Боярышня Евдокия

Дуня с трудом подавила дурацкую улыбку, самовольно расползшуюся по её лицу из-за стеснительного новика. Симпатичный юноша смотрел на неё как на божество, шёл за ней без вопросов, делал то, что она велела и щенячьим взглядом смотрел вослед. Нежданно-негаданное поклонение взволновало и боярышню захлестнуло желание облагодетельствовать пацана своим вниманием, проявить радушие и создать наиблагоприятнейшие впечатления от Москвы. 

Всё же она не простая девочка, а уважаемая особа, серьёзный представитель княжества!

Но до чего же оказалось приятно окунуться в немое обожание постороннего парня! Ничего подобного она раньше не испытывала.

Улыбка вновь осветила Дунино личико, и она еле-еле заставила себя вспомнить о делах, и быстрыми шагами направилась к бумажной мастерской, степенно раскланиваясь со знакомыми, а с некоторыми перебрасываясь парой слов о чудесной погоде и птичках.

Мастерскую по изготовлению бумаги временно поставили на территории Кремля, и ради сохранения секретности огородили. Конечно, получилось ни к селу ни к городу, но временно же! Зато княжич мог часто забегать туда, да и работники были под присмотром. И чего уж скрывать, за Дуней тоже на территории Кремля приглядывать было легче.

Пока боярышня пересекала кремлёвский двор, заполненный собравшимися воинами, то мысленно вернулась к выписке, которую по её просьбе подготовили в дедовом приказе и вручили, раз она так вовремя забежала туда. Пока её юного протеже вносили в списки, ставили на службу, присоединяли в новики к каким-то его знакомым, Дуня читала выданную ей выписку.

Эта справка сообщала о прибавлении и убыли боярских семей в московском княжестве за последние пару лет.

Дуня надеялась при помощи справки доказать деду, что город разрастается, как хлебное тесто, и бороться за кусочек землицы в границах Кремля или Белого города глупо, недальновидно и даже невыгодно.

А то как только деда посадили в Думу и дали право голоса, то он уже размечтался жить рядом с Великим князем и титулованными боярами. Ведь престиж и всё такое! А внучкин план по перестройке Кремля и желательного выселения оттуда именитых бояр как будто не видел. И так возгордился, что едва соглашался переехать в Белый город, словно его там ждали с распростертыми объятиями.

Дуня же хотела доказать ему, что надо смотреть вперёд и выбирать место не только с учётом безопасности на сегодняшний день, тем более что в будущем Кремль не будет надежным убежищем, но и с учётом удобства. Конечно, будущее изменилось, и возможно, враги больше никогда не будут штурмовать кремлёвские стены, и не будет бунтов, но удобства поперед князя у него под носом не сделаешь. 

А Дуню давно уже увлекла идея об организации новой слободы. К тому же есть удачный пример боярина Волчары. Его окраинный городок для тренировки воинов превратился в неотъемлемую часть Москвы и больше не является окраиной. Новые домики буквально облепили его земли и недавно получили статус слободы.

Дуня собиралась пойти схожим путем. Нет, на окраину переезжать нечего было даже думать, но в городе есть ещё не особо обжитые места. Если удастся найти единомышленников и всем вместе с умом отстроиться, то проживание в их новой слободке станет престижнее, чем в Кремле. 

Князь, конечно же, этого не стерпит и поживее начнет перестраивать Кремль. В общем, все в выигрыше будут!

Дуня расплылась в улыбке, представив, как всё красиво можно будет сделать. В её мечтах дома стояли по линеечке, на верхушке холма возвышалась водонапорная башня. В слободе обязательно будет водопровод и скрытая канализация, уводящая нечистоты, ливневые воды за пределы города. А речную воду в башню поднимут при помощи архимедова винта. Надо было ещё подумать, за счет чего будет крутиться винт, но тут есть варианты: ходящая по кругу лошадь или мельница.  Только вот чем обеззаразить воду?

Боярышня остановилась, вспомнив, чего только не скидывают недобросовестные граждане по ночам в реку. Чуть ли не еженедельно всплывают трупы и ничего с этим поделать нельзя. Дуня с досады прикусила губу, поняв, что у её водопровода обнаружился изъян.

А может, не надо воду обеззараживать? Все как-то обходятся без этого, а если она велит готовить раствор и скажет лить его в воду, которую собирают в водонапорных башнях, то злопыхатели могут пустить слух, что воду травят! Не объяснишь же, что это для пользы, а не во вред. Да и какую гадость лить?

Дуня посмотрела на проплывающие пушистые облака и заставила себя вернуться к приятным моментам своих мечтаний. Её новая слободка должна стать примером для будущих строений, поэтому надо всё продумать наперёд. Вот, кстати…

— Боярышня, долгих лет здравствования тебе! — прервал поток её мыслей знакомый голос. Дуня вернулась из мира мечтаний и увидела, что остановилась, немного не дойдя до бумажной мастерской.

— А я смотрю, стоит наша хозяйка и не идёт дальше… думаю, может, случилось чего?

— Здравствуй, Степан, — приветливо улыбнулась Дуня вышедшему её встретить управляющему мастерской. — Задумалась я, вот и...

— Так это… прости, коли отвлёк… беспокоился, — огорчился мужчина, не зная теперь, как поступить дальше.   

— Ничего, — отмахнулась боярышня, — я к тебе шла, по делу. На днях сравнивала твои записи по производству и продаже нашей бумаги за прошедший год, и думаю, что пора нам не только расширяться, но и развиваться.

— Как это? — опешил управляющий и мастер в одном лице. Но быстро опомнился и пригласил боярышню Евдокию Вячеславну пройти во двор.

Дуня миновала сидевшего у распахнутых ворот стража, окинула одобрительным взглядом крохотный садик во дворе и присела на установленную среди клумб скамью.

Дорожка была разровнена и присыпана мелкими камешками, а на клумбах высажена цветочная рассада, которую выращивал для княжичевой мастерской дядька Анисим.

Разговор у Дуни со Степаном затянулся. Во-первых, пора было подумать о переезде, поскольку производство бумаги обретало размах и требовало новых площадей. В настоящее время никто не поверил бы, что боярышня планирует расширяться не единожды, но пока что она пугать никого не хотела. Пусть все работники с этой мыслью свыкаются постепенно.

Во-вторых, Дуня предлагала открыть при производстве творческий отдел, который будет придумывать варианты использования бумаги и продвигать их в народ.

— Это всё расходы, — хмурился Степан. — На переезд у нас деньги отложены по велению княжича, а вот остальное, — управляющий замялся, но всё же поделился своими опасениями:

— Мы уже продаём амбарные книги разной толщины, но это менее выгодно, чем сбывать листы в пачках.

Боярышня понятливо покивала и даже повздыхала, чтобы показать солидарность. Это уже вошло в привычку и экономило время на ненужных спорах. Она постоянно сталкивалась с противодействием, когда настаивала на расширении ассортимента, на достойного вида упаковке тех же пачек бумаги.

Новаторства съедали доходы и требовали усилий, но в перспективе окупались с лихвой. Торговые гости смелее покупали бумагу, зная, что её упакуют так, что никакая погода не испортит покупку при перевозке. Да что говорить, они саму упаковку потом умудрялись продать, и это сильно ранило душу Степана.

Но у Евдокии Вячеславны на его душевные терзания был один ответ: в их мастерской сделать упаковку не так уж затратно, зато купцам спокойно и приятно.

Но сейчас боярышня привела другие доводы:

— Степан, ты пойми: не успеешь оглянуться, как появятся другие бумажные производства.

— Мы всё держим в секрете! — вскинулся мастер. — У нас все понимают, что заработок напрямую зависит от объёма сделанного, а делаем мы столько, сколько можем продать.

Дуня посмотрела на Степана не мигая, удивляясь, где он нахватался этой словесной канцелярщины, но без ответа его возражения оставлять было нельзя.

— Хорошо будет, если мы сохраним свои секреты и поработаем ещё год-два-три одни-одинёшеньки, но всё-таки надо уже сейчас смотреть в будущее. Пусть люди привыкают к тому, что у нас можно купить разной толщины и величины учётные книги, простые и расписные коробочки для всего на свете, лакированные бумажные сундуки для поездок. 

Но Степан продолжал ворчать:

— Народ впустую глазеет в выставочной лавке на наши коробочки, надоедая продавцу вопросами о том, что можно положить в них!  А уж дорожные сундуки из бумаги чуть ли не на вкус пробуют, сомневаясь, что они надежны для перевозки одежды.

— А ты отослал в Сладкий ряд наши коробочки в подарок?

— Исполнил, как велено, — встрепенулся Степан. — Разослал и напутствовал, что в них можно укладывать любого размера сладкую выпечку, пастилу, зефир, ореховые конфеты и медовые шарики, — Степан жадно сглотнул, пока перечислял появившиеся на торгу сладости. — Но купчихи что-то пока молчат…

— Ничего, подождём. Ты в рукодельный ряд так же зашли нашего продвиженца товаров, чтобы он подсказал торговцам, как аккуратно будет выглядеть их товар, если они начнут паковать его в наши коробочки.

— Так им дороже придется продавать его.

— Степушка, ну ты как маленький, — укорила его боярышня. — Есть такой товар, что цена коробочки ничего не значит.

Степан согласно покивал. Права Евдокия Вячеславна, очень даже права! И коробочки туда можно разные послать: одни попроще, другие покрасивше. Цены написать, и пусть торговый люд сам голову себе ломает, почём продавать.

Боярышня тем временем взяла у своего сопровождающегося воина сумку-короб и начала вытаскивать что-то интересное.

— Я тебе принесла творческие наборы для поделок из бумаги и бумажные игрушки. Всё это привлечет к нам новых торговых гостей.

— Лепо-то как! — воскликнул Степан, бережно перебирая поделки. — Неужто это из нашей бумаги сделано?

— Ага! Это из тонких полосок скручено и приклеено. Помнишь Митька косорукий изготовил тонковатую бумагу и совсем тонюсенькую? Ты ещё плетей ему всыпал. Вот я её раскрасила и — та-дам, —  у нас новые линейки товара!

Степан с удивлением поглядывал на совсем ещё юную боярышню и думал, как ей удается всё это придумывать. Вслух же сказал:

— Дивно! Это ж райский птички и цветы!

Дуня согласно кивнула и пояснила насчет другой поделки:

— А здесь сочетание бумаги разной плотности. Сначала прорезан узор на плотной, а после поверх наклеена почти прозрачная, тонюсенькая, и если мы смотрим на свет, то кажется, что это витраж.

— Я и подумать не мог, что такое возможно!

Ноги Степана не держали, и он присел на краешек скамьи, но воин боярышни подался к нему — и управляющей подскочил, нервно оглядываясь на него.

— Здесь же потребуется свечка, — боярышня расправила бумажный залакированный цилиндр, на стенках которого были вырезаны звездочки. — Свечку надо поставить внутрь, и тогда на стену падёт красивая тень.

Дуня не стала пока вырезать фигурки животных, которые можно использовать для создания секундной иллюзии движения. Это более сложная работа и цилиндру потребуется крутящийся круг, да и сам цилиндр лучше мастерить из негорючего материала. Ей хотелось, чтобы сначала сама идея красивой тени прижилась в умах людей, а потом уже можно дальше двигаться.

 — Вот ещё книжка, которая открывается, и мы видим…

— …чудеса! — выдохнул Степан.

— Да, — с улыбкой подтвердила Дуня. — Это называется объёмной книгой. И я предлагаю продавать не сами книги, а бумажные заготовки с нашими пометками. Пусть люди сами скручивают бумагу и клеят по заданному нами рисунку или вырезают витражи, или сами мастерят объёмные книги по размеченным линиям.

Дуня подскочила и воодушевленно объявила:

— Мы любого желающего научим творить маленькие чудеса! Поверь мне, от этого всем будет много пользы. И дело тут не в деньгах… — боярышня сама себя оборвала, так как чуть не пустилась в разглагольствования о развитии фантазии и воображения.

— Это необычно… я не знаю, — засомневался Степан.

— Пусть сначала наши продажи будут невелики, но они будут! Кто-то обязательно увлечётся новыми видами рукоделия и станет ждать наших новинок в этом направлении, — пообещала ему Дуня и не удержалась, сказала: — Это отдых для души.

— Думаю, что бояре купят такое своим деткам, — неуверенно подтвердил мастер, а боярышня укоризненно покачала головой, расстроившись, что мастер топчется и не видит перспектив ни в одном из указанных ею направлениях. А она уж по всем фронтам выгоду от расширения ассортимента ему расписала. Можно было бы приказать, но тогда придётся самой постоянно толкать производство вперед, а Дуня всё же надеялась взвалить это на Степана.

— Ты княжий человек и должен понимать, что каждый новый уникальный товар — это престижно для всего города и княжества в целом! — недовольно воскликнула боярышня. — Князь всеми силами борется за повышение торгового оборота, а ты постоянно сомневаешься и боишься утрудить себя новыми заботами. И ладно бы из-за убытка, а всего лишь меньше выгоды видишь.

Степан подскочил, взволновано сорвал шапку и комкая её, бросил оземь:

— Да я за князя… за княжича… я за них жизни не пожалею! Я же за каждую полушечку бьюсь, а тут траты… только из-за них сумлеваюсь…

— Ох, Степан, — разочарованно покачала Дуня головой, вновь присаживаясь на скамейку, — хороший ты мастер и исполнительный управляющий, но нет в тебе полёта мысли!

Степан каким-то отчаянным взглядом посмотрел на боярышню, понуро опустил голову, а потом вдруг огорошил её признанием:

— Боярышня, я не знаю, где взять этот полёт. На крыше сидел, — начал перечислять он, — у речки с воздушным змеем бегал, даже на воздушном шаре в выси горние поднимался, а мысль не хочет летать. Ты бы научила, как её, проклятущую, заставить… — мужчина поднял глаза на хозяйку и осёкся. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, приоткрыв рот.

— Прости меня Евдокия Вячеславна! Дурак я, как есть дурак! — совсем расстроился управляющий.

— Э-э-э, удивил ты меня, Степан сын Петра! Не винись зря, — обрадованно протянула боярышня. — С полётом мысли у тебя всё в порядке, иначе не загнала бы она тебя на крышу и в небеса.

Тут она посмотрела на своего воина, прислушивавшегося к их беседе и приподняла брови. Тот ответил ей весёлым взглядом.

— И смелостью ты не обижен, — добавила боярышня, вернув своё внимание к уже пару лет как пестуемого ею управляющего: всё же он способен на неожиданные шаги.

— Так почему же я не вижу тех преимуществ в переменах, что видишь ты? — с обидой спросил мужчина. — Чую, что есть польза в твоих словах, а начинаю всё обдумывать — и только расходы колокольным звоном гудят в голове.

— Кхм, — Дуня ещё раз с удивлением посмотрела на Степана.

По меркам этого времени он уже был немолод. Возраст близился к сорока годкам и выглядел мастер скорее крепеньким дедушкой, чем мужчиной в расцвете сил. На лбу Степана залегли глубокие складки, вокруг глаз основательно расположились гусиные лапки, а нижняя часть лица была прикрыта седеющей бородой. И всё же он оставался физически крепким, подвижным и с полным ртом зубов. Таких, как Степан, было большинство. Мужчины и женщины быстро старились внешне, но здоровье сохраняли на долгие годы. Если бы не голод, нелеченые болезни, вороги или тати, то доживали бы до преклонных лет подвижными и легкими на подъем. 

Губы Дуни дрогнули в легкой полуулыбке. Ей хотелось сказать, что непростая жизнь не убила в Степане любопытного ребёнка, способного учудить что-то, и это прекрасно, но произнести такое означало усомниться в серьёзности управляющего. Во всяком случае, в её устах это не прозвучало бы похвалой.

— Степан, всё со временем придёт, а сейчас надо двигаться дальше. Ищи занятных рукодельников, приглашай к ним на обучение ребятню, поощряй попытки детей придумать что-то новое. Не таких уж больших вложений это стоит, а польза может выйти немалая.

Договаривая последние слова, Дуня поднялась и направилась к выходу. Пусть Степан всё обдумает.

Вместе с Гришаней она дошла до кремлевских ворот, где их дожидалась пятерка боевых холопов и новенькая бричка. Но направилась Дуня не домой, а уже на бричке въехала обратно в Кремль. Ей необходимо было заехать в казначейство, о чём она и сообщила страже, чтобы пропустили конных холопов и её саму в бричке.

Княжич ещё утром через деда передал записочку, что пора делить прибыль, которую приносит бумажная мануфактура и что днём её будет ждать казначей. Это приятное во всех отношениях дело Дуня оставила напоследок.

С княжичем у Дуни был договор, что первое время они всё будут вкладывать в развитие своего дела. Трат оказалось много: пришлось ставить несколько разных мельниц.

Ух и намучались с ними, зато теперь могли считаться доками в этом вопросе. Себе поставили два вида мельниц: измельчающую и размешивающую. А вот Кошкину-Ноге поставили автоматический кузнечный молот, но это за его счёт, конечно. Просто по ходу дела додумались до стучалки на мельничной основе и предложили Петру Яковлевичу.

Как только разобрались с мельницами, остро встала проблема с самим сырьём, но тут помог князь. Так что лес и льняные да конопляные поля достались даром. Дальше выросла логистическая закавыка, потребовавшая новых вложений.

Хорошо, что Иван Васильевич первое время поддерживал во всём. Сейчас весь процесс был уже отлажен, и наконец-то появились денежные излишки, которые можно изъять из дела и поделить.

Ехали медленно. Собравшиеся во дворе Кремля воины ещё не разошлись. Они теперь будут захаживать сюда, ожидая назначения на службу на ближайшие полгода или три года, это уже у кого как.  А ещё все надеются на военный поход.

Бричку пропускали неохотно, норовя разглядеть, потрогать… Для прибывших из других городов воинов такая штуковина была в диковинку, как и многое другое ими увиденное.

Жизнь-то в Москве изменилась, и сама Москва стала другой. Однажды весь город ожил, когда Григорий Волчара выстроил на пустыре огромную площадку для воинов.

За считанные месяцы эта площадка обросла множеством дополнительных строений и стала популярна у воинов, а потом Москва загудела встревоженным ульем из-за турниров. С тех пор город встряхнулся, расправил плечи, вздохнул полной грудью, а вместе с ним встрепенулись жители.

Все как-то разом осознали, что появилось много самой разной работы. Боярыни всякого ранга начали открывать мастерские и искать рукодельниц. Купчихи объединились и открыли на рынке сладкий ряд, где продавали только сладости. В полотняном ряду появились жёнки, готовые шить одежду по заказу для чужаков.

Мужи спешили усовершенствовать свои телеги поворотным колесом, чтобы подзаработать на подвозе разного строительного материала. А стройка вдруг началась вестись во всех уголках города. Вот и образовалось несколько артелей, занимающихся только доставкой товаров, сырья, урожая, а как только появились в продаже первые брички с колясками, то даже начали возить за малую денежку людей по городу.

Князь же взял на себя организацию ямской службы между городами по примеру той, что была в Золотой орде, и даже название оставил прежним. Сразу же люди стали чаще выбираться из дома, чтобы навестить своих родных, и спрос на гонцов увеличился. Они теперь регулярно скакали из города в город, доставляя кучно весточки.

И это на фоне увеличившегося количества коробейников, сбитенщиков, мелких мастеровых и их помощников, строительных артелей, прибывших из других городов. Повсюду был слышен стук топоров, пахло деревом, скрипели колеса с привезённой слюдой, досками, известью, мелом, гипсом, мхом, брусчаткой… Город преображался, но пока это происходило наспех, по необходимости.

Не успели горожане удивиться появлению огромного количества нового транспорта на своих улочках, как в небо взлетел воздушный шар с корзиной и человеком внутри неё. В колокола тогда целый день били, а священники говорили, что человек стремится к Богу. И пусть на воздушном шаре его не достичь, но творить и развиваться нужно.

Дуня много в тот день выслушала хороших проповедей о том, к чему все должны стремиться. Под их влиянием она вместе с княжичем организовала создание новостного листка.

С тех пор этот листок стал вестником княжьих дел. Благодаря ему люди узнали о создании новых приказов, о появлении в городе ночной стражи, пожарной службы, графике приёма почты гонцами, введении честных людей в счётные службы князя…

А ведь всё это новые рабочие места, новые частные дома, приказные избы и… вновь новые рабочие места. 

— Боярышня Евдокия? — окликнул Дуню церковный служка, когда её бричка выезжала с казначейского двора. 

Полученные у казначея мешочки с деньгами были плотно уложены в сумку-короб, где ранее лежали поделки, и сумка покоилась в ногах боярышни. Услышав, что её зовут, Дуня невольно расправила сарафан, прикрывая богатство и хмуро посмотрела на того, кто её окликнул.

— Тебя ждет владыко Феодосий. Следуй за мной, я провожу, — безапелляционно потребовал служка.

Дорогие мои, история Дуняши продолжается. Спасибо, что дождались! Занимайте удобные кресла, запасайтесь вкусняшками, мы вновь отправляемся в прошлое. 

Я немного не дописала книгу, но допишу в процессе выкладки. Однако, уже сейчас могу точно сказать, что будет четвертая книга.

Напоминаю, что в конце второй книги мы быстро проскочили пару лет и встретили юношу в Кремле. Сейчас весна, а осенью Маша собирается выйти замуж. Нашей Дуняше идет тринадцатый год. Совсем взрослая 😊)

Подписка. Выход новых глав в пт, сб, вс. Объем книги около 500тыс знаков (это +-300стр)

— Тебя ждет владыко Феодосий. Следуй за мной, я провожу.

Дуня нахмурилась, услышав, что бывшего владыку назвали владыкой, как будто он не снимал с себя сан. Это звучало провокационно и враждебно по отношению к действующему владыке Филиппу. Она укоризненно покачала головой, но глупый посланник лишь выше задрал подбородок.

А ведь нынешний глава московской церкви Филипп весьма благожелательно относился к своему предшественнику. Так зачем же искусственно создавать нелюбие между ними из-за провокационного титулования?

Но как бы то ни было, всё равно, как же не вовремя её позвали! Прямо хоть разорвись пополам, чтобы довезти деньги до дома — и старца Феодосия не обидеть небрежением.

А служка высокомерно посматривал на неё, противненько кривя губы, видя, что она медлит.

«Вот ведь спесивый дурак! — невольно подумалось о нём боярышне. — Или ловкий кляузник, раз пробился в услужение к старцу Феодосию?»

Дуня была ещё маленькой, когда владыку Феодосия заставили уйти с поста. Он наивно затеял пройтись метлой грамотности по церковным рядам и убрать всех тех, кто выкупил за деньги себе приход. К сожалению, Феодосий не учёл, что таких оказалось большинство и смели его, а не он их.

Об этом Дуняша узнала несколько лет назад в монастыре от бабушки Аграфены. Тогда маленькая боярышня ещё не знала, что найдёт его спустя время, чтобы изложить идею о повсеместном открытии церковных школ с лекарнями.

Он не прогнал её. Наоборот, благожелательно выслушал и велел записать, как, по её мнению, должно быть всё устроено.  От него Дуня узнала, что борьба за грамотность внутри церкви продолжается, и ведёт её уже нынешний владыко, несмотря на то, что, занимая пост, он обещал избирателям жить по старине.

Он честно пытался никого не тревожить, соблюдая уговор. Но! Но мир начал меняться слишком стремительно, и стало невозможно делать вид, что ничего не происходит без умаления достоинства православия.

Поводом к действию послужило хвастливое заявление Франции о создании первой в мире типографии. Но на Руси уже вовсю работала типография в женском монастыре!

Под руководством игуменьи Анастасии печатались не только церковные книги, а собственные жизнеописания, наставления по рукоделию, поучающие детские сказания. А потом княжич начал своими силами печатать новостной листок, и Филипп точно знал, что вскоре откроются новые печатные мастерские в крупнейших монастырях Московского княжества.

Так с чего вдруг честь и хвала Франции? Только потому, что никто ничего не знает о Московском княжестве?

Филипп громко заявил иноземным монархам о достижениях Руси через посольства, приставив к ним своим людей. Князь поддержал его, как глава государства. И стали разноситься вести по всему миру, одна другой интересней.

Выбранные Филиппом священнослужители рассказывали о мастерской Кошкина-Ноги, в которой воссоздавались древнегреческие механизмы, двигающиеся без лошадиной тяги! С гордостью поведали о поднявшемся в небо шаре, нагретом горячим воздухом! Обозначили свою позицию по отношению к желанию человека развиваться и быть ближе к Богу.

Они же рассказали о возвращенных в строй воинах, получивших искусственные руки, ноги.  Через их уста доносилось до паствы, что созидающий человек угоден Богу, и если новинки помогают вернуть человека к полноценной жизни, то это добро.

Или взять те же турниры. Запретить? Пойти против княгини и народа? Вновь стать посмешищем, как при гонении на скоморохов? Филипп пошёл дальше, он придал турнирам идею развития тела и укрепления духа. За это папа римский усомнился в его здравомыслии, но Филипп лишь убедился, что всё делает правильно. Никогда ещё народ и церковь не были так едины!

 Но это всё мелочи на фоне отказа церкви лезть в дела князя и того, что монастыри начали избавляться от дареных им земель. А потому что своих дел вдруг оказалось много, очень много!

И как при всём этом можно делать вид, что жизнь течёт по старине?

Но упёртых всё равно хватало, и Филипп повторил бы судьбу своего предшественника, если бы у изгнанного Феодосия не остались друзья.

Они не успели защитить его, но стали соратниками Филиппу, как и бывший владыка старец Феодосий. И чем громче кричали те, кто хотел больше власти и денег, хотел подмять княжество с князем под себя, тем крепче сплачивались те, кто ставил душевное выше телесного. А идеи боярышни Евдокии об открытии школ и лекарен под патронажем церкви показались весьма полезными.

Дуне пришлось выбраться из брички, оставляя серебро под охраной боевых, и в сопровождении Григория последовать за посланцем старца Феодосия. Гордо вышагивающий служка повёл её к Чудову монастырю, располагающемуся на территории Кремля.

— Жди здесь, — велел он ей, а сам поспешил внутрь.

Дуня проводила его взглядом и присела на скамью, вытянув ноги. Следовавший за ней Гришаня огляделся и одобрительно поцокал языком:

— А хорошо здесь стало!

— Угу, — лениво согласилась боярышня, прервав раздумья о том, стоит ли говорить старцу, как опрометчиво, если не сказать подозрительно, вёл себя служка.

А облагороженная территория возле Чудова монастыря ей тоже нравилась.

 Сто лет назад митрополита Алексия вызвали в Золотую Орду лечить ханшу от глазной болезни. От него требовали чуда, и он это чудо совершил. В благодарность хан подарил кусочек земли, принадлежавший в Кремле его послу. Алексий принял дар и заложил монастырь. Сорок лет назад здание обрушилось, но возвели новое, а в прошлом году замостили дорожки, посадили деревца в ряд и поставили скамеечки.

Этому украшательству поспособствовала лично Дуня. А уж как все кричали, говоря, что некому будет сидеть на скамьях на улице, но поставили, и люди с удовольствием присаживаются в хорошую погоду и смотрят на небо.

— О чём думаешь, девица?

Дуняша подскочила, поклонилась отцу Феодосию, с благодарностью приняла благословение. Чинов его лишили, но бывший владыка оставался монахом.

— Обо всём и ни о чём, — с улыбкой ответила она.

— Присядь, разговор у нас будет долгим.

Боярышня подождала, чтобы старец первым опустился на скамью и только потом присела на краешек.

— Труд твой по медицине считаю важным, и все записи отослал к игуменье Анастасии, чтобы в её типографии напечатали полсотни пособий.

— Мало. Надо бы тысячу.

— Эк, ты… — изумленно крякнул Феодосий.

— Я объясню, — заторопилась Дуня. — Если начинать учить послушниц и послушников медицине, то каждому потребуется этот учебник и лучше бы, чтобы он остался у будущих лекарей. В него они смогут вносить пометки, сразу же правильно разнося их по темам. Вот и посчитайте, сколько у нас монастырей, где откроются учебные группы по медицине.

— Да не так уж много, — вздохнул Феодосий.

— И всё же, — не стала спорить Дуня. — Помимо этого по два-три учебника в любом случае надо раздать остальным монастырям княжества и в приходы отослать. Вдруг там кто-то увлечётся и попробует самостоятельно учиться. А так, считайте, каждый год в группы будут набирать новеньких и всем им надо дать по пособию. За год-другой всё раздадим, а потом хорошо бы взять в печать дополненное пособие и всех учеников созвать на обмен опытом.

— Красиво и ладно ты говоришь, — вздохнул старец. — Хватило бы сил всё сделать. Я с твоими идеями ожил, но годы берут своё.

— Я всё понимаю, — сочувствующе произнесла Дуня. — Но ведь Владыко Филипп продолжит идею создания лечебниц при монастырях? Мы же говорили, что это первый шаг, а следующим будет открытие церковью лечебниц в городах.

Феодосий тяжело вздохнул и промокнул по-старчески слезящиеся глаза. Он недавно узнал, что главе московской церкви Филиппу осталось недолго жить.

Как ни удивительно, но Феодосий первым забил тревогу, что их митрополит серьёзно болен. Болен, но никому ничего не говорит.

Позвали травников, следом пригласили лекарку Катерину, а она как кошка расшипелась, узнав, что Филипп носит под одеждой вериги. То тайна великая была, а она прознала на осмотре и давай выговаривать ему. Но сердилась она больше от безысходности. Вылечить его она не в силах, а от снятия боли он отказался наотрез.

Так что дел задумано много, а глава церкви и главный соратник всего нового медленно умирает.

Кого выберут следующим митрополитом? Нельзя, чтобы преемник похоронил начавшиеся преобразования. Но о роящихся сомнениях в церковных верхах знать Евдокии не след, а потому Феодосий строго осадил её:

— То не тебе думать. Вот приняла бы постриг, тогда…

— Не готова, — надулась Дуня и обиженно отвернулась.

Об этом уже был разговор. Её за ближайшие десять лет продвинули бы на место настоятельницы или скорее всего дед взял бы и построил монастырь, который она возглавила бы.

Доронины не стали богатеями, но многие вложились бы в строительство. Вклады землями ныне строго запрещены, а подарки… как-то мелко, другое дело строить! Так что Дуня быстро стала бы самой молодой настоятельницей, но не хотела.

Старец осуждающе покачал головой, но настаивать не стал. Они ещё при первой встрече договорились не терять время на лишние слова и говорить только по делу.

— Читал я твои записи об обустройстве церковных школ для мирян. Сделать сие невозможно.

— А надо, — Дуня повернулась к нему и посмотрела в глаза.

— Надо, — согласился Феодосий.

— Не только людям, но и церкви, — попыталась надавить на него. — Я всё расписала об уважении, правильности взглядов, способности противостоять ереси.

Феодосий раздраженно поморщился. Он всё понимал и побольше боярышни, да только как признаешься ей, что грамотные священники в основном греки и учить они будут греческому. Замкнутый круг. Проповеди на греческом, учеба опять же будет завязана на этом же языке… а кому это надо?

— Пришлым нельзя отдавать детей на учебу. Хватит уже… — неожиданно резко произнес Феодосий.

Дуня непонимающе посмотрела на него. От неё ускользнула цепь рассуждений бывшего владыки. Но она всё же осторожно предложила:

— Начать обучение с одной группы, продвинуть лучших учеников, чтобы впоследствии они сами стали учителями. И такоже дальше поступать.

— На всех приходы не откроешь.

— А зачем из всех учителей делать священников? — искренне удивилась она. — Можно же нанимать их.

— Нанимать — значит платить!

Дуня резко выдохнула и возмущенно всплеснула руками, всем своим видом показывая осуждение, но промолчала.

— Ох и остра ты на язык, — усмехнулся старец, наблюдая за изменениями боярышни, а она забавно захлопала ресничками, но быстро поняла, что над ней подтрунивают.

— И всё же учить людей необходимо, — вернулась к болезненной для обоих теме Дуня. — И делать это надо организованно и повсеместно. Жизнь людей коротка и трудна, деды не успевают научить детей жить. Мастерство худо-бедно передают, а вот рассказать обо всех жизненных перипетиях не получается. Да и не умеют. Говорят что-то от случая к случаю, а мы потом удивляемся, как проходимцам удаётся обманывать людей, заставляя верить во всякую чушь. Горько видеть, как теряются взрослые жены и мужи, когда сталкиваются с бедой и даже не представляют, какие есть способы выхода из неё. Всё, что они делают, это начинают усерднее молиться.

— Дунька, — предостерегающе окликнул её Феодосий.

— Что Дунька? Сначала истово молятся, требуя помощи от бога, а потом разочаровываются во всем и идут вразнос.

Старец сердито поджал губы, но не разразился гневной тирадой, а устало произнес:

— Да что ты мне объясняешь? Уж поболе тебя пожил и видел, как из-за неурожая всё бросают и идут в город просить милостыню. Раньше каждый малец мог в лесу прожить! Знал, чем вооружиться, как еду добыть, а что теперь?

Вот тут Дуня тактично промолчала, что в этом как раз виновата церковь. Так хорошо боролись с язычеством, так отваживали людей от леса, что сейчас народ побаивается в него ходить. Для многих лес стал чужим и страшным. Охотники, рыбаки и травники держатся наособицу, секретами своими не делятся, а вокруг них уплотняется ареол таинственности.

Боярышня и бывший владыко ещё немного посидели, помолчали. Стар и млад, они на удивление хорошо понимали друг друга. Жаль, что так поздно встретились, но если бы раньше… Он улыбнулся, взглянув на боярышню. Она и сейчас ещё очень юна, а раньше совсем малышкой была. И всё-таки чувствуется в ней божественное предначертание. Кому дано зреть невидимое — уже поняли.

— Значит, школы? — вернулся он к их спору.

Дуня встрепенулась. Она понимала, что Феодосий вновь и вновь обдумывает поставленные перед ними задачи, ища выход для скорейшего решения.

— На это нельзя жалеть денег, — быстро поддакнула она.

Феодосий покивал:

— Вот что, отроковица, с этим без тебя управимся, — хмыкнул он, — а ты езжай-ка с боярыней Евпраксией в Новгород.

— А?

— С князем я поговорю, а он утрясет всё с твоим дедом и отцом.

— Но…

— Цыц! Наклони голову, благословлю.

— Да как же…

— Ох и нравна ты! Делай, что говорю!

Феодосий благословил ничего не понимающую Дуню и долго смотрел вслед, наблюдая, как она уходит, обиженно оглядываясь. Не чует божья душа, что затеяла немыслимые по масштабу перемены. У него, бывалого и битого, дух захватывает их обсуждать, а уж думать о том, к чему они приведут, страшно подумать, а ей всё нипочём. Небось уже новые грандиозные планы выдумывает!

Дуня ничего такого не намерена была выдумывать, потому что всё уже было на стадии детализации и готовилось передаться деду на рассмотрение. Она была рада, что организацию школ и лекарен удалось спихнуть на церковь и уж точно больше не собиралась лезть с советами по этому поводу, поэтому не поняла, зачем её отсылают в Новгород! У неё дел невпроворот и ехать никуда не хотелось.  Теперь-то, когда в руках были собственные капиталы, на которые не претендовала семья, можно было развернуться!

 Мысли о набитой серебром сумке, коя была равна двухгодичному жалованию деда, погнали её к оставленной под охраной бричке.

Уже дома, обласкав взглядом каждую монетку, сложенную в столбик, Дуня выдохнула. В конце концов можно по дороге в Новгород подумать о строительстве новой слободы, а поездку использовать в своих целях.

Озадачившись вопросом, какие у неё могут цели в Новгороде, боярышня вышла во двор. На улице было по-весеннему тепло. Устроившись на прогретой солнышком лавочке, Дуня довольно щурилась и смотрела, как Гришаня гоняет новиков. Под взглядами дедовых боевых холопов юноши старательно выполняли требуемое, надеясь получить похвалу.

Вскоре во двор выбежал Дунин брат и начал хвастать перед Гришкиными новиками ловкой стрельбой из лука. Лучник из боярича получился знатный.

Наблюдая за воинами, за примостившемся на корточках у стены конюхе, гладящего заматеревшего Пушка за ушком, за снующими по двору девицами, на Дуню снизошло спокойствие и умиротворение. Все люди их семьи добротно одеты, сыты, любят добродушно позубоскалить и спокойно выполняют свои обязанности. Никто ни на кого не кричит, не стоит над душой.

Стайка малышей оккупировала качели, поставленные для них возле чёрного хода, и шумно галдела, деля очередь качаться на них. Две девочки-крохи с важным видом сидели за детским столиком и играли в дочки-матери, разливая воду по игрушечным кружкам.

Из кухни доносились возбужденные голоса ребят постарше. Они вернулись с учебы у мастеров и рассказывали Василисе, чему научились сегодня.

И тут Дунин взгляд зацепился за прячущегося за распахнутой дверью маленького Олежку.  Он жадно следил за тем, как Григорий занимался с новиками.

Дуня не стала его окликать, а тихо понаблюдала за ним. Ключница недавно жаловалась, что у Олежки не заладилась учеба у мастеров.

С недавних пор Доронины решили, что научат ремеслу всех своих дворовых ребят. Мальчишки старались, понимая, что вместо чёрной работы смогут заниматься делом, как Митька или Аксинья. А вот у Олежки учеба не пошла впрок. Уже два мастера наотрез отказались от него, твердя, что мальчишка ни на что не способен. Это было странно, потому что дома все считали его смышлёным.

И сейчас, наблюдая за ним, Дуня сообразила, что у маленького хитреца есть собственные планы на своё будущее. Она перевела взгляд на Григория и непроизвольно нахмурилась: её верный охранник до сих пор не женился, но женки часто о нём сплетничают и при этом краснеют.

Тут Дуня пригляделась к затаившемуся Олежке, потом вернула взгляд на Гришаню, увидела сходство между ними, и сквозь зубы шумно выдохнула, пробормотав:

— Вот ведь поганец!

Дуне стало стыдно, что она раньше не попеняла своему защитнику на его загулы. Хотя как бы она ему об этом сказала? Не так всё просто во внутренних взаимоотношениях между дворовыми.

Тут Дуня обратила внимание, что мальчонка заметил её интерес к нему и застыл сусликом, не зная, что делать.  Видно, испугался, что она осердилась на него.

— Олежка, иди-ка сюда, — позвала, постукивая ладонью по скамейке.

Он подбежал, с беспокойством оглядываясь на Григория. Тот приостановил тренировку, проводил мальчишку цепким взглядом, но когда увидел, что боярышня встретила его улыбкой и заговорила о чём-то, то отвернулся и продолжил гонять новиков.

— Будь добр, — ласково обратилась к Олежке Евдокия Вячеславна, — посчитай мне, сколько ворон сидит на том дереве, а то что-то солнышко в глаза слепит, и я не вижу.

Мальчик приосанился и начал считать.

— Хорошо, очень хорошо! — обрадовалась она.

Олежка с удивлением распахнул глаза, боясь поверить, что боярышня радуется его успехам. Мамка-то считала блажью его старания и жалела его, прося не забивать голову глупостями, а он перечил, и от того страдал.

— А скажи мне, за сколько можно продать дюжину пирогов?

— Это смотря с чем, — начал рассуждать Олежка.

— Ну-ка, ну-ка, расскажи, — подбодрила его Дуня.

Они долго беседовали, не обращая внимания на недоумённые взгляды остальных. Пару раз заливисто рассмеялись, чем привлекли самых маленьких, но те не решились подойти. Иногда боярышня собирала их и играла вместе с ними. Это было весело, и малыши потом подолгу вспоминали их игры, надеясь повторить, но взрослые велели не надоедать ей.

— Так кем же ты хочешь стать? — под конец спросила Олежку боярышня и мальчик, не задумываясь ответил:

— Боевым холопом, как… — он осёкся и сжал кулачки.

— Похвально, — улыбнулась Дуня, сделав вид, что не заметила брошенного в сторону Григория взгляда, — каждый муж должен уметь защитить себя и своих близких.

Олежка важно кивнул. Дуня какое-то время ещё посидела, удерживая подле себя мальчика. Она не понимала, почему Григорий не признаёт этого умного малыша. Но это его дело.

Боярышня уже догадалась, что мальчик намеренно не учится ремеслу, надеясь занять место тех новиков, которых натаскивал его отец. Он просто хотел быть рядом, получить признание и заслужить одобрение — вот и весь его секрет нерадивости у мастеров! Но ведь додумался, выстроил целый план, а сам тайком научился считать. И это всего лишь в шесть лет!

— Олежа, мне очень нужен помощник, — наклонившись поближе к ребёнку, заговорщицки произнесла боярышня, — тебе необходимо продолжить учебу и знать столько же, сколько знает мой дед.

Мальчишка потрясенно раскрыл рот, но спохватился и сдавленно признался:

— Я не смогу. Боярин очень умный.

— Когда-то и он был ребёнком, — улыбнулась Дуня и поднялась. — Пойду переговорю насчёт тебя с ним, — пояснила она ему как взрослому. — Попрошу приставить тебя пока к брату, чтобы ты учился вместе с ним.

 Не откладывая, она направилась просить деда за Олежку. Пусть Ванюшкин дядька и сам Ванятка учат его всему. Ведь дед жаловался, что в доме не хватает сметливых и активных людей.

— О нашем разговоре пока никому не говори, — велела Дуня уже в дверях, и мальчишка тут же поцеловал крестик.
А она вновь улыбнулась. Олежка хотел было улыбнуться в ответ, но побоялся показаться несерьёзным, поэтому приложил руку к груди и со всей возможной солидностью склонил голову. 

— Ну и куда она опять влезла? — вопрошала разгневанная Милослава у свёкра, как раз в тот момент, когда дочь вышла во двор посидеть на скамеечке. — Что значит «поедет в Новгород»? Неужто Кошкиной больше некого взять с собой? Зачем им вообще туда ехать?

— Погодь, не шуми, — отмахнулся от неё Еремей, подавая знак ключнице, чтобы та отогнала подслушивающих девок. — А ты присядь, — повел он подбородком на скамью.

— Всех разогнала, батюшка, — отчиталась Василиса и встала в уголочке, сложив руки на животе и строго поджимая губы.

Еремей одобрительно кивнул и сурово посмотрел на невестку:

— Начнем с того, что выполнить княжеское поручение — это почётно.

— Да разве я спорю, — возмутилась боярыня, — но малА наша Дуня для поручений! Вот Машенька уже могла бы…

— Ох, Милослава, вроде не дура ты, но иногда сильно сомневаюсь в этом.

Невестка обиженно сверкнула глазами, переглянулась с насупившейся ключницей и обе они выжидающе уставились на боярина-батюшку.

— Так, уже лучше, — усмехнулся их гляделкам Еремей. — Молчишь и слушаешь, значит, есть у тебя какое-никакое соображение. Машка у нас невеста, и этим всё сказано.

Милослава вспыхнула, но промолчала. Прав свекор, нечего Машеньке по чужим домам шастать. Но Дуняшку-то куда гонят?

Еремей задумчиво пошлёпал губами, сомневаясь, что именно можно сказать невестке.

Их Дунька оказалась не так проста и вела двойную жизнь! Вот так-то!

У всех на виду были её дела с княжичем и молодым Кошкиным, а тайно она вела разговоры и переписку с церковниками!

 Когда князь поведал Еремею об этом, то первая мысль была о том, когда внучка успела бы?

 Второй мыслью было, чего она могла написать верховным иерархам, и кто её будет слушать?

А от третьей пробил холодный пот, потому что только Дунька и могла всё успеть, да заставить себя слушать.

Князь не отрывал взгляда от Еремея и наблюдал за тем, как менялось лицо его думного дьяка, и когда тот сдавленным голосом спросил, чем на этот раз отличилась его кровиночка, поведал о школах и лекарских домах под патронажем церкви.

Еремей выдохнул. Конечно, не следовало Дуне замахиваться на то, что обычно делали княгини, но у Марии Борисовны без этого полно дел.

Да и разве плохо наставлять деток и покровительствовать лекарям?

 И кому, как не попам, приглядывать за этим?

Конечно, не по Дунькиному возрасту этим заниматься, но благое дело она затеяла! Молодец, егоза. А может, Мария Борисовна обиделась?

 И тут князь прищурился и сказал, что Еремей ничего не понял. Внучка не одну-две школы открыть собирается и не один лекарский дом, а сотни, и по всему княжеству. За этим к бывшему владыке церкви обратилась, а он выслушал её и развел бурную деятельность.

И у князя один единственный вопрос: почему она к изгнаннику Феодосию обратилась, а не к нему, своему любимому и многоуважаемому князю?

Еремей в этот момент хотел сглотнуть, но в горле пересохло и он подавился. А обиженный князь продолжал вопрошать:

— Если Евдокия додумалась до того, какое значение имеет обучение отроков, а она додумалась, и об этом подробно расписала Феодосию, то почему отдала такой мощный инструмент воздействия в руки церкви?

Боярин постарался сделаться незаметным, но князь ткнул в него перстом:

— Не она ли ратовала за то, что в княжестве князь всему голова, а не попы?

Еремею нечего было ответить, а Иван Васильевич гневался: недобро щурился, играл желваками, губы кривил. И быть беде, но, видно, князь успел уже со всех сторон обдумать Дунин проступок, потому вдруг его лицо разгладилось, и он намного спокойнее добавил, что понимает её мотивы и видит положительные моменты в устроение школ и лекарских домов церковью.

Обалдевший от всего услышанного Еремей бросился благодарить князя, но тот добавил, что теперь враги Феодосия стали и её врагами.

И вот тут дьяку всё-таки сильно поплохело.

Если Феодосия в своё время заставили сложить с себя владычество, то Дуньку сотрут в порошок! И не потому, что посчитают опасной. Она кто? Мошка! Назойливая, но мошка. Да и идея уже была озвучена, услышана теми, кому надо, и подхвачена, но, чтобы другим не повадно было, сотрут и по ветру развеют дуреху!

Князь дал время ужаснуться Еремею и подумать, где и как дьяк сможет спрятать внучку, а потом предложил отправить её в Новгород.

Он сказал, что у боярыни Кошкиной будет поручение отвезти подарки новгородскому князю Михаилу Олельковичу и заодно удостовериться, что посадники действительно подписали с Великим Литовско-польским князем Казимиром договор о том, что Новгород идёт под его руку и отныне они вместе будут противостоять Москве.

— Как подписали? — изумился Еремей, позабыв даже о внучке. — Не можно это! То русские земли! — выкрикнул Доронин, грозя кулаком, но тут же постарался взять себя в руки.

Однако новость была для него слишком ошеломляющей, и думный дьяк растерянно произнес:

 — Казимир же с твоим отцом заключил вечный мир! Мы ж границы по тому договору сколько лет блюдём, веря, что он не влезет в наши дела с Новгородом!

Иван Васильевич лишь криво усмехнулся и Еремею оставалось только дивиться, как мало стоит слово Великого князя Литовско-польского. Дунька обязательно пошутила бы, что Казимир настоящий хозяин своего слова: когда хочет — даёт, когда хочет — забирает.

Весь в сомнениях возвращался домой Еремей. А теперь сидел, думая, как сказать невестке, что их Дунька вляпалась в неприятности, и надо бы ей побыть подалее от Москвы и попов… или лучше сказать, что ей поручено важное дело и пусть гордится этим?

Милослава всем разболтает, что князь высоко ценит её дочь и благоволит ей.

Пусть всем трещит, что князь видит в Евдокии опору сыну и княжеству!

 Женщины раздуют эту тему до невиданных объёмов, и может, недруги лишний раз подумают, прежде чем связываться с Дорониными?

 Беспокойство приотпустило Еремея и он благосклоннее посмотрел на Милославу. 

— Вот, значит, — многозначительно повторил он, — посылают нашу Дуню с Кошкиной, чтобы они вручили дары младшему Олельковичу от нашего князя, и Дуня привыкала… — Еремей запнулся, не сообразив, к чему внучке надо привыкать. Думал сказать, чтоб привыкала с князьями общаться, но это не про неё. Боярин нахмурил брови и со значением повторил:

— … привыкала, значит.

— Привыкала? — насторожилась боярыня. — К чему? К поездкам? Неужто ей уготовано как мужу моему мотаться по городам и княжествам? — воскликнула боярыня, готовясь по-бабьи завыть.

Еремей не ожидал, что невестка вывернет всё на свой лад. Глупая курица! Всё бы ей на насесте сидеть, да цыплят беречь! Дочь у неё другого полёта птичка, а невдомёк ей!..  

— Ты не рада, что ль? Дуньку к делу государственной важности приспособили, честь оказали, а ты квохчешь...

— Чего ж мне радоваться? Или думаешь, я не знаю, что князь войной идёт на Новгород?

— Когда он ещё туда доберется, — мрачно буркнул Еремей, удивляясь осведомленности невестки и мысленно переименовывая её в гусыню.

Вот отойдет он сердцем и вернет ей именование лебедушки, а сейчас будет уткой! Это ж надо: князь ещё Думу не собирал по этому поводу, а народ уже всё знает и решил.

Милослава сердито смотрела на свекра. Ей не нравилось, что он спокоен и даже доволен. Неужели боярин не понимает, что Дуняшку нельзя оставлять без пригляда? Она обязательно наворотит дел, а если удержится, то обязательно ляпнет такое, что дела сами наворотятся.

Или батюшка Еремей забыл о внучкином выступлении перед купчихами в монастырской лавке, когда туда привезли «райские яблочки»? Не постеснялась ведь на лавку залезть и ораторствовать по всем правилам риторики!

Потом по всему городу женщины готовили сладости, соперничали в выборе лучших и открыли на торгу свой сладкий ряд. Вроде бы ничего необычного, но Дунька умудрилась заработать на всей этой суете и втянуть в судейство ближних боярынь княгини.

А чего стоит недавний тайный новостной листок от кота-Говоруна? Всего-то Машин Пушок поорал немного во дворе, не давая спать всей улице, а через пару дней люди читали кошачьи сплетни.

Кот сообщил народу о подсмотренном им нижнем белье для «пышных кошечек» и где его можно заказать. В этом же листке были высказаны сомнения о качестве мяса в пирогах на Даниловском рынке, разоблачалась ночная стража, пропускающая за взятки всяких проходимцев. Там же выдавались сведения о снах любимого всеми великого князя, которому якобы грезится большая площадка со множеством качелей! И изюминкой кошачьих сплетен стал укор отцу Варфоломею в его любви к сладким наливочкам.

И ведь Дунька не признаётся, что всё это её рук дело, а народ улыбается, верит, что она не причём, но почему-то у Милославы спрашивают, когда следующие сплетни будут от всеведущего котика.

Боярыня набрала в грудь воздуха и выпалила:

— Вот обидится Дунька в твоём Новгороде на кого-нибудь, и всё с ног на голову поставит! Помяни моё слово!

— Всё сказала? — рыкнул Еремей.

Невестка обиженно отвернулась, но, к её удивлению, свекор не стал сердиться, а лишь тяжко вздохнул и Милославе стало жалко его. Теперь ей подумалось, что будь его воля, никуда бы он Дуняшку не отпустил, но раз сидит тут и говорит, что ей надо ехать, то значит, некуда было деваться… Да и прав он: князь оказал честь, выбрав дочь в сопровождающих Кошкину.

— Так что же, Евпраксия Елизаровна погостит у Михаила Олельковича и уедет? — уточнила Милослава.

— Вручит подарки и вернётся домой, — подтвердил Еремей.

— А Дуня при ней, значит?

— Сказано же, — буркнул он.

Невестка смотрела на него, смотрела, а потом к чему-то напомнила про вольности новгородские.

— Вот пусть наша Дуня посмотрит, что за вольности там, — отмахнулся Еремей, радуясь, что Милослава не стала лезть дальше с расспросами и мотать душу беспокойством о внучке.

— Это князь так сказал? — влезла ключница.

Еремей посмотрел на неё: мол, ты-то куда лезешь, но решил не связываться с бабьём и ответил шуткой:

— Вижу, говорит, тесновато Евдокиюшке в Москве! Пусть в Новгороде плечики свои расправит.

— Ох, боязно мне, — Милослава прижала руки к груди. — Не усидит Дунька за боярыней, обязательно вылезет со своей инициативой!

—  Не каркала бы ты! — посоветовал ей Еремей, собираясь прекратить затянувшийся разговор, но Милослава неожиданно вскинулась:

— Вы там с князем совсем того! — она покрутила кистями возле головы, на что-то намекая опешившему свекру. — Никого не жалеете!

Он нахмурился, пытаясь догадаться кого должно жалеть, а потом дошло и он облегченно выдохнул.

— Да чего им будет? Новгородцы ко всему привычные! — небрежно бросил он. — Нашла кого жалеть!

Но невестка одарила его гневным взглядом, да ещё кулаки сжала, а ключница вдруг налетела на него коршуном и давай лупить по спине зажатым в руке рушником, еле успел прикрыться. Переждал особо ярый порыв взбешенной бабы и взревел:

— Ах ты, злыдня! Сдурела? Кормильца свого лупить?!

— Боярыня тебе, ироду бессердечному, про свою кровиночку говорит, что не жалеете вы с князем её, а ты о долбежниках думаешь! — выплюнула ему в лицо Василиса и обмякнув, плюхнулась на скамью, завыв и закрывая лицо злосчастным рушником.

— А-а, ну так я… Ц-ц! — Еремей раздосадовано цокнул языком и отвернулся. 

Нехорошо получилось. Но бабы-то — чисто звери! Особливо Васька. Не нашелся в её молодости молодец, что объездил бы, вот и бесится на старости лет, а Еремею муки из-за неё терпеть. Он тяжко вздохнул, перекрестился, надеясь, что всё зачтется ему.

В горнице стало тихо. Посидели, думая о Дуне, повздыхали. Никакого порядка в головах, когда думы о ней текут. Никогда не поймешь, радоваться надо или огорчаться, ратовать или прятаться.

— А мне можно с Дусей поехать? — раздался звонкий Мотин голос.

— Да куда ж она без тебя? —  буркнула Василиса и боярин с боярыней согласно кивнули.

***

Гаврила бродил по Москве, слушая разговоры горожан и надеясь случайно встретить боярышню Евдокию. Ух, как он ругал себя, когда сообразил, что не дал понять девчонке, что его отец Афанасий Злато, а мачеха Светлана.

Ходил за боярышней, делал всё, что она говорила — и ничего не видел, окромя её, а потом вдруг оказалось, что больше нету у него никаких дел в Кремле. Всё сделано и никому ничего подносить не пришлось!

Гаврила подумал было, что боярышня Евдокия узнала его, поэтому помогла, но быстро сообразил, что ошибся и окончательно растерялся. Надо было завести разговор, обсказать о жизни мачехи и сестрёнки. Боярышне это интересно бы стало, а он словно онемел. Теперь увидеть бы, объяснить, что он не чужой…

— Чего только не продают нынче, — вырвал Гаврилу из дум его дядька. — На рынке бабу видел, которая сторонним мужам портки шьёт. Срам какой! Неужто пред нею раздеваются?

— Если вдовая, так может и ничё, — нейтрально ответил боярич.

— Ничё хорошего! — упёрся дядька и вопросительно посмотрел на своего подопечного. 

Вчера парню повезло и его без очередей вписали в книгу, так он всё одно весь оставшийся день шастал по Кремлю, выискивая нечаянную помощницу. И ведь знает, кто такая, так пойди к дому, объявись, поклонись! Но нет! Нынче молодежь простых путей не ищет. Невольно взгляд пестуна поднялся вверх, и рука сама потянулась перекреститься. 

— Люди, чегось это деется? — просипел он. — В небе знамение… — чуть громче получилось сказать. — Смотрите, православные… там… там… не пойму, чё там…

Люди смотрели на него, прислушивались к его бормотанию, а когда кто-то разобрал, то начались смешки:

— О, деревня! — радостно раздалось с разных сторон. — Откуда такого дикого к нам принесло?

— Нежто за Москвой не умеют облака взбивать и подвешивать корзины к ним? — загоготал какой-то шутник

— Какие облака? — не поняв, переспросил Гаврилин дядька.

— Знамо какие, самые пушистые! — разошёлся шутник. — Вон маковки наших церквей видал? Золотом сияют, так мы подманиваем нужные нам облака и того этого… взбиваем, да корзинки со смелыми людишками подвешиваем!

— Чего городишь? — осадил насмешника молодой мастеровой. — Не слушай этого балабола воин. То не облака, а стая лебедей. Просто они высоко и тебе кажутся облаком. Вот опустятся на землю, начнут шуметь, сразу увидишь, что…

— Что это гуси! — выкрикнул другой горожанин и все вместе заржали.

— А ну пошли вон! — погрозил зубоскалам Гаврила, отгоняя их от дядьки Бориса и строго спрашивая его: — Чего уши развесил? Нешто не слышал, как мачеха Светлана рассказывала, что в Москве теперь воздушный шар поднимают, а вместе с ним человека?

— Зачем?

Гаврила пожал плечами и мечтательно произнёс:

— Интересно в выси подняться…

Дядька сплюнул:

— Слушай, боярич, долго мы ещё подковы лошадям стаптывать будем? Нас в доме Матвея Соловья уж заждались. Вчера ты не посидел с батюшкиными другами, сегодня без толку пропадаешь.

— Они там меды пьют, а я не люблю.

— Эх, кто бы мне налил чарочку, — мечтательно протянул Бориска. — Но знакомства завести надо, — строго добавил он. — В походе без товарищей пропадешь. Нас с тобой раз-два и обчелся, потому в товарищество вступить надобно.

Гаврила согласно кивнул и нехотя повернул коня обратно, поглаживая его по шее. Отцу боевого коня подарил сам князь в награду за поиски золотоносного рудника, а отец передал Буяна ему. Вот Гаврила и красуется сейчас на коне, надеясь прихвастнуть перед боярышней, но дядька прав, надо возвращаться к служивым. У них назначен сбор старых товарищей по походам. Немного их осталось, но держатся друг друга крепко.

— Боярич, ты глянь! Не твоя ли это знакомица в чудной повозке восседает? Девчонка совсем, а люди вежливы с ней.

— Где?

— Вона катит! Холопы подле неё больно злые. Вишь, как зыркают?

Гаврила встрепенулся, думал нагнать, но испугался.

«Что он ей скажет? А вдруг она забыла его и подумает, что он пристаёт к ней?»

— Ну, чего? Догоняем? — азартно спросил пестун.

Боярич стиснул зубы и отрицательно мотнул головой.

— Эх, — сплюнул Бориска. — Девки орлов любят, а не…

Гаврила покраснел и ожёг дядьку сердитым взглядом. Ему захотелось навсегда выбить из дядьки слово «девка», а ещё напомнить, что вчера боярышня обратила на него внимание не из-за явленной удали, а совсем даже наоборот.

 Она пришла на помощь!

 Гавриле было стыдно, что его растерянность подметила какая-то девчонка, а потом он узнал её и все рассказы мачехи об этой боярышне вдруг подтвердились. По словам Светланы Евдокия Вячеславна была необыкновенной, умной, деятельной, веселой, сильной.

Но ещё мачеха призналась, что ей всегда казалось, что мало кто понимал боярышню и временами она чувствовала её одиночество. Гаврила уже тогда слушал и мечтал, как он изгоняет одиночество из души необыкновенной отроковицы.

Он сам долгое время был одинок и прекрасно знал, как это изъедает сердце. С женитьбой отца его жизнь изменилась к лучшему и последние годы были по-настоящему счастливыми. Даже собиравшаяся умирать бабка, ожила и с большим удовольствием слушала смешные рассказы о боярышнях Дорониных.

— Едем к Матвею Соловью, — скомандовал Гаврила. — Может, он уже знает, где службу служить будем.

— Давно бы так, — обрадовался Бориска, нагло подмигивая горожанке, рассматривающей его оценивающим взглядом.
 

Дуняша не могла нарадоваться тому, что не пришлось спорить с мамой из-за серебра за бумажную мастерскую. Боярыня Милослава объявила, что дочь сама должна решить, положить ли деньги в сундук с приданым или потратить по своему разумению. Эти слова обрадовали, но одновременно Дуня почувствовала большую ответственность. Шутка ли, с умом потратить такие деньжищи! Теперь сидела, думала, считала и каждый раз получалось, что денег либо много, либо мало.

— Дуся, ты уже долго сидишь… чего случилось? — в дверь тихо поскреблась, а потом и протиснулась Мотя.

— А? Долго? — встрепенулась боярышня. — Разве?

— Дусенька, ты знаешь, что тебя с Евпраксией Елизаровной в Новгород посылают?

— Угу.

— Дуся, я с тобой еду.

— Да? Хорошо.

— А ты знаешь, что князь идёт Новгород воевать?

— Как воевать? — опешила она. — А подарки? Я же с подарками туда еду! — не в силах усидеть от такой новости, Дуня подскочила.

— Ой, Дусенька, я тебе сейчас такое расскажу! — обрадовалась Мотя и начала вываливать новости: — Новгородцы признали литовско-польского князя своим князем!

— Как? Они же через губу разговаривают с приглашёнными князьями, которые должны их защищать, а тут под руку идут? С чего бы это?

Мотя быстро кивнула и, широко раскрыв глаза, пожала плечами.

— Странно, —Дуня недоверчиво смотрела на подружку, хотя чего ей врать? — Мы, когда в Псков ездили, то проезжая по новгородским землям, слышали, что жители там были настроены на мир и ждали, когда посадники перейдут под руку нашего князя.

— А кто чёрный люд спрашивать будет? — всплеснула руками Мотя. — Их посадникам наш князь только помеха. Они же хотят жить как паны! У Казимира всякий пан сам себе владыка на своей земле и творит, что хошь. Слышала, как там крестьянам запретили от своего пана уходить? А ежели уйдет, то поймают и до смерти запорют!

— Но в Новгороде же есть московская партия…

— Ай, — недовольно отмахнулась Мотя, — что они могут? Там всё куплено Борецкой. Это ж она со своими подруженьками всё организовала! Настька, вдова Иванова и Ефимка, вдова Андрюшки Горшкова, ей во всём помогают.

— Купчихи?

— Не-е, боярыни, а Евфимия — вдова посадника, как Марфа Борецкая.

Евдокия поморщилась, услышав пренебрежительное величание уважаемых людей. Ладно бы, князь или бояре уничижительно звали чужаков, но Мотя-то? Она-то чего чванится?

— Марфа Борецкая? — повторила Дуня, пытаясь вспомнить откуда ей знакомо это имя.

— Ага. О ней разное говорят, но все сходятся в одном, что больно сильно она власть любит.

— Такое не редкость, — хмыкнула Дуня, но Мотя бойко продолжала выкладывать собранные сведения:

 — После смерти мужа она как-то подозрительно быстро начала обрастать новыми землями!

— Прямо обрастать? — с улыбкой переспросила боярышня.

— А вот не смейся! — запальчиво воскликнула подруга. — Владения Борецкой не уступают владениям владыке новгородскому и псковскому!

— Ого!

— Люди поговаривают, что нечестно те земли она купила. Были жалобщики!

— Ну, новгородцев не удивишь захватом новых территорий и превращения их в колонии, — думая о своем, вяло отозвалась Дуня.

— В том-то и дело, что жаловались другие новгородцы, которые якобы, — Мотя многозначительно выделила слово «якобы», — по своей воле продали ей свои имения.

— И?

— Жалобу подать успевали, а вот до суда дело не доходило по причине пропажи жалобщиков.

— Вот как, — не нашлась что сказать Дуня.

С одной стороны, при толковом управлении своими активами не диво разбогатеть, но сравниться земельными угодьями с новгородским владыкой до сих пор никому не удавалось.

— Но зачем ей идти под руку Казимира, если у неё всё хорошо? — не поняла Дуня. 

— Так видно пригорело! — оживилась Мотя, выдавая понравившуюся ей версию. — По уложению наш князь может призвать её к ответу, если жалобщики доберутся до него. А под рукой Казимира Борецкая будет полновластной владычицей на своих землях и может не опасаться никакого суда. Там жалуйся-не жалуйся на своего пана — один конец!

Дуня с сомнением посмотрела на Мотю и вспомнила, что несколько месяцев назад в Москву приезжал Дмитрий Борецкий. Князь принял его ласково и наградил московским боярским чином. О чём они договорились, Дуня не знала, но княжичу сын Марфы Борецкой понравился. И тут вдруг такой фортель от Борецких!

— Значит, Борецкие не отъехали к князю Казимиру, как делают все бояре, а всю республику решили отдать ему? А как же подчинённые Новгороду земли? Это же необъятные территории!

— Как посадники скажут, так и будет, — сердито высказалась Мотя.

— Вот тебе и демократия, — хмыкнула Дуня, соглашаясь с подругой. — Только я одного понять не могу: зачем Иван Васильевич посылает нас с Евпраксией Елизаровной к Михаилу Олельковичу?

У Моти и на это был ответ:

— Не любо Олельковичу то, что деется в Новгороде! Он же правнук Ольгерда, а тот твёрд был в вере православной. А что сейчас в Литве творится? Это ж предательство веры отцов!

— Чего ты завелась? По делу говори, раз есть что сказать! — буркнула Дуня.

— Так я и говорю, что наш Иван Васильевич надеется, что Михаил Олелькович поможет новгородцам одуматься.

Дуня отвернулась, чтобы спрятать улыбку. Вот Иван Васильевич удивился бы, узнав, о чём он думает по мнению Моти! А вслух напомнила подружке:

— Ты же сама только что рассказала, какое участие принимали сами новгородцы в своей судьбе.

— Какое?

— Никакое! Их никто не спрашивал.

Матрена задумалась и с тревогой посмотрела на Дуню:

— Так чего мы туда едем?

Дуня хмыкнула, услышав повторение своего же вопроса.

Пока они говорили с Мотей, она пыталась вспомнить всё то, что когда-то слышала о Борецкой. Эта женщина упорно толкала Новгород в состав Литовско-польского княжества и враждебно относилась к Москве.

Зачем она это делала, Дуня не знала. Но упорство Марфы отобразилось в веках, как и то, что она в лоб столкнула Новгород с Москвой. В результате Литва с Польшей не оказала никакой поддержки Новгороду, хотя обещано было многое, а Москва больше не церемонилась с господином Великим Новгородом и жестко поглотила его.

У Дуни непроизвольно сжались кулаки. В прошлой жизни она боялась и избегала таких людей, как Борецкая. Их вера в собственную избранность привлекала многих, а они несли только разрушение.

Девочку пробрала дрожь. У неё разные весовые категории с Борецкой, и если она встанет у той на пути, то боярыня сметет её.

Но знать, что будет с Великим Новгородом и ничего не сделать нечестно!..

Дуня посмотрела на ожидавшую её слов Мотю и, изобразив решительность, заявила:

— Мы едем в Новгород, чтобы, во-первых, помочь Евпраксии Елизаровне.

Мотя одобрительно кивнула, но тут же заинтересованно спросила:

— А во-вторых?

— Мне надо заработать кучу денег, — неожиданно произнесла Дуня, как будто новгородские проблемы больше не интересовали её. В её голове галопом промчались расчеты по обустройству будущей новой слободы и деньги за бумажную мастерскую в этих расчетах были каплей в море.

— Э-э, — растеряно проблеяла подружка, но быстро сориентировалась: — а можно мне тоже кучу денег заработать?

— Мотя, а тебе зачем?

— Так чтобы замуж выйти и Ксюшке приданое собрать!

— Хм, мы его и так тебе собираем, но хорошо бы прикупить домик, — задумчиво произнесла Дуня. — В качестве приданого он тебе не помешает.

— Ой, не помешает, Дусенька, верно сказываешь!

— Осталось придумать, как заработать.

— Я думала, ты уже… — разочаровалась Мотя.

— Ох, если бы… — чуточку устало протянула Дуня, пытаясь удержать вильнувшую мысль насчёт заработка.

Это было чистейшее вдохновение. Идея раскручивалась, приобретая очертания слабенького плана, но это было уже что-то, и Дуня чуть бодрее добавила:

— Ах, если бы… — но настроение поползло вверх и задорно подмигивая подружке она припечатала: — ух, если же…

Мотя завороженно следила за переменой Дуниного настроения и глаза её засияли:

— Будем делать «ух, держитесь все»?

— Мотька, не сглазь! — подскочила Дуня. — Беги к княжичу, скажи, что нужно срочно напечатать новости кота Говоруна. Наш сплетник узнал, что боярыня Кошкина спешит в Новгород, чтобы до войны сбыть через новгородцев весь залежавшийся товар ганзейцам и сарацинам!

— Дусенька, но тогда многие захотят поехать с боярыней, надеясь на её защиту, — предположила Матрена, хлопая светлыми ресничками, а увидев, что Дуня согласно кивает, зажала рот рукой, вытаращилась в восторженном ужасе. Её взгляд красноречиво говорил: «Ой, что будет!»

В Москве в последнее время все чего-то мастерят и продают, а вот покупателей днём с огнём не сыщешь. А торговые гости капризничают, цены снижают и некуда деться производителям.

— А я к князю Сицкому, — сообщила Дуня. — Пусть готовит для ямов табун лошадей. Это его шанс доказать, что постоялые дворы у нас не хуже, чем были в Золотой орде.

— Ты сначала к Евпраксии Елизаровне сбегай, да предупреди, что возможно большой караван у нас соберётся, а то обидится.

— Непременно.

Евпраксию Елизаровну Дуня застала на пороге новой мастерской Петра Яковлевича. Обрадованно поприветствовала, расспросила о внуках. Боярыня с удовольствием поведала о двух малышах-погодках, но под конец всё же вздохнула и сказала:

— Внучку хочу! Уж я бы её такой красавицей нарядила, а сколькому бы научила!

Дуня понимающе покивала и с очень серьёзным видом заявила, что маленькая девочка точно лучше маленького мальчика.

— Я вон Ксюху Совину постоянно во что-нибудь наряжаю, — привела она довод. — Она у меня то принцесса, то разбойница, а недавно лягушкой нарядила. Любо-дорого было поглядеть!

— Лягухой? — с улыбкой переспросила боярыня, на что Дуняшка с серьёзным видом кивнула. Пояснить, что замаскированную под лягушку Ксюшу должен был найти Ванюшка и тем самым сдать экзамен у дядьки, не успела.

 — Матушка! — радостно воскликнул Пётр Яковлевич, польщенный визитом Евпраксии Елизаровны.

 Он поклонился ей, кивнул Дуне.

— Как у тебя здесь просторно, — похвалила боярыня, поведя рукой, обозначая масштаб огромного двора со множеством светлых изб. Дуня тоже вертела головой, пытаясь всё углядеть.

— После переезда ещё не отстроились, — скромно ответил молодой Кошкин, но довольную улыбку скрыть не смог.

Расширение мастерских назрело ещё в прошлом году, однако подходящей землицы под них не было. Пришлось поступить как Григорий Волчара и начать строительство за городом.

«Придёт враг и всё пожжёт», — говорили ему, но Кошкину-Ноге деваться было некуда. Места для его мастеров катастрофически не хватало, а хранение воздушного шара вообще превратилось в неразрешимую проблему.

К тому же конкуренты не спали, все толковые идеи подхватывали на лету и повторяли в своих мастерских. Если бы не Дунькины диковинные коляски для поездок, то Петр упустил бы своё первенство из рук и никакой воздушный шар не помог бы. Но производство колясок с мягким ходом невозможно было наладить на старом месте и переезд был решен.

— Ну, показывай, ради чего зазвал к себе, — ласково велела боярыня.

— Я сделал переносные часы! — огорошил он мать и свою давнюю подружку. 

— Ты хотел сказать «ручные»? — встрепенулась Дуня, вспомнив, как они с Петром Яковлевичем обсуждали княжеские куранты в Кремле, и она взяла с него слово сделать ручные часики.

— Нет, — раздраженно мотнул головой Петр и собирался ещё что-то сказать.

— Показывай, — прервала его боярыня и Дуня согласно кивнула.

Пётр Яковлевич бросил нечитаемый взгляд на Дуню, но та лишь нетерпеливо пошевелила пальцами, показывая, чтобы он поспешил. Подавив в себе желание дать ей подзатыльник, он повёл своих гостий в уже обустроенную избу.

Его походка была порывистой и быстрой. За последний год он сильно похудел и теперь буквально летал, умудряясь быть везде чуть ли не одномоментно. Во всяком случае так думали его работники.

— Вот! — небрежно скинув крышку короба, показал он и нарочито безразлично отвернулся, зная, что не сдержал слово.

Взглядам гостий открылись часы размером с мужской кулак.

— Петр Яковлевич, это прекрасно! — заверещала Дуня.

— Но они не на руку, — растерялся он.

— Зато их можно на полочку ставить! — предложила Дуня и, повернувшись к Евпраксии Елизаровне, быстро пояснила:

— У нас в имении новые шкафы делают и там открытые полочки есть, так эти часы там отлично встанут!

— Раньше не могла сказать? — вдруг закипел Кошкин.

— А чего? — Дуня отскочила за спину его матери.

— Ничего! — взъярился Петр Яковлевич. — Я мастеров застращал, чтобы махонькие часики делали, а оказывается, и такие «прекрасно»!

Боярыня с насмешкой посмотрела на сына:

— Сынок, — перевела она его внимание на себя, — я не слышала, чтобы кто-то сотворил нечто похожее. Твои мастера знатны своим умением!

— Только эти часы не бьют в колокола, — буркнул он, — и по ним не узнать затмений луны и солнца, — смущенно пожаловался Петр Яковлевич и показал на ещё несколько коробок. — Я поручил сразу нескольким повторить куранты в малом размере и каждый сделал по-своему.

Дуня с потрясенным видом смотрела на Кошкина-Ногу и впервые не знала, что сказать.

Механические часы не были большой редкостью в это время, но их делали учёнейшие люди, чьи имена навеки оставались в истории! И часы делались на башню для всего города! На них помимо времени отражались фазы луны, в полдень крутились механические игрушки, а тут сделано просто и лаконично для домашнего пользования, и не кем-нибудь, а мастерами широкого профиля…

 Просто взяли и сделали, убрав лишнее! Наверное, кто-то скажет — святотатство, так нельзя и как же без университетов-то, но Дуняша скажет другое:

— Сколько и как быстро твои мастера смогут сделать ещё? — она еле удержалась, чтобы не схватить Кошкина за грудки.

— Думаешь, это можно продать? — неуверенно спросил он.

— Сынок, кажется, твой разум остался в облаках, когда ты болтался там на своем шаре. А я предупреждала тебя, что это небезопасно, — недовольно фыркнула боярыня, и не понятно было, пошутила она или серьёзно.

— Пётр Яковлевич, — влезла Дуня, желая его поддержать. — Ещё совсем недавно мастеров, которые могли сотворить подобные этим диковинки, ослепляли!  — воскликнула она, желая показать значимость работы, но позади кто-то охнул и послышался удаляющийся топот ног. Она оглянулась, но увидела только смеющегося Гришаню.

Боярыня тяжело вздохнула и, подозