о них говорят в миру и в других монастырях.

— Я ежедневно пишу письма и рассказываю, как мы с монахинями планируем дальше жить и помогать другим. А над твоими забавными росписями я приказала сделать деревянные навесы в виде крыши домика, чтобы их не заливало дождем. Послушницы сейчас разравнивают землю и утаптывают дорожку, чтобы гостям было удобно пройти и подивиться нашим мышиным постояльцам.  

Дуня в изумлении хлопала глазами, понимая, что её бабушка намерена не только отстоять забавные картинки, но и извлечь пользу.

— Я могу ещё нарисовать… притаившуюся кошку, боярина-крота, князя-ежа…

— А что… нарисуй! Семь бед — один ответ! Только ежа не рисуй и не трогай другие здания, — кивнула настоятельница и улыбнулась. — Однако наказания тебе не избежать. Озорство — оно и есть озорство! Иди пока, после скажу, как вину свою искупишь. 

Дуня поклонилась и выбежала, прижимая ладони к горящим щекам. Ей было неловко. Она понимала, что своей инициативой могла подставить монахинь, но рискнула. Очень уж ей хотелось добавить красок и настроения в жизнь этих трудолюбивых женщин и поставить точку в праве рисовать смешных зверушек.

А за шалость Дуне наказали сделать иллюстрации к одной из сказок, которую решилась опубликовать Аграфена. Дуняша была счастлива это сделать, так как видела в подобном творчестве отдушину для себя и понимала, какое важное дело ей поручили.

На Руси мало литературы, не связанной с церковью, а тут сказка наподобие Ивана-царевича, Серого Волка и молодильных яблок. Это же приключенческий боевик!

 Так что Дуня с радостью взялась за это дело и даже подсказала, как использовать трафареты и раскрашивать оттиски при их помощи. Она же заронила зерно по устройству собственного книгопечатания, тем более, что уже есть переплетная мастерская, налажены связи по закупке качественной бумаги, чернил, и есть группа молодых переписчиц.

Анастасия призадумалась. Не такое уж сложное это дело, если всё подготовить и зимой дать задание сестрам набирать из буковок текст, потом отпечатывать, поправлять огрехи и сшивать… Да, надо попробовать!  А Дуня, поколебавшись, сказала ей, что перья для письма лучше не ковать, а отливать, как буквы.

— И чего молчала? — ахнула Анастасия, но тут же понимание озарило её, и она усмехнулась. — Обиделась?

Дуняша передёрнула плечиком и демонстративно принялась разглядывать стены, окошко, потолок…

— Монастырю нужны деньги… сама знаешь в каком мы положении. Этим летом у нас пополнение из девочек-сирот, а их одеть-обуть надо.

— А нас зимой пожгли! Людей нам побили! Мы ютились у Кошкиных. Дед хотел Машу сговорить за псковского боярина, а он сомневается из-за нашей бедности, — сумбурно выпалила Дуня и еле удержалась, чтобы не сказать, что достаточно радела за благополучие монахинь, а отдачи не видит.

Анастасия не сразу ответила внучке, но поразмыслив, предложила купить у Дорониных брусчатку и даже доставку оплатить продуктами. Дуня уже всем уши прожужжала, как хорошо было бы замостить монастырский двор, но настоятельница не поддавалась, а тут сама предложила. Эх, далековато везти придется, но это же только первый заказ! Настроение Дуни поднялось.

Ухоженная территория, богато расписанная общественная трапезная, украшенные забавными мышками стены зернового хранилища были только видимой стороной перемен. А что происходило внутри… сложно сказать.

Многие монахини подобрали себе помощниц и зачали новое дело, должное помочь в кормлении остальных. Никто пока не знал, будет ли оправдан подобный риск, но впервые внутри стен царило жизнерадостное воодушевление. Бывшие княгини, боярыни, купчихи… они многое повидали в жизни, а теперь их знания оказались востребованы, и не только для обеспечения проживания.

Монахини решили показать, что обществу нужны их знания. Дуня соглашалась с ними, но долго не понимала, почему старшее поколение буквально трепещет, слыша о знаниях, и только когда в монастырь приехал первый московский и всея Руси митрополит Феодосий, узнала. 

— Его вынудили уйти с поста три лета тому назад, — шепнула Пелагея. — Великого ума и души муж, — неожиданно всхлипнув, добавила травница.
Дуня смотрела с каким почтением сестры принимают старца и понимала, что ничего не понимает!

Она уже знала, что Феодосий был первым, кто получил сан не из рук константинопольских патриархов, а по благословлению митрополита всея Руси Ионы. Его не во всех княжествах признали, но с зависимостью от константинопольцев было покончено.

— Почему вынудили уйти? — удивилась Дуня, почитая старца героем уже только за то, что показал кукиш заграничным друзьям, любящим снисходить и оказывать небрежное руководство над когда-то крестившимися варварами.

— Он потребовал повышения нравственности и грамотности у нашего духовенства.

— И? — удивилась Дуня. — Разве он не прав? Знала бы ты, как нас с сестрой учит отец Варфоломей! Он же сам не понимает, что цитирует наизусть, — начала возмущаться Дуня в защиту бывшего митрополита. Вот ведь, был же такой человек, который хотел лучшего для всей церкви, а они его…

— А куда девать тех, кто получил приходы, но учиться грамоте не захотел? Ты представляешь, сколько их?

Дуня округлила глаза, поняв масштаб вскрывшихся проблем. Даже здесь, где строгий отбор и не всякий вклад берут за будущих монахинь, есть неграмотные женщины, а чуть дальше…

— Вижу, что ты поняла, — хмыкнула Пелагея. — Слышала бы ты, как его неучи проклинали! А самое скверное, что их оказалось большинство и они сильны своей активной дуростью, жадностью и ограниченностью, — тихо закончила монастырская травница.

После визита старца все с большим рвением продолжили свои дела и уже никого не удивил осенний приезд действующего митрополита всея Руси Филиппа. Но Дуни осенью уже не было в монастыре.

Дуняшка давно уже закончила роспись трапезной, подготовила массу иллюстраций к сказкам, помогла правильно отрисовать девочкам-переписчицам заглавные буквы для мастера, который вскоре займется их отливкой.  Работы у её бывших помощниц было завались, и боярышня с улыбкой замечала, что приставленных теперь уже к ним помощниц они учат так же, как Дуня учила их. Сначала скучная база и отработка навыков, а потом уже полёт души с вдохновением.

 Изредка боярышня прибегала к травнице Пелагее помочь, но монахиня была сосредоточена на работе и обучении новеньких послушниц, которые останутся при ней, а боярышня отнимала драгоценное время. Дуня всё понимала, но чувствовать себя лишней оказалось неприятно.

Пару раз она забегала в пошивочную, однако сестре Ирине было тоже не до неё. Монахиня была загружена работой, отшивая облачение для праздничных служб и попутно принимая заказы у гостий храма на предохраняющее тело нижнее бельё. Таких заказов было мало и не всем женщинам предлагали сшить особую рубашечку для поддержки груди, но стоило оно не дёшево и могло стать перспективным направлением деятельности.

Дуня подкинула сестре Ирине идею о том, что зимой неплохо бы носить тёплые подштанники, но это уже давно без неё сообразили. Дуняша не смогла скрыть удивления, но так и было. Поддевать зимой портки под юбку женщины догадались, а уберечь нежную внутреннюю часть бёдер при помощи лёгких подштанников от стирания в жару не додумались.

Дуня ещё немного покрутилась возле сестры Ирины, думая, как бы подсказать, что нижнее бельишко можно носить не только по необходимости, а красоты для, но отступила. Всё же это монастырь и женщинам здесь оказывают помощь, а не наряжают.

Другие монахини тоже были заняты. Теперь только они хозяйничали на подворье, а это большой труд. А ещё на территории монастыря попробовали делать упаковочную бумагу. Для этого использовали маслобойню, которая больше была не нужна по назначению. Сейчас её молоточки отбивали разные травы, добиваясь равномерной массы, а дальше сплошная импровизация. Получалось пока по-разному, но успехи были.

Уже сейчас из плотных разноцветных листов сворачивали кулечки для душистых трав, которые дарили всем тем, кто оставлял пожертвование. Осенью же травница надеялась привезти в город подготовленные сборы в бумажных конвертах.

Вместе с её травами повезут короб с простенькими пуговицами, обшитыми тканью. Это постарались девочки, и за дюжину пуговичек думали просить по копеечке. Получалась тройная польза: избавление от хлама, обучение девочек и пусть крошечный, но доход.

На продажу готовились хлопковые и льняные полотна, расшитые покровы, разной толщины верёвки, монастырские сбитень, пастила и хлеб.

Несмотря на новые позиции, доход ожидался меньший, чем в прошлые года. Но зимой пойдут в продажу детские книжечки на дешёвой и дорогой (покупной) бумаге, листы с вышивками, наставления по хозяйству уважаемых женщин.

Ещё к зиме готовились красивые кожаные обложки для книг, папки на завязочках для листов и тубусы для свитков. Игуменья каждой монахине дала возможность трудится в том направлении, где она чувствовала себя искусной, а принесёт ли это пользу монастырю — покажет время.

Масло, сыр, рыбу и прочее, что ранее всегда продавали, оставили себе на прокорм. С каждым днём в монастырь приходило всё больше людей, желающих перевести дух и прикоснуться к божьей благодати.

Сестре-хозяйке уже негде было селить знатных гостий, а они всё прибывали… Кто помолиться, кто посмотреть на перемены и понять их смысл.

Старых монахинь назначали сопровождающими к особо важным гостьям, и они сопровождали их повсюду, объясняя новшества и одновременно служа психологами; помогая женщинам разобраться с собственными проблемами. И гостьи были очень благодарны за умение слушать и сопереживать, а их дары подкрепляли уверенность, что зима для всех обитательниц монастыря не будет голодной и такой страшной, как их пугали недоброжелатели.

Дуне же после визита старца Феодосия приснился странный сон. Она видела людей, шедших по проспекту. Обычный день и обычные горожане. Дуня ждала подвоха или какого-то знака, и из-за этого не заметила, что мужчины не носили джинсы, а женщины были одеты в платья или носили блузки с юбками.

 А ещё не было коротко стриженных девушек. Шляпки были, зрелые женщины с ежиком на голове тоже были, а девчата все с длинными волосами, свободно лежащими на плечах или убранными в прическу.

Сон оставил благостное впечатление, и поутру Дуняша с особой тщательностью приводила себя в порядок, поддавшись атмосфере какой-то всеобщей ухоженности, любви к красоте и изыску. Но к чему был сон и был ли особым, она не поняла.

А история тем временем получила толчок идти по-новому пути. Один маленький женский монастырь на своём примере показал, что нет необходимости владеть обширными землями и людьми, чтобы достойно жить и служить богу.

Дуняша же начала тосковать по дому, но за ней никто не приезжал. Конечно, дед мог решить подождать заморозков, но если не дожидаться дождей, то дорога и сейчас хороша!

И вот однажды Дуня услышала из разговоров паломников, что окрестности Москвы подверглись разорению. Сначала братья Ивана Васильевича объединились и пришли к городу со своими дружинами спросить за смерть матери и узнать, по какому праву Иван забрал себе её земли.

Князья Андрей Меньшой и Юрий выслушали ответ и увели свои дружины. Зато старшие братья Ивана Васильевича, Андрей Большой и князь Борис не вняли словам, но, оставшись вдвоём, вынуждены были отступить. Да только при отступлении учинили показательное разорение окрестных земель, оставляя после себя выжженные земли и трупы.

А дальше хуже. Как грибы после дождя образовались ватажки из выживших и озлобившихся людей и начавшись терроризировать путников, караваны, малые деревеньки.

Как только Дуня услышала новости, то стала рваться домой. Она выбила себе разрешение отправиться в путь с караваном одной из боярынь-паломниц. Женщина взялась опекать Дуняшу и даже сделала круг, чтобы её боевые холопы быстрее обернулись, доставляя девочку в её имение.

— Ишь ты, разорение… — подлезая пальцами под шлем, чтобы почесать взмокшую голову, пробормотал сопровождающий Дуню воин.

Она смотрела на загубленные посевы с сожжёнными избами, не в силах что-либо сказать.

— Не татары… им нет надобности жечь, — вздохнул второй сопровождающий.

— А бывает, что пожгут, — не согласился первый и осторожно спустил девочку с лошади на землю.

— Для них полон, что овцы, — начал пояснять товарищ. — Пришли, состригли нагулянную шерсть и ушли. У них даже наказать воина могут, если по его вине дом загорится. На дым может помощь прийти, а им это ни к чему.

— Эх, беда-то какая! — вздохнул воин и покачал головой, сетуя.

— Где ж наш князь был, когда его людей разоряли?

— Так на нижегородских землях и подле Мурома стоял, войско Ибрагима встречал. Ещё я слышал, что в Костроме войско стояло. Кто ж знал, что своих надо бояться больше, чем чужих!

— Боярышню привезли! — закричали мальчишки, тыча в сторону всадников.

Из-за стен имения высыпал встревоженный народ. Оказывается, чужаков увидели издалека и приготовились защищаться. Целая толпа мужиков с рогатинами, палицами или просто с дрекольем спрятались от двух конных всадников. Дуне показалось это странным, но стоило ей взглянуть на лица боевых холопов — и сомнения в том, что они справятся с толпой крестьян, более не возникало.

Вперед выступил управляющий имением Фёдор и, поглядывая на непривычно для всех молчаливую Дуню, поклонился всадникам.

— Вот, по велению боярыни Кокоревой доставили вашу боярышню в целости и сохранности, — не стал нагнетать страху воин и сразу же объяснил своё присутствие.

Лица встречающих разгладились, а Фёдор оглянулся и подал знак, чтобы гостям вынесли квасу.

Воины угостились, но задерживаться не стали и поспешили нагнать свою боярыню.

Дуня же утешала расплакавшуюся при виде неё маму, а сбоку её обнимала Машенька и жался Ванюшка. У сестры по щекам текли слёзы, а брат тяжко вздыхал.

— Доченька, не чаяла свидеться, — всхлипывала Милослава, целуя и прижимая её к себе.

— Тяжко вам тут пришлось? — спросила Дуня, оглядывая столпившихся людей.

Женщины вытирали рукавами слёзы, а мужчины топтались, сжимая кулаки. Атмосфера вокруг была тягостной, но Дуне показалось, что все от неё чего-то ждут.

Она оглядела людей, остановила взгляд на преисполненной печали матери. Милослава не казалась раздавленной бедами, но её настрой был таков: с честью принять горести и если умереть, то не теряя достоинства. Это похвально, но пессимистично.

 Дуня ещё раз огляделась. Люди не расходились и смотрели на неё с какой-то надеждой. Она смутилась. Чего они от неё ждут? Почему именно от неё?

— Ох, боярышня, — осторожно промямлил управляющий — и эта неуверенность в его голосе резанула по сердцу. Фёдор всегда был деятелен, легок на подъём и основателен, а сейчас в его глазах была усталость и безысходность.

— Трижды тати к нам приходили и разоряли, — пояснил ситуацию управляющий.

— Мы многих потеряли? — спросила Дуня, хотя больше всего ей хотелось войти поскорее в дом и посидеть в тишине, почувствовать себя защищенной. В дороге все постоянно были настороже, и Дуне передалось всеобщее напряжение, а увиденное здесь и вовсе доконало её.

Фёдор стянул с головы шапку и начал монотонно перечислять кого угнали, кто был убит.

— А когда тати в последний раз приходили? — подавленно спросила Дуня.

— Так третьего дня. Брать у нас уже нечего, вот они со злости пожгли, что ещё целым оставалось. Хуже зверья.

— Отец сейчас с князем? — коротко спросила Дуня у мамы.

— Где ж ему ещё быть, — вздохнула Милослава и, не дожидаясь нового вопроса, добавила:

— Боярин наш батюшка Еремей в Москве… не может он приказ свой оставить, да и чем он тут поможет, — тихо закончила она.

Дуня вновь огляделась. Двор был заполнен людьми и убереженной живностью. Фёдор не успел превратить имение в крепость, но словно по наитию обновил ограду, и это спасло тех, кто успевал добежать и спрятаться здесь. Управляющий увидел, что боярышня зацепилась взглядом за массивные каменные блоки, послужившие основанием новой ограды, и пояснил:

— Якимка расстарался.

— Он жив?

Федор кивнул и перекрестился:

— Божья благодать на нём, не иначе. Мы к нему мальцов посылали, чтобы они смотрели. Как он женку свою в подпол тянет, так и мы все сюда сбегались, тем и спаслись. Вороги поленились нас выковыривать отсюда, а к огненному петуху мы были готовы.

Дуня кивнула и немного выдохнула: удивительно, но от Якима оказалось больше всего прока. Даже если не считать обещание игуменьи купить брусчатку, то его чуйка на опасность и бешеная работоспособность сберегла жизни многих людей.

Милослава уже успокоилась, и вспомнив о том, что она главная здесь, встрепенулась. Открыла рот, чтобы разогнать всех, но Дуня опередила её:

— Зиму можно пережить здесь, — она махнула рукой на свой дом, — но вот чтобы не голодать, придется поработать.

Люди подались вперёд, и Дуня медленно повторила свои слова. Народ тревожно загудел, осознавая, что нашёлся кто-то, кто скажет, что делать, чтобы выжить.

Все понимали, что надо спасать остатки урожая, но каждый шаг откликался проблемой. Ни у кого ничего не осталось: ни инструмента, ни веревки, ни мешка… Бежали под защиту стен заполошно, хватая в руки что попало, едва успевая выпустить на волю остатки живности, надеясь, что она убежит, а после можно будет поймать.

— Нет смысла побираться по полям и огородам… впрочем, эта работа для детей — огорошила Дуня. — Нам нужны деньги! — закончила она и кусая губы, замолчала.

— Так с деньгами бы, конечно, было бы хорошо, — ничего не понимая, поддержал её Фёдор, а Милослава недовольно засопела.

— Да! Нам нужны деньги, — громко и твёрдо повторила девочка. — Мы можем костьми лечь на пожжённых землях — и всё равно голодать. Лён спалили, а где остался, то пересох. Рожь затоптали, а гречка уже осыпалась... У нас остались огороды… Кое-что с них соберём, но нет бочек, чтобы солить… Не так уж много надо денег, чтобы закупить продукты на зиму. Сложнее будет вновь встать на ноги.

— Так нет же серебра, доченька, — остудила пыл дочери Милослава, — али ты забыла, что в этом году горел наш двор в Москве?

Дуня кивнула и повернулась к Федору.

— Игрушки на ярмарку возили?

— Так не было ещё осенней ярмарки… а теперь и везти нечего, — не сдержав досады, ответил он.

— Значит, так, — Дуня нервно закрутила на палец кончик косички и видя, как люди подались к ней, боясь что-то пропустить, повторила:

— Сделаем так. Начинаем прямо сейчас готовиться к ярмарке. Опыт по изготовлению игрушек у нас есть, поэтому работать будем быстро.

— А инструмент? — одновременно воскликнуло сразу несколько мужчин.

— Федор, выбери лучших мастеров по игрушкам и раздели их по сменам. Одни будут работать утром, другие днём, третьи до темноты. Но самое главное — ищи железо и дай задание кузнецу сковать новый инструмент. До ярмарки мы должны успеть сделать достаточно игрушек, чтобы на вырученные деньги купить продукты.

Поднялся шум и тут же разгорелись споры, кто может считаться мастером игрушек, а кто нет. Кому работать утром, кому днём или вечером? А Дуня добавила огонька в обсуждения, громко объявив:

— Кропотливую работу по шлифовке поручить женщинам! Прясть им в этом году нечего, поэтому их усидчивость, внимательность и тонкие пальчики пригодятся при наведении гладкости и блеска.

Неожиданно все заорали, стараясь перекричать друг друга, а потом резко стало тихо. Дуня воспользовалась моментом тишины:

— Я спрошу у деда разрешения охотиться. Так же считаю, что необходимо заняться заготовкой рыбы. Соль есть?

— Есть, — поспешно кивнул Фёдор, а Дуня отметила, что управляющий теперь стоит, расправив плечи.

— Сегодня же начать плести лукошки для тех, кто ходит в лес по грибы и ягоды.

— А бревно заготовить? — спросил кто-то.

— Дерево на избы будем рубить зимой. Вот заработаете на топоры и тогда вернемся к этой теме.

— Так что же, обчеством выживать будем? — неуверенно спросил один из крестьян, обобщая идею боярышни. Зато рядом послышался настороженный голос:

— Похолопить нас всех решила?

Дуня чуть не выругалась, услышав про холопство. Ситуация была с этим была неоднозначной.

 Одни с удовольствием жили бы под боярином, потому что это гарантировало стабильность и безопасность. Боярину решать острые ситуации, защищать своих людей, обеспечивая их оптимальное развитие по принесению ему пользы. Но всё будет сладко и гладко только если боярин разумен, рачителен и с понятием.

Значительная часть крестьян предпочитала жить своей головой, но в сложные года подалась бы в холопы к хорошему хозяину, а потом бы снова на волю. Но на таких хитрецов существует уговор.

И среди крестьян были те, кто даже князя над собою с трудом терпел. Эти умрут, но до последнего сами будут решать, как им жить, чем заниматься, куда идти и прочее.

В деревне Дорониных в основном поселились «хитрецы» и свободолюбивые. Еремей Профыч их не притеснял, и они честно выплачивали положенные налоги или отрабатывали по договору. Более того, попросись крестьяне к нему в холопы, то он откажет.

Поэтому Дуню возмутили переменившиеся взгляды людей при вопросе о холопстве.

— Кто думает уйти по осени, то скажите об этом сразу, — громко объявила она, но люди молчали. Некуда им идти. — А те, кто остаётся, то до дня Конона всё в одну мошну складывать будем. Работа всем найдется по силам, а Фёдор проследит, чтобы ленивых не было. Осенняя ярмарка должна помочь выплатить князю пожилое за всех и прокормить нас зимой, а доход с весенней разделим... Хм, об этом сейчас рано говорить, подождем результата осенней ярмарки.

— А коль кормильца убили? — встревожились женщины.

— Я сказала: погодить до ярмарки! — нахмурилась боярышня.

Дуня замолкла. Ей надо было подумать, как раздобыть деньги. Игрушки могли сильно помочь, а могли отнять последние теплые деньки и не принести никакого дохода. Эта затея была рисковая, но других не было. Осенью приедут княжьи люди и ни с кем церемониться не станут, если Федор не передаст им налоги. В таких случаях не слушали оправданий, а сразу забирали со двора всё ценное и людей в том числе. Отчасти поэтому выжившие в разоренных селениях уходили в разбойники.

—Что стоим? — гаркнул Фёдор. — Айда в лес за прутьями! — управляющий махнул рукой нескольким семьям, отправляя их на добычу. — А вы идите за мной, сейчас ножи дам и другие приспособы для работы.

— Так подходящие деревяшки ещё собрать надо, — буркнули Петровичи.

— А кто мешает? — взъярился Фёдор. — Сидят сиднем, — заворчал он, — до хрипоты спорят, кто первый с голодухи подохнет!

Фёдор орлиным взором наблюдал образовавшуюся суету. Теперь он чётко знал, что делать, и всех будет держать в едином кулаке. Права маленькая боярышня, что сейчас они могут выжить только объединившись и делая одно общее дело! А ему надо всем работу нарезать, да проследить, но это ему знакомо, справится.

Двор опустел. Дуня увидела Митьку и поманила его к себе.

— Как там мой огородик?

Не успел парень что-то ответить, как Милослава отослала его.

— Идём в дом, дочка, — по-новому разглядывая Дуняшу, она мысленно благодарила своих тёток, видя в дочери их несомненное участие. — Нехорошо браться за дела с дороги, да и что скажет наш боярин-батюшка, когда узнает, как крутенько ты за работу взялась?

Дуне самой бы хотелось поскорее узнать, что скажет дед на её самодеятельность. Она почти разрешила от его имени охотиться и рубить лес, а ещё всех на постой взяла, да и вообще…

 А пока она с радостью дала увести себя и расцеловать Маше с Ванюшкой. Сестра смотрела на неё с уважением, а брат с нескрываемым восхищением. Он покрутился возле Дуни, пытаясь выразить свои эмоции, а потом понёсся на речку ловить рыбу. Сейчас он не понимал, как мог забыть, что у него есть удочка? Пока остальные плетут верши, он поймает столько рыбы, что на всех хватит.

Справка:

День Конона Огородника — 18 марта. На Руси в этот день было принято начинать земляные работы. Делалось это в любую погоду, внимание не обращали даже на снег, не успевший растаять до конца. Старожилы, уверяли: «Хотя бы в день Конана Градаря была и зима, начинай пахать огород. Ты только почни в этот день — непременно огород будет добр, и овощу будет много».

Налоги. Очень мало сведений о налогах в 15 веке. Они были и брались с сохи (двое рабочих мужчин в семье, а позже (16век) ориентировались на размер обрабатываемой земли), но подробностей я не нашла. Вряд ли это единственный налог.

Зато 16 век подарил нам множество сохранившихся документов. Налогов было много и для всех разные. К примеру собирали пищальные деньги (на покупку оружия), стрелецкая подать (на войско),  ямчужные деньги, полоняничные (на выкуп русских пленников), ямские (с 1500 г на ямскую службу), на соль, на вино и это не все сборы, что были.

Ах, как же просто было выдать идею, а вот организовать людей… Хм, Дуня забыла, как по её спине тёк пот, когда она стояла перед всеми и спешно излагала, как будет выглядеть совместный труд. Если бы она задействовала только мужскую часть, то объединение напоминало бы всем знакомую артель, но Дуня вовлекла абсолютно всех жителей, да ещё обещая делёжку заработанного по вложенному труду, а не мужчинам побольше, женщинам поменьше, а детям за пирожок и доброе слово.

Но оказывается, это были цветочки, а вот ягодки догнали позже. Если бы не управляющий Фёдор, если бы не мама и примчавшийся в имение дед, то Дуня сбежала бы в лес от вечного ора в доме и бесконечных ссор между выживальщиками.

Их понять можно, так как каждому хотелось делать свою игрушку, но из-за нехватки инструмента приходилось выбирать и совместно мастерить что-то одно. Всё перемешалось: кто главный, кто помощник, а кто на побегушках, а ведь потом доход делить будут — и как тогда?

Все хотели всё узнать сразу, и в зависимости от этого вкладываться трудом, а Дуня должна была понять, выгодна ли затея, какую пользу приносит каждый помощник… Её желание разделить доход не только между мужчинами и женщинами, но и подростками был воспринят в штыки.

Вклад помощников получался немалый, но по мнению мужчин бабы, да недоросли должны сказать спасибо, что их учили и кормили. Вот и получалось, что всё очень сложно! Одним выгодно, чтобы всем что-то досталось, другим невыгодно…

Ох, неразрешимый вопрос!

А вот дед рявкнул, что весь доход пойдёт на оплату налогов, разрешение охотиться в лесу и за бревна и всё… тишина. Дуня выговором отделалась за то, что наобещала с три короба и напрасно людей взбаламутила, а деду теперь злодеем быть!

— Ещё неизвестно, купят ли игрушки ваши! — ворчал Еремей.

— Но другие наши поделки покупают же, — оправдывалась Дуняша. 

— Эх, внучка! Народ обеднел. Думаешь, откуда столько татей? Люди всё потеряли, срываются и сбиваются в стаи, как волки. Ко мне в приказ дети боярские приезжают за жалованием, а выглядят как оборванцы… разве что коней ещё не уморили. Грозятся в литовское княжество перейти, а не знают, что оттуда к нам бегут искать правду и лучшую жизнь.

— То-то Фёдор сказал, что в шайках разбойных кого только не было, — припомнила Дуня.

Еремей кивнул. Из-за того, что нет мира между князьями в первую очередь страдает крестьянин, а дальше всё как снежный ком.

Дуня после разговора с дедом впервые вспоминала свою прошлую жизнь и чрезмерно осторожную мать, которая учила никуда не лезть, не делать лишних телодвижений и вообще всегда оставаться в стороне. В чём-то она была права.

 Вот как теперь смотреть на людей? Они поверили ей, а всё идет сикось-накось! Все только ссорятся и сердятся друг на друга. Хорошо, Фёдор наиболее буйных отправил заготавливать дрова и возить глину поселившемуся у них в прошлом году гончару. Как ни крути, а рабочих рук оказалось намного больше, чем имеющегося инструмента, и кузнец не успевает решить эту проблему. 

А время идёт неумолимо, а вместе с ним тает вера в Дунину колхозную идею. А может, действительно глупая мысль? Ведь колхозы развалились, а до этого дискредитировали себя деревенские общества во главе со старостой.

Дуняша оделась потеплее и побрела к речке. Когда она была крохой, то берег речки казался ей далекой страной, а сама она виделась себе отважной попаданкой, которая изменит мир.

Боярышня улыбнулась. Удивительно, как сочетается в ней память о прошлой жизни и подходящее нынешнему возрасту восприятие окружающего. Нет, не стоит жалеть об избавлении от маминых жизненных установок! Ведь жила вполсилы, если не на четверть и стала никому не заметной, никому не нужной…

Остановившись на берегу, она посмотрела на метки, где были опущены верши. Если побродить, то можно найти раковины с речным жемчугом. Его немного, да и качество паршивенькое…

Нет, жемчуг не подходит для быстрого обогащения и вообще для обогащения. Тогда может как-то использовать перламутр в раковинах? Наверняка есть технологии… 

Дуня вздохнула и отбросила эту идею. Тут без знаний не обойдешься, а она об этом нигде не читала.

Можно было бы ловить раков, но их, как и лягушек, на Руси не уважали, брезговали. Вот если бы их можно было быстро доставить в Европу!

А может развить гончарное дело? Гончар есть, а в деревне вон сколько талантов. Понаделали бы разной красоты…

Дуня помотала головой. Идея неплоха, но требуется время, вдохновение и хороший план по продажам. А если так, то лучше на игрушках остановиться. Они хотя бы ещё никому глаза не намозолили.

Но деньги нужны прямо сейчас! Вот бы клад найти! Это было бы идеально. По берегу Дуня дошла до скалистых берегов и помахала рукой показавшейся на краю обрыва Любаше. Та всплеснула руками и уточкой побежала вниз.

— Боярышня! Радость-то какая! — кричала она.

Дуня отвернулась, чтобы не видеть, как дуреха несётся по крутому спуску. Любаша растеряно притормозила и уже не так уверенно продвигалась к Дуняше.

— Боярышня? — робко позвала она.

— Любка, вот пороть тебя некому! — повернулась к ней Дуня. — Совсем ополоумела с животом дурниной бежать?

— Ай, да я привычная! — расцвела Любаша. — Да и живот ещё не так чтоб очень, — она обняла его руками и светло улыбнулась.

— Как живешь? Как Яким? Не обижает?

Любаша выпрямилась и начала обстоятельно отвечать:

— Живем… а Яким старается, работает. Он добрый и каждый день за него богу молюсь.

— Люба, перебирайся к зиме в наш дом. Чего ты тут… — Дуня замолкла и вздохнула.

— А Яким?

— Останется тут работать.

— Нет, я его не брошу. Он же как дитё! Замёрзнет и не поймёт, что делать.

Дуняша посмотрела на неё с сочувствием. Не такой уж Яким беспомощный, но, похоже, говорить об этом бесполезно.

— Я скажу Фёдору, что дал тебе продуктов и соли, но ты сама не зевай. Лови рыбу, как в деревне это делают, суши ягоды… придумай, что можешь смастерить на продажу. Ты же жила со мной и много видела.

Любаша энергично кивала, а потом выдала:

— Так не с чего мастерить… Тати всё унесли. Даже готовить не в чем.

— А как же вы…

— Яким из дерева плошки вырезал. Мы в тайный лаз вместе с его инструментом хоронились. Ой, боярышня, тяжело было лежать в камне. Я думала, что не вылезу оттуда, — глаза Любаши заблестели при воспоминании о том, что ей пришлось пережить, прячась в каменном отнорке.

Дуню даже передернуло, стоило ей представить, как Любашка пряталась с Якимом. Она бы уже через пять минут билась головой о камень, крича, чтобы её выпустили, а им часами пришлось там таиться.

Дуня подошла к воде и по камням добралась почти до середины быстрой реки.

— Ой, ловкая ты, боярышня! — засмеялась Любаша.

Дуня оглянулась, улыбнулась, а потом попыталась наметить себе обратный путь, но по другим камням. Увлеклась, взмокла. Всё-таки слишком утеплилась она. Нагнулась, зачерпнула воды, смочила лицо. В воде увидела красивые камешки.

А что, если золото намыть? Вдруг сюда что-то принесло с ледников? В будущем многие люди болтали, что золото можно в любой речке намыть! Озаренная идеей, Дуня раскорячилась и прямо с камешка опустила руки в воду и давай шебуршить. Перебаламутила воду, но в руках никакого золота не оказалась.

— Боярышня, что случилось? — заволновалась Любашка.

— Тащи мне миску!

— Так нет же…

Дуня сердито отмахнулась и понеслась в имение, а оттуда обратно. Неслась так, что распарилась словно в бане была! Когда она вернулась, то Любаши на берегу уже не было, видно, она поднялась к себе в домик.

— Ну и ладно! Баба с возу — кобыле легче, — подбодрила себя боярышня и, задрав подол, полезла в воду золото намывать. Попищала из-за прохладной водицы, но ничего, свыклась.

Работа оказалась непростой и никак не ладилась. То подол в воду сползал, то тяжёлое корытце выскальзывало, то спину заломило.

— Да где же моё золото? — упарившись, воскликнула Дуня, шлёпая деревянным корытцем по воде.

— Какое золото? — услышала она голос деда и резко обернулась.

— Деда-а-а-а! — схватившись за сердце, воскликнула она. — Ну нельзя же так пугать!

— А ты пошто по сторонам не смотришь? И о каком золоте идёт речь?

— Да я вот подумала, — Дуня описала руками резкий и быстрый процесс размышлений, приведший её к воде, но сдувшись, выдала только конец всей цепочки действий: — …а вдруг?

Еремей усмехнулся. Ему как доложили, что его внучка уже час воду в речке в корытце набирает и трясёт, так он сам побежал посмотреть. А она, оказывается, золото моет! Неужто ей старый хрен Веденей, пусть земля ему будет пухом, рассказал, как ребёнком с отцом к Рифейским горам ходил и золото в реке собирал? Еле ноги унёс оттуда, а его отец там остался со стрелой в груди.

— Ну и чего? Нашла?

Дуняша огорчённо помотала головой и побрела к бережку.

— Деда, может нам воду продавать?

Еремей поперхнулся.

— Это как?

— Ну-у, наберем в кувшины, запечатаем и на рынок отвезем. Скажем, что вода у нас зело полезная, насыщает тело влагой, — неуверенно предложила она.

— Не купят, — пряча улыбку, ответил ей Еремей. — Подумай ещё.

— Я уж всю голову себе сломала. Кстати, тебе есть на что шерсть для Митькиных валенок покупать?

— Князь жалование исправно платит, — со вздохом произнёс он.

— Ну вот, будут у нас на продажу валенки, деревянная… — тут Дуня на миг замолчала и бодро продолжила: — …московская игрушка, а ещё валяные игрушечки. Игуменья Анастасия заказала десять полных телег гранитных брусков и обещала заплатить за них сто рублей. Мне пришлось уступить в цене, но бабушка нам ещё продуктов даст… точнее, яблок.

— Сто рубликов хорошо, — оживился Еремей, — только вряд ли наши лошадки потянут полную телегу камней, но заказ хороший! А зачем нам столько яблок?

— Ей их девать некуда, — вздохнула Дуня, вспомнив переработку яблок летних сортов на пастилу, кувшины со сброженным соком и просто сушёные яблочки. А вскоре в монастырском саду поспеют поздние сорта яблонь, которые некому перерабатывать.

— Точно ли заплатит нам игуменья за брусчатку? — засомневался Еремей. — Я читал её грамотку, но не верится мне что-то…

— Она на перьях для письма уже трижды отбила эту покупку, — фыркнула Дуня. — Знаешь, сколько она брала с князей за серебряные перья? Так вот, лучше не знать, чтобы спать спокойно!

— Настя всегда хваткой была, — одобрительно кивнул боярин. — Тебя хвалила.

— Угу.

— Пишет, что ты красиво трапезную расписала.

— Можно и так сказать, — вяло согласилась девочка.

— О её монастыре сейчас все только и говорят, — обронил Еремей. — Долги многим простила…

Дуня безразлично пожала плечиками… и вдруг дед ухватил её за тонкую косичку и притянул к себе:

— Твоих рук дело? — рыкнул он.

— А чё сразу я? — начала изворачиваться Дуня.

— А то! Не успела вернуться, всё вверх дном поставила! Дом полон чужих людей, лес раздала, на зверя охоту открыла!

— Деда-а-а! Так я ж для нас стараюсь! Разбегутся все — и что делать будем?

— Ну не на шею же себе садить? — возмутился Еремей, отпуская внучку.

— Я же как лучше… чтобы все вместе, как взяли да заработали!

— Вот работой своей они и оплатят аренду инструмента, бревна на избы, еду и проживание.

— Надо хоть малым заработком поманить, — не согласилась она. — А то неинтересно будет работать.

— Тьфу! Ну что ты будешь делать! Это в тебе кровь моей дорогой тещи просыпается! Всё добро нищим раздала, когда думала, что помрёт, а ей травки попить дали и выжила. Всех пережила, жалельщица сирых и убогих!

— Ну, деда! Я не такая!

 — А не подумала, на что мне с новыми боевыми ряд заключать чтобы твоих дармоедов защищать? На что воинскую справу им покупать?

— Деда, я что-нибудь придумаю.

— Эх, маленькая моя разумница! Тебя князь к себе в гости ждёт, — огорошил её Еремей.

— Ой! Деда, я же ничего не… или он старое помянуть мне хочет, так я же…

— Про Ярославну забудь. Тебя никто не винит. Это княгине ты не по нраву была, а князь хорошо к тебе относится.

— Точно?

— Послушай меня, Евдокия. Иван Васильевичу сейчас тяжело. Вокруг враги, а теперь ещё братья против него пошли, но это только с одной стороны.

— А с другой?

— У него теперь развязаны руки, и когда мы наберемся сил, то земли братьев по праву заберем себе.

Дуня удивлённо посмотрела на деда. Как ловко у него получилось с этим «мы»! Никак, князь приблизил его к себе? В верности отца Иван Васильевич давно не сомневался, а вот дед всегда был человеком Кошкина. 

— А зачем я князю? — неуверенно спросила она.

— Хочет поближе познакомиться, — навел туману дед, — узнать, как ты умудрилась придумать перья для письма ковать.

— Деда, да разве я могу знать, как чего-либо придумываю?

— Да уж, раньше я думал, что твои шатающиеся зубы были предвестниками идей, а теперь даже и не знаю.

— Шутишь?

— Да куда уж мне! Все за тобой присматривают, а проворонили, как ты пошла золото мыть! Это ж надо такое придумать?

Дуня отряхнула ноги от высохшего песка и взяв деревянное корытце, важно известила дедушку, что идёт домой.

— Ну идём, — согласился Еремей и поднявшись с камня, потихоньку пошёл следом. По дороге они встретили груженую шкурами телегу.

— Кто таков? — грозно спросил боярин у чернявого возницы.

Тот шустро соскочил и поклонившись, начал говорить и показывать:

— Вот, лосиные шкуры везу. Говорят, что иноземцы в городе деньгами за них платят.

— В Москве?

— Ага.

— Не слышал. Разве что в Новгороде, но больно далече. К тому же там всю торговлю свои люди держат и тебе хорошую цену не дадут.

Дуня с любопытством потрогала лосиные шкуры. Они оказались плотными и гладкими. Такие, наверное, сгодились бы на подошвы. Если же вдвойне проложить, то никакие камешки не почувствуешь. Она не заметила, как принялась теребить хвостик косы, яростно наматывая себе на палец и тут же распушая замученный кончик.

Дед замолчал и уставился на внучку. Вместе с ним умолк возница и непонимающе переводил взгляд с боярина на девочку.

— Ну, так я поеду? — робко спросил он и Еремей уже даже кивнул ему, отпуская, как:

— Деда! А что, если нам сшить из этих шкур защитные жилеты и продать их… — тут Дуня нахмурилась, пытаясь вспомнить, кто в Европе сейчас воюет, но у неё получалось, что там постоянно кто-то с кем-то воевал.

Зато она помнила, что там не хватало на всех воинов рыцарских доспехов, да и вскоре они начнут отходить, а вот кожаные жилеты войдут в моду. Сообразить бы ещё, в каком веке это случится? Но мысль уже разогналась, и Дуня решительно заявила:

 — Продать иноземцам, вместо кольчуги.

— Они не кольчуги носят, а… — Еремей пощупал лосиную шкуру, потом посильнее помял. — Сколько хочешь за эту дрянь? — спросил он у чернявого.

Дуня расплылась в улыбке: дед начал торговаться! Шкуры были отлично выделаны и их можно было пустить не только на защитные доспехи, но и для обивки стульев, диванов, а ещё на галоши для валенок. Дуне уже не терпелось бежать и рисовать подходящую мебель, но тут дед велел торговцу разворачиваться и ехать к нему во двор.

Шкуры были куплены быстро, а продавец поспешил убраться, и теперь дед испытующе смотрел на Дуню. Она ответила ему улыбкой и тихо, только для него произнесла:

— Быстро окупим!

— Эх ты, радетельница! — проворчал он, но было видно, её слова немного успокоили его.

Вечером Дуняша дождалась, когда дед освободится от дел, отдаст последние указания перед отъездом и усядется на скамейку возле берёзки.

— Уезжаешь?

— На рассвете, — подтвердил дед.

— А я?

— За тобой Гришку пришлю.

— Я могла бы с тобой.

— Мне быстро надо будет ехать, а ты не выдержишь, и к тому же Милославе надо успеть перешить Машины одежки на тебя. К князю в простецком невместно. Всё же ты по приглашению, а не просто так мимо проходила.

— Ох уж это невместно, — проворчала Дуня. — Деда, посмотри. Я тут кое-что наскоро накидала. Вот это скамейка со спинкой и мягким сидением, а это отдельное креслице.

— Ну-ка, ну-ка, интересно, — Еремей внимательно посмотрел. — Видел я такие…

— Не такие! — возмутилась она.

— Но похожие.

— У меня удобнее, — настаивала Дуня.

— Может и так, — не стал спорить Еремей и перевернул листок. На обратной стороне были изображены разные варианты жилетов из лосиной кожи. Короткие и удлинённые, с рукавами и без, а ещё штаны с кожаными вставками.

— Толстовато для штанов, — потыкал он пальцем на прорисованные вставки. — Из другой кожи надо.

— А другая не защитит от стрел и ударов.

— Так и эта, ежели рубанут…

— А если вскользь?

— Ну, ежели вскользь… А это чего?

— Где?

Еремей показал на нарисованные ремешки.

— По размеру подгонять.

— Думаешь, сумеют наши бабы такое сшить?

— Мама со своими мастерицами всё как надо разрежет, девчонки по меткам сделают дырочки, а бабам останется только всё соединить. Думаю, что самое сложное будет продать.

Еремей задумался, повертел лист с набросками.

— А скамейки твои?

— Одну сделаем, чтобы показать товар лицом, но потом лучше кое-что заказывать у мастеров, а самим соединять детали, покрывать кожей… там надо по-особенному.

— И всё-то у тебя не как у людей!

— У людей всё жёстко, а у меня попа болит без подушек сидеть.

— Жёстко ей! — проворчал Еремей, но не удержался, подхватил внучку, посадил к себе на колени и приобнял.  — Ты с князем-то будь осторожней, языком не трепи.

— Да когда я… — Дуня осеклась и уже тише добавила, что всё понимает.

— Князь тебя ждёт, поэтому как приедешь в город, переоденься и подходи ко мне в приказ.

— Хорошо.

Еремей поцеловал внучку в макушку и отправил в дом, чтобы комары не заедали, а сам остался посидеть, подумать, как дальше жить. Если у Милославы получится пошить защитные жилеты, то лучше бы их отвезти в Новгород и там пристроить на продажу. Здесь из иноземцев одни строители, да лекари, а там всякого сброда навалом. У Вячеслава должны там быть знакомцы.

Тут Еремей хлопнул себя по лбу: можно же не в Новгороде, а в Пскове продать! Там Пучинков посоветует, кому выгоднее сбыть жилеты и маленькие креслица для нежных поп! Еремей усмехнулся, вспомнив возмущенное лицо мелкой егозы. Но думы его перешли к Машенькиной судьбе. Надо было определиться с её будущим. Поездка в Псков поможет ударить по рукам или разойтись.

Еремей посмотрел на занимающихся своими делами крестьян. Он понимал, что легко может всех их закабалить, так как никто из них не сможет выплатить ему в этом году сбор, а с него-то княжьи люди своё возьмут. И Дунька в чём-то права, желая дать им возможность заработать. Если крестьяне смогут нарастить жирок, то в следующем году возвернут все долги.

 «Если не будет следующего набега», — сам себе буркнул Еремей.

«А мы крепостицу поставим, как Фёдор в начале лета задумывал», — голосом внучки пропищало особое мнение голове боярина.

«Поставим, — не стал спорить Еремей, — а где воёв взять, чтобы защищали её?»

«Удержим поселение, не дадим людям по миру идти — будут деньги на воёв! Сам же говорил, что народ — основа всего!»

Еремей прихлопнул комара и придирчиво оглядел держащихся его людей. Права внучка, дельный народец на его земли живёт, но ежели воспользоваться бедой и прижать их, то измельчают они. Может, кто и вырвется от него, да токмо кто вместо них придёт и осядет на земле?

Надо вместе вставать на ноги. Кого он обманывает? Зверя в лесу нет, испугали его, шастая и сгоняя с тихих мест. Поэтому его разрешение бить зверя ничего не стоит. А бревна… так не на продажу растит лес, чтобы жадничать. Если получится хороший торг на игрушках и других Дуниных придумках, то надо дать людям долю, чтобы самое необходимое купили и быстрее на ноги встали.

До приезда Гришеньки боярышня старалась везде поспеть. Надо было разгребать залежи из каменных брусков и начинать возить в монастырь. Яким приноровился быстро и ловко колоть гранит и давно уже встала проблема складирования.

В Дуниных мечтах покупатели должны были сами приезжать и забирать камень, но обстоятельства подвели. Может когда-нибудь так и будет, а пока приходилось выкручиваться. Бабушка Анастасия согласилась оплатить брусчатку только если её привезут в монастырь, и Дуня согласилась, но в имении не хватало лошадей, да и дороги были небезопасны. На камень-то никто не позарится, но могли отнять лошадь и побить возницу. И всё же надо было начинать отправлять в монастырь хотя бы первую партию, а когда возница вернётся, то вторую… так потихоньку-помаленьку всё и переправят. Деньги за этот заказ сильно выручат семью.

Дуняша насела на Фёдора, чтобы он не упускал из виду Митьку с Аксиньей. Им вскоре предстоит работа с шерстью и потребуется рабочее место. Хорошо бы Митьке взять помощников, но Дуня подозревала, что пацан сделает всё, чтобы никого не допустить к своим валенкам. Он ужасно боится конкуренции и того, что станет ненужным, но если валенки станут приносит стабильный доход, то придётся ему подвинуться.

А вот Аксинья в этом плане молодец. Она легко делится своими умениями с девочками и не переживает, что они её превзойдут. Игрушки и безделушки получаются у всех разные, и у каждой мастерицы найдутся свои почитатели. Дуняша, когда услышала позицию Аксинью, то искренне похвалила её. Но Аксинья уже пожила, набралась опыта и давно уже понапрасну не нервничает.

Самым сложным для Дуни было сделать выкройку для жилета. У неё в голове сложился образ мушкетеров из фильмов, но там всё выглядело элегантно, а у неё в качестве материала была толстая шкура и появившиеся сомнения на счет её защитных свойств. Поздновато было сомневаться, так как деньги за шкуры были отданы… несущественные, даже смешные, но сейчас очень нужные. Дед поверил ей, и нельзя было оплошать.

Дуня несколько раз перерисовывала жилет, прежде чем начать строить выкройку для трёх самых популярных размеров (на её взгляд). Мама ей помогала и подсказывала, так как кожаный жилет не был новинкой в защите воина, но жилет из лосиной или из воловьей шкуры никогда не отличался изяществом, а Дунина модель претендовала.

Понравится ли она воинам? Милослава не могла предугадать, но на всякий случай решила сшить такой жилет для мужа. Его можно носить, не снимая, и быть может, он убережёт Вячеслава от стрелы или брошенного из-за угла ножа.

Дуня была счастлива, что мама с Машей приняли активное участие в разработке жилета, так как у неё совсем не оставалось времени, чтобы смастерить из бересты лекала для составных частей дивана и стульев. В деревне все умели работать с деревом, но требовалось точно сказать, а лучше показать, что нужно вырезать.  Возня деревенских с игрушками обогатила крестьян в плане опыта. Теперь в каждой семье знали и умели не только вырезать что-то из дерева, но и шлифовать его, пропитывать маслами и подкрашивать. Даже появились свои секреты. Но Дуне требовался аккуратный работник с прямыми руками, жестко соблюдающий размеры. А так ничего сложного в производстве мебели не было. И Фёдор быстро указал на подходящую семью.

Дуня была довольна. Она всем нарезала задач, и никто не остался без дела. Мама и Фёдор теперь только за голову хватались, так много забот вдруг свалилось на них, а Дуня продолжала ойкать и вспоминать то про яблоки, которые привезут, то про заготовку на зиму лесных даров, рыбы, овощей…

На свой огород и маленькое поле она смотрела с сожалением. В засушливые дни грядки пересохли, а крутившиеся рядом тати не дали спокойно всё полить, а вот поле… там получился роскошный по местным меркам урожай, но вовремя снять его не смогли. Кое-что Митьке удалось подобрать на посев в следующем году, но не более.

И всё же отбор крупного зерна для посадки и разнообразная подкормка почвы для всех оказались очевидны. Оставалось только выжить, встать на ноги и с новым опытом взяться за дело, а опыта у всех вдруг стало копится много и всякого разного.

Каждый вечер во дворе разгорались споры о том, как и чем дальше жить, и потихоньку вырисовывался план. Боярыня Милослава хваталась за голову, управляющий Фёдор посмеивался, а Дуня испытывала глубочайшее удовлетворение. Ей нравилось, что у людей появился выбор и возможности, а главное, вера в свои силы и надежда, что всё получится. А то отчаялись, понимаешь ли!

Перед отъездом Дуня померила сшитую из шёлка новую сорочку и нарядный летник. Его в девичестве носила Милослава, потом он достался Маше и был ей велик, но на семейном совете дружно решили перешивать его для Дуни, чтобы она не опозорилась перед князем и боярами.

— Красиво, но тяжело, — вздыхая, жаловалась Дуня. Летник сделали меньше размером, а споротые с лишней ткани жемчужинки добавили в центральный узор.  — А что мне на голову надеть? Венец ещё рано, а ленты как-то просто будет…

Милослава схватилась за голову и бросилась к своему сундуку.

— Вот, ободок наденешь, чтобы волосы ветром не растрепало.

— И всё? А серебряные висюльки?

— Сгорели, — расстроилась Милослава, — не восстановить.

Дуня тоже расстроилась: ей очень нравилось мамино очелье.

— Евдокия, всё помнишь, как перед князем стоять?

— Да-да, войти, поклониться, глаза в пол и молчать пока не спрашивают, — скривившись, повторила она наставление.

— Не забудь.

Дуня закатила глаза и вдруг встрепенулась:

— А целовать меня будут?

Милослава с Машей опешили, а Ванюша захихикал.

— Зачем тебя целовать? — растеряно спросила мама.

— Ну-у, ты же целуешься с гостями, — неуверенно пояснила Дуняша, до сих пор не разобравшаяся в ритуалах с лобзаниями. Гости целовали Милославу в уста сахарные при отце, когда она подносила им чарочку. Дуне казалось это нарушением личных границ, но тут и мужчины могли смачно расцеловаться друг с другом, поэтому она и уточнила, чтобы морально подготовиться и не морщиться.

— Ах ты! — Милослава сорвалась с места, но Дуня быстро отбежала. — Стой! Летник испортишь!

Дуняша затормозила и оглянулась. Милослава остановилась и, беззлобно погрозив кулаком, велела раздеваться и идти спать.

Рано утром заматеревший за прошедшие месяцы Гришенька подхватил её на коня и повёз в город. По пути Дуня немного покапризничала из-за ужаснейших неудобств и даже в знак протеста какое-то время бежала рядом с конем, как писалось о предках в летописях.

Да, было такое, бегали!

Но стало только хуже и пришлось поддаться на Гришкины уговоры, смириться и трястись на коне. Слава всем дорожным духам, но через несколько часов она оказалась дома. Если сравнить с тем, как обычно приходится тащиться на телеге или в возке, то скакать на коне даже в виде балласта оказалось лучше.

Во двор Дуняша вбегала с волнением. Новехонький дом стоял на месте старого и был точь-в-точь, как прежний. Дворовые, увидев её забегали, засуетились, а Дуня стремительно поднялась на крыльцо, вошла в дом и огляделась. Внутри было пустовато и светло. Дерево ещё не успело потемнеть и пахло приятно. Часть окон была затянута чем-то непонятным, а часть слюдой.

— Боярышня, радость-то какая! А я уж давненько велела водички для тебя согреть, чтобы ты обмылась с дороги, — произнесла ключница и подала ковшик с квасом.

 Дуня должна была принять его при входе, но понеслась смотреть. Стало неловко. Испортила такой хороший ритуал! Выпила квас, облизала губы и подошла к ключнице, чтобы обнять.

— Я скучала по тебе, по всем нашим… — обронила она, а когда увидела заблестевшие глаза маминой верной помощницы, то чмокнула её в щеку и побежала смотреть свою горницу.

Там на полу была расстелена постель, а матрас был травяным. Только подушка осталась пуховой. Окошко вновь было маленьким и закрывалось деревянной планкой, как во всех простых домах. У деда не хватило денег на слюду, на кровать, стол и полки. Дуня быстро оббежала остальные помещения и поняла, что единственный стол во всем доме стоял внизу в общей горнице, и даже на кухне вместо стола стояли короба, накрытые парой досок. Всё это удручало, но если игуменья Анастасия рассчитается без обмана, то ста рублей хватит, чтобы обустроить дом и сшить Маше новую одежку для поездки в Псков.

Когда Дуня освежилась и перекусила, то во дворе уже стоял возок.

— У наших соседей, которые напротив живут попросили, — пояснила ключница, усаживая Дуню внутрь и залезая следом. — Провожу тебя вместе с боевыми, а там уж батюшка наш Еремей Профыч скажет, что делать и куда идти.

Дуня чинно села на лавку и сложила руки на коленях. Её нарядили, причесали, измучили наставлениями, словно она не знает, как вести себя в гостях.

А главное, все как один талдычат, чтобы помалкивала! А как молчать, если князь поговорить хочет?

Да и какая польза молчать, если предоставилась возможность что-то сказать?

А с другой стороны, князь явно симпатизирует тихим и скромным женщинам. Его жена сделала ставку на это и не прогадала. Так что не зря все дают совет помалкивать.

Дуня хмурилась и из-за неразрешимой проблемы: молчать или говорить?

Ступить во двор Кремля после всех событий было… торжественно и приятно. Она только сейчас осознала, что идёт вся такая нарядная и красивая, а её врагиня княгиня захлебнулась в своей злобе. А осознав, Дуня просияла и зашагала победительницей, улыбаясь и желая здоровья всем тем, кто улыбался ей в ответ, а когда её спрашивали, куда она идёт, то честно отвечала, что князь посоветоваться с ней хочет, как дальше жить.

Ну-у, она имела в виду, как дальше жить Дорониным, но не исключено, что люди понимали по-своему.

— Борис Лукич! — закричала Дуня, увидев дьяка разбойного приказа издалека и поспешила к нему. — Как поживаешь? — вежливо спросила она.

Дьяк улыбнулся ей в ответ и прищурившись, оглядел её, поцокал языком и выдал:

— Ишь, красавица какая стала! Сияешь ярче солнышка! А поживаю я неплохо. Разбойников нынче много и служба моя процветает.

— Эх, хоть кому-то обилие татей в радость и к доходу. А нас пограбили и ещё раз пограбили, а потом вновь ограбили, — доложила боярышня.

— Слышал я, — сочувствующе покачал головой Репешок.

— Люди злы у нас…

Дьяк выгнул бровь, ожидая к чему ведет маленькая Доронина.

— Денег-то нет… — к чему-то пояснила она и в своей манере развела руками. Очень забавно это у неё получалось, но дьяк выжидал.

— Вот я и говорю, что коли бы за разбойников деньги платили, то народ сам бы татей в лесу поймал и к тебе привел, как телков на верёвочке.

Борис Лукич приоткрыл рот и захлопнул. Потом пощипал куцую бороденку и вновь собрался что-то сказать, но получилось не сразу. Прокашлявшись, он уточнил:

— А ежели невиновных начнут в приказ сдавать?

— Так надо список разбойников вывесить, — с радостью пояснила она ему, как несмышленышу. — Вот, к примеру, посылаешь ты человечка туда, где было нападение. Он опрашивает свидетелей и выясняет, что татем был бородатый муж, крепкого телосложения. Волос курчавый, тёмный, глаза тёмные и цепкие. Особые приметы: шрам, кривая улыбка, большой размер ноги, неопрятная одежда, грубый голос, нечищеные зубы и дурной запах изо рта…
      Дуня задумалась, но быстро осознала, что не знает, какими ещё могут быть особые приметы. Ежели бы заранее всё обдумать, а получилось спонтанно.

Дьяк уже пришёл в себя, усмехнулся, подумав о своём, но демонстративно обреченно махнул рукой:

— Ничего, кроме суматохи, не получится!

Дуняша поникла. Ей казалось, что она подарила отличную идею! В конце концов идея о вознаграждении за поимку преступников взята не только из книг, но и из жизни.

Борис Лукич мысленно взвешивал Дунькину идею, находил минусы и плюсы. Описание у крестьян получить невозможно, но если искать не лесного татя, а проворовавшегося на месте службы человека, то будет и описание, и награда.

— Что-то в твоей идее есть, — отстранённо произнёс дьяк и подмигнул ей.

Дуня раскрыла глаза, а потом понимающе улыбнулась. Где-то, как-то Репешок использует её подсказку и можно считать её в некотором роде благодетельницей, а это плюсик в карму.

— Как дела у Анисима? — сияя, спросила она. — Он мне саженцы своей яблоньки обещал укоренить… — она не договорила, увидев, как преобразился Борис Лукич.

— Так это ты!? — непонятно воскликнул он. — Такого работника потерял! — он побагровел и даже погрозил кулаком.

Дуня отступила на шаг, но дьяка было не остановить:

— Татей сажать некуда, везде саженцы стоят! Откуда он их только берет? И всё таскается с ними, как с детями малыми, пересаживает, переставляет с места на место! Корешки, веточки, клубеньки… тьфу! Был суровый муж, стал… говорить стыдно!

— Ну надо же, — всплеснула руками Дуня и сделала пару шажков назад, — пойду я, меня князь ждёт.

— Тебя дед ждёт, — рявкнул ей Борис Лукич и показал рукой на подошедшего Еремея.

— Дунька, ты чего здесь? Гришка прибежал, сказал, что ты кругами ко мне пошла, а ключница наша стесняется тут показываться.

Дуняша картинно развела руками и просияла:

— Деда, по мне тут все соскучились… не могла же я мимо пройти! Надо же себя показать, на людей посмотреть!

— Пошли уже, — велел Еремей и повёл внучку во дворец.

Там их встретили и проводили в небольшую горницу. В этой горнице они просидели не меньше часа и когда Дуня уже вся извелась, то позвали в княжеские палаты.

Она вошла и завертела головой, зная, что эти палаты не сохранятся для потомков. Её заинтересовала роспись на стене в виде птиц с женской головой, смешными львами и крупными диковинными цветами. Мелькнула мысль, что церковь ни слова не сказала против птиц-мутантов и широко улыбающихся львов, но это уже дело прошлое.

Дед сделал несколько шагов, поклонился. Дуня держалась рядом и повторяла за ним.

— Пройдите ближе, — велел князь.

Дуня с любопытством разглядывала нарядно одетого великого князя, пока он вежливо говорил о каких-то делах с дедом.

Иван Васильевич восседал на стуле, который надо было считать троном, и уточнял о выплатах его дружине. Дуня думала, что это надолго, и чтобы не пялиться на занятых беседой князя с дедом, изучала, чем застеклены окна, как сделан подоконник, каким маслом могли покрыть пол, что за подсвечники стоят…

— Так значит это ты придумала сделать перья для письма из металла? — вдруг обратился князь к ней.

Дуня встрепенулась, хотела бойко ответить, но дед осадил её взглядом, чтоб не забывалась и она, опустив глаза, просто кивнула.

— Знаешь ли ты, что твоя придумка может много денег принести?

Дуня опять, не поднимая глаз, кивнула.

— А чего ж ты игуменье всё отдала? — поддел он её. Ну точно, поддел! — Или думала, что она озолотит тебя?! — с насмешкой спросил её князь и Дуня сразу же отреагировала. Она вскинулась, ударила себя кулаком в грудь:

— Да я… — но тут дед дернул её за рукав, и она пробубнила:

— Так получилось.

— Хм, — Иван Васильевич смотрел на неё, а она разглядывала носы своих туфелек.

Точнее, не туфельки, а войлочные тапочки с подошвой из лосиной шкуры. Наспех успели расшить цветными нитками и получилось красиво. Даже краше, чем если бы бисером вышивали. Его поди разгляди, а толстые цветные ниточки хорошо видны. Дуня разглядывала вышитые цветочки и совершенно не понимала, как надо вести себя. Вот князь даже не заморачивается в этом вопросе, а она вся в сомнениях! А он продолжал говорить и даже будто бы упрекал её:

— Настоятельница снизила стоимость на перья и говорит, что теперь может делать их сотнями. Мне донесли, что у неё есть секрет по их быстрому изготовлению.

Дуне потребовалось мгновение, чтобы сообразить о каком секрете идёт речь, и она невольно расплылась в улыбке, сообразив, что сейчас её будут расспрашивать об этом секрете. Настроение поднялось и она, приосанившись, выжидающе и многозначительно посмотрела на князя. Тот хмыкнул:

— Вижу, что знаешь.

— Ведаю, — чинно согласилась она и на всякий случай склонила голову. Мол, смотри, какая я приличная и хорошая девочка!

— Скажешь?

Дуню разрывало на части. Одна стремилась выдать все секреты и получить тысячу… сотню… ну, хотя бы одну благодарность и оказаться на хорошем счету. Другая напоминала, что семья в беде, а прижимистый князь скорее сочтёт её за дурочку, не умеющую вести хозяйство, если она за так рассекретится.

— От чего же не сказать, — медленно протянула она, проследив за полетом тяжёлой жирной мухи. Как ни странно, но этот летящий бегемот помог ей успокоиться. — Скажу… когда смогу продать всю брусчатку, — значительно закончила она, а потом добавила, чтобы князь точно понял, что ей необходим тот, кто разрешит её проблему с продажей:

—  А то дед доверил мне дело, а я никак не могу справиться с ним.

— Дунька! — осадил её Еремей, но она по его тону поняла, что дед ради приличия строжил её. Он же тот ещё прохиндей и сейчас просто боится за неё, но одобряет её заход.

— И сколько у тебя брусчатки?

— На двести рублей скопилось, — Дуня взяла с запасом. Если получится выбить заказ, то за месяц-два-три Якимка заготовит недостающее.

— Дороговато.

Дед тут же согласно закивал, показывая, что солидарен с князем. Уж ему ли не знать, какая прорва денег уходит на содержание войск, а поступлений мало, иначе бы князь не хватался за продажу перьев для письма. Князь даже поспорил с церковью насчёт приоритетного права на продажу, поставив перья в ряд с осетровым клеем, поташом, ревенем и соболиными мехами. Но загвоздка была в том, что изготовление перьев можно повторить, и только секретное преимущество в их производстве позволит получать доходы не один год.  

Тут у Еремея защемило сердце. Такие деньжищи проплыли мимо его семьи! Оно, может, и к лучшему, поскольку у него не хватило бы сил развернуть дело и торговлю, но ведь жаль! И тут раздался возмущенный вопль внучки:

— Так я предлагаю покрытие для дорог на века! Это ж какая экономия получается?

— Может, и так, — миролюбиво согласился князь, но тут же с долей сожаления, совершенно неискреннего, поделился своими проблемами: — У меня впереди стройка намечается и брусчатка мне сейчас не нужна.

«Вот ведь сквалыга…» — мысленно возмутилась Дуня, но сдаваться не стала. Князь смотрел на неё с любопытством и явно ждал, что она ответит. Ему было забавно и интересно.

— Можешь не брать брусчатку, — обиженно ответила она и увидела, что Иван Васильевич выгнул красивую дугообразную бровь. — А просто наградить за вклад в развитие торговых отношений.

Он хмыкнул, но прежде чем его дьяк отвесил внучке подзатыльник, а он уже собирался, ответил:

— Не привык я деньгами разбрасываться.

«А то не видно!» — невольно поддакнула мысленно Дуня, а вслух с видом всё сделавшей для соглашения и не получившей ни шага навстречу, обиженно протянула:

— Ну, тогда я не знаю, — Дуня в этот раз не только развела руками, но ещё и возмущенно сложила их на груди. Дед тихо зашипел что-то по-гадючьи, но Дуня этого языка не понимала и протестующе вздёрнула подбородок.

Князя же, похоже, забавляло увиденное. Особенно его впечатлил вид побагровевшего дьяка. А люди говорили, что его ничем не проймёшь!

— Еремей хвастал, что ты лепые картинки пишешь? — неожиданно перескочил на другую тему Иван Васильевич. — Правда ли это?

Дуня кивнула, но спохватившись, ответила, как положено:

— Да.

— А боярыне Кошкиной всю нашу Москву на стене изобразила?

— Точно так, — чуточку настороженно подтвердила и этот факт.

— А мой Кремль можешь написать?

— Э, таким какой есть? Это непросто… тут всё вразброс, — задумалась Дуня. — А ты, княже, что же, хочешь на память себе прежний вид Кремля оставить?

— Не понял?

— Ну, ты же говоришь, что Кремль по-новому застраиваться будет, вот я и подумала, что хочешь на бумаге запечатлеть все имеющиеся на сегодняшний день избы во дворе.

— Ишь ты, действительно думаешь ты как-то иначе. Но нет, мне недосуг мается ерундой, которая не представляет для меня ценности. Я хочу, чтобы ты нарисовала мне Кремль таким, каким он может быть. Как Москву на стене Кошкиной изобразила.

— Ах, это? Так я запрост… — Дуня закрыла себе рот руками и приняв задумчивый вид, важно протянула: — Да, по сложности как раз на двести рублей потянет. Это же не один рисунок, а много…

Князь засмеялся и подавшись вперед, повелел:

— Беру у тебя брусчатку на двести рублей и твои росписи в придачу. Если они мне понравятся, а мой архитектор признает их годными, то получишь за них два рубля.

— Да как же так! Это же грабе… — дед всё-таки пнул её, и Дуня вмиг переориентировалась: — Двадцать рублей за мои рисунки! Я всё же боярышня, а не мастеровой, каких тысячи в округе.

— Хорошо, двадцать. И не затягивай!

Доронины поклонились и уже собрались уходить, как князь вспомнил:

— Дуня, ты забегай… поиграть с Ванюшей. Да и Марьюшка о тебе спрашивала.

Дуня просияла и с поклоном ответила:

— Спасибо за приглашение, забегу, поиграю, проведаю.

— Вот и ладно. Теперь иди.

Еремей в третий раз рассказывал ключнице, как князь по-семейному приглашал Дуньку забегать в Кремль: 

— Я там чуть душу богу не отдал, а ей хоть бы хны! Стоит, пыхтит, глазищами сверкает и торгуется с Великим князем! — боярин хлопнул ладонью по столу, не в силах выразить только словами всю ту гамму эмоций, что он испытал давеча.  — А когда я уходил, то князь и говорит мне: «Для наших детей мы собираем свои земли воедино. То тяжкий труд, но когда я вижу задор на их светлых ликах, стремление к познаниям, бережение к семье и дому, то верю, что не зря кровь и пот проливаю».

На этих словах Еремей с ключницей промокали глаза платочками. Но Дуня не сомневалась, что больше всего душу её деда грело его повышение в статусе. Князь всех дьяков, возглавлявших приказные избы, поставил в один ряд с думными боярами и немного прирезал им земли к имеющимся владениям. Теперь к имению Дорониных примыкало болотце с чахлым леском.

Кстати, когда дед хотел Дуню спровадить в имение под догляд Милославы, то та чуть не лопнула от возмущения. Князь же поручил ей работу над проектом будущего Кремля! Да и княжеская семья, оказывается, скучает по ней. Против таких аргументов деду нечего было возразить.

И теперь маленькая боярышня начала ходить в дедов приказ, как на работу, садиться за его стол и чертить там свои проекты. Сначала она честно поделила стол пополам, потом прихватила себе дополнительную четвертушечку, потом ещё немного, а после и вовсе…

— Вот мать приедет, высечет тебя, чтобы меру знала! Это ж надо: родного деда выселила из приказа! — ворчал Еремей, перебираясь в помещение к своим помощникам.

Они поначалу напряглись, но вскоре на их головы посыпались плюшки в виде дополнительных свечей, переделки столиков для письма в полноценные столы, новые порции чернил, стопки бумажных листов… всё это было приятным излишеством, которое можно сбыть на стороне и получить дополнительную копеечку.  

 Дуня занимала дедов стол только в утренние часы, а потом убегала по своим важным делам. Она носилась по всему Кремлю с тетрадкой под мышкой и смотанной веревкой на локте, а рядом с ней вышагивал княжич со своими приятелями. Их шумная компания занималась измерением территории Кремля, а также вычисляла размеры свободных мест для будущих построек.

Иногда Дуня словно бы задумывалась и улыбалась. Княжич начинал выпытывать у неё причины, но разве могла она сказать, что счастлива от того, что идёт в компании, а все встречные-поперечные здороваются с ней, и многие из них знают, как её зовут. Она живет так полно и ярко, что случись что, то о ней не забудут на следующий же день, как в прошлой жизни. И эта глупая мысль, родившаяся из страхов прошлого, действовала, как волшебный пендель.

— Всё хорошо, — отвечала она княжичу, радостно сверкая своими глазищами.

Но на этом её инициатива не ограничилась. Дуняша, как и обещала, навестила Великую княгиню Марию Борисовну, сообщила ей о порученном деле и стала задавать вопросы.

— Какие здания должны стоять под защитой стен?

Мария Борисовна призадумалась и не сказала ничего нового. Она назвала княжий дом, детинец, оружейную и дома первых бояр. Тогда Дуняша зашла с другой стороны:

— Что важно для князя и что служит подтверждением его власти?

Княгиня вновь начала говорить о привычном для всех князей: монеты в сундуках, шубы, реликвии.

— А под чьим надзором должен быть двор, где чеканят монеты?

И вот тут Мария Борисовна надолго задумалась. Каких монет только не было в ходу! Псковские, новгородки, московки и иноземные… а серебряные рубли-слитки! Муж не раз говорил, что как только объединит земли Руси, то запретит денежный разгул и введёт строгий учёт. Но ведь это непросто! И неплохо бы уже сейчас заложить фундамент (хотя бы в мыслях) для современного монетного двора.

— Дуняша, выдели-ка место на своем плане для избы, где будет храниться казна и чеканиться монета.

Дуня важно кивала и дальше спрашивала, втягивая Марию Борисовну в княжьи дела. И получалось так, что вроде бы княгиня не вмешивалась в дела мужа, но очень удачно учитывала его интересы и поддерживала. Мария Борисовна даже не сразу заметила, что словно бы приподнялась и стала по-новому оценивать княжеский статус. Она увидела, что муж по своим помыслам и делам перерос княжескую одежку и даже величание его Великим князем уже мало ему, тем более братья в отместку велят величать себя так же.

— Надо бы ещё поставить в Кремле небольшой дворец для приёма иноземных послов, — вырвала княгиню из дум Дуняша и они погрузились в новые обсуждения.

Близкие боярыни помалкивали, но всё слушали и запоминали.

 К сожалению Дуни и Марии Борисовны, её подруга Наталия Полуэктова тоже сидела молча. Она вернулась к своим обязанностям и всячески старалась быть полезной княгине, но больше никто не видел, как она улыбается. Вместо смешливой молодой боярыни все видели рано постаревшую женщину, собиравшуюся постричься в монахини.

 Дуня не решилась у Наталии напрямую спрашивать, почему, победив, она хочет укрыться от жизни, но узнала о причинах из уст сплетниц. Оказалось, что муж рад, что всё закончилось и жена возвысилась, а вместе с ней все Полуэктовы, но мужского влечения у него к покалеченной Наталии не стало. Она понимала его, потому что не требовалось зеркала, чтобы увидеть своё исхудавшее тело, остающиеся на подушки клочки волос и слышать девок, что шепчут по углам о том, что их боярыня всего лишь тень от себя прежней. 

Дуня жалела Наталию, но помочь ничем не могла. В качестве подружки она не годилась ей из-за возраста, да и дружеское участие проявляла Мария Борисовна. Она действительно заботилась о Наталии и не оставляла надежды включить её в круговорот жизни. Единственное, что могла Дуня сделать, так это посоветовать через княгиню знакомую лекарку. Катерина подскажет, какие травы надо принимать Наталии для восстановления и поработает с её энергией.

Вот так, раздав прошеные и непрошеные советы, Дуня продолжила работу над проектом. Бояре волновались, гадая, уж не собирается ли мелкая Доронина всех выселить из Кремля, и если бы её не сопровождал княжич, то строго поспрашивали бы её.

Наконец настал тот день, когда подготовительная работа была завершена и Дуня взяла самый большой лист, чтобы начертить общую схему будущего Кремля. Она лёгкими штрихами обозначила необходимые здания, но как ни старалась, а втиснуть всё не смогла. Конечно, мыслей о выселении наипервейших бояр у неё не было, точнее, мысли были, но только в качестве мечты. Однако надо было всё задуманное разместить, чтобы не выставить себя пустомелей перед княгиней! 

И тогда Дуня решила, что надо расширяться.

Пришлось вновь выбежать за стены Кремля и посмотреть чьи дома можно пустить на расселение. Бубня ругательства на мешающих её планам дворы бояр, она смотрела, кому не повезёт из горожан. Ею был выбран участок в западном направлении. Если князь согласится и расширит территорию Кремля, то всё ею задуманное влезет и ещё останется место для стройки будущими правителями.

Разобравшись с общим планом, Дуня взялась за архитектуру будущих зданий. Она ничего не стала придумывать, когда рисовала собор. Это был обобществленный образ всех тех соборов, что позже так или иначе будут простроены в Кремле. Тоже самое получилось с грановитой палатой, которую должны будут построить ещё при жизни князя. Правда, сначала строительство ждут неудачные попытки возведения собора, который обвалится при землетрясении, но потом Иван Васильевич пригласит итальянцев, и они многое ему построят. Дуняша немного предвосхитила всё это и создала наброски того, что ещё только будет. Еле удержалась, чтобы не подарить москвичам питерский Исаакиевский собор или адмиралтейство, но казна такое не потянула бы.

 Ещё боярышню царапал тот факт, что история изменилась, и второй жены у князя не будет, а похоже, что именно она пригласила или намекнула пригласить итальянских архитекторов. Ну, а тут Дуня жирно так обратила внимание на зарубежных зодчих и даже подготовила Ивана Васильевича к тому, что он может ожидать-потребовать-построить.    

Дуня рисовала много и не раз ещё бегала к княгине, чтобы посоветоваться. Так на плане появилась резиденция княгини, семейный дворик, новые постельные хоромы… Много места заняли патриаршие палаты. Это же не только дом для главы церкви, а место встречи для важных лиц, библиотека, хранилище реликвий, переплётная мастерская, кладовая церковной утвари и прочее, прочее.

Получалось здание поболе княжеского дворца и тогда Дуняша из принципа расширила место жительство князя. Она пристроила дворец для заседания думы, сделала тайный переход к оружейному дому, а рядом поставила дворец для приказных учреждений, казарму для личной дружины, библиотеку, монетный двор, хранилище, дворец для учёбы боярских детей, место для тренировки дружины и ремесленный ряд, который работал на князя и его дружину. Фу-у-ух! План вышел не идеальный, но зато у князя будет от чего отталкивался.

В Дунином видении будущего Кремля прослеживались нотки итальянской архитектуры. Прямые линии, колонны, большие окна… это не понравится Иван Васильевичу хотя бы потому, что небезопасно было делать большие окна и их нечем стеклить, но ей же велели проявить фантазию!

Дуня увлеклась и прорисовывала внутреннее убранство, расширяя понятие о мебели и надеясь, что её первый диванчик с десятком стульев придётся в тему. А нежданный визит Анисима с яблоневыми саженцами, которые он укоренил в мешках с землей, чрезвычайно обрадовали боярышню, и она тут же дополнила свой проект пометками о посадке деревьев, которые следовало сажать по линеечке вдоль всякой улицы.  

Анисим был счастлив, что угодил с подарком и нашел благодарного слушателя по его садовым делам. Дуняша порекомендовала ему съездить в женский монастырь и посмотреть на то, как монахини украсили двор, создали большой цветник и какой у них садик из лекарственных растений.

— Там очень красиво и с каждым годом будет всё краше, — вдохновенно рассказывала Дуня, не замечая, что помимо Анисима её с интересом слушают служители дедова приказа. — А ведь такое же можно устроить на крошечном дворике. Пусть будет всего один ряд из цветов, но он тоже порадует глаз. Да ещё можно же сделать крепления на заборе, чтобы повесить на них ящички с землей и посаженными в них цветами. Представляешь, вместо корявых жердин твои глаза будут видеть разноцветный ковер из ромашек, васильков, ноготков и колокольчиков!

Озадачив Анисима новыми идеями, Дуня продолжила работу над проектом. Всё же князь обещал купить партию брусчатки и если это приплюсовать к тому серебру, которое должна заплатить игуменья, то можно будет не только пережить зиму, а укрепить имение, вложиться ещё в какое-нибудь дело и выгодно представить Машу во Пскове, раз уж сестре нравится Ванечка Пучинков.

И чего она в нём нашла? Дуняша тоскливо вздохнула, представив, что через несколько лет Маша может уехать в другой город, и вряд ли уже вернется даже погостить. А вдруг у неё не сложится? Или вдруг она разочаруется, а поддержать её будет некому? Может же ещё заболеть и будут её там лечить иноземные лекаришки! Дуня постучала по столу, сплюнула через плечо и вновь вздохнула. Боязливо посмотрела на икону и попросила прощения за суеверие. Народ уверен, что плюнуть лишний раз за левое плечо не грех, но вдруг кого не нужно заплевала.

— Ты чего? — воскликнул ворвавшийся в приказ княжич.

— А! — отмахнулась Дуня. — Грущу.

— Ты не грусти, а работай! — строго повелел Иван Иваныч и подвинул к себе листки.

— Пф, — фыркнула боярышня и возмущенно на него уставилась.

Княжич был в восторге от сопричастности к Дуниной работе. Он не ожидал, что всё будет так серьёзно и сложно. Беготня с веревочками, которая понравилась его товарищам, оказалась самой простой задачей, а вот рассуждение о том, что должно находиться на защищённой территории, а что — нет, вызвало у него энтузиазм и серьёзнейшие споры.

Хотя в споры погрузился весь город. Слухи о создании плана будущей перестройки Кремля, возможное выселение бояр или выкуп земли у горожан, живущих поблизости от Кремля, множились. Беспокойство нарастало и закончилось всё тем, что на приём к князю собрались выборные из разных концов города за разъяснениями.

Великий князь принял подарки, всех выслушал, успокоил и отправив восвояси, устало прикрыв глаза. Ему преподнесли меха, и теперь не надо было ломать голову, что подарить прибывшим послам. Легко пришло – легко ушло… хотя послам хватит и половины. Их много, и не напасешься на них добра! А девушки Марьюшки лучше придумают, куда пристроить оставшуюся рухлядь.

В последнее время ему хорошо было дома. Жена улыбалась и вдохновенно рассказывала об участии в планировании будущей перестройки Кремля.

— Как ты хорошо придумал озадачить маленькую Доронину. Она такая выдумщица! Её мысль летает и не видит границ. Жаль, что многие её придумки неисполнимы, но теперь я знаю, о чём мечтать, — говорила ему жена.

Иван Васильевич улыбнулся. Марьюшка сказала, что если он согласится ставить ей отдельные палаты, то она там развернёт большую мастерскую и можно будет шить и расшивать в ней одежду для его воевод.

Ему понравилась идея жены нарядить воевод единообразно, чтобы все сразу видели, что едет московский воевода. И одежку эту они должны будут заказывать себе в Кремле. Ну а сын, как всегда, радовал князя живым умом и тягой ко всему новому. Наставники недавно жаловались, что не справляются с его любознательностью, а вот когда рядом с ним мелкая Доронина, то у мальчишки не хватает сил ни на вопросы, ни на шалости. Она его так загоняла вместе со всей его командой, что ни о чём другом думать не может. И вечером только и разговоров о том, как всё может быть красиво, если бы Дунькин проект был бы осуществим.

 Ванюша с жаром доказывал, какими надо строить стены и башни, чтобы враг не проник на территорию Кремля, оправдывал строительство двух-трехэтажных каменных зданий с большими окнами и только не знал, где взять денег на всё это роскошество и как не замерзнуть в этих дворцах.

И всё равно князю нравилась эта суета и он ценил каждый день, зная, что вскоре ему придется вновь идти в поход и решать вопрос с Казанью, с новгородской, псковской республиками, а там и с вятичами надо что-то делать. Но это всё дела известные, а вот к чему приведёт разгоревшаяся война хорватов и валахов? Куда вновь выдвинулись османы? Чем закончится смена власти в степях? Ещё и персидские купцы спрашивают о возможности принятия их посла. А что толку, если до княжества с их стороны доходит только каждый второй, если не третий караван? Весь Кавказ охвачен войной!

А Дуня вдруг поняла, что лето уже пролетело, и даже день заготовки капусты остался позади, а она хотела испробовать новый рецепт. Из имения деду прислали весть, что у них всё завалено яблоками, которые везут из монастыря обратным ходом, и Федор не знает, что с ними делать.

— Да как же это… — расстроилась она. — Я же сказала, снять кожицу, порезать на ровные дольки и сразу сушить, чтобы не потемнели! Ох уж этот Фёдор! Не верит, что их можно будет продать. Привыкли видеть в продаже мешки сушеных яблок за копейки, а невдомёк, что есть города, где яблочки сильнее ценят, чем у нас.

— Боярышня, чего бормочешь? — спросила ключница.

— Да вот, Фёдор жалобную весточку прислал, а я ему всё подробно обсказала до отъезда.

— Так по-своему хочет сделать, вот и пишет нашему батюшке, надеясь, что тот сжалится и даст разрешение на своеволие.

— Ух я ему! — Дуня погрозила кулаком и собралась бежать писать Федору гневное письмо, но ключница успела схватить боярышню за рукав.

— Погоди! Успеется! Поешь.

Дуня прислушалась к себе и поняла, что поесть важнее.

— Вот и умница, вот и молодец, — улыбнулась ключница. — А я тебе нарядную одежку приготовила. Завтра раненько в церковь пойдем. Покров Богородицы!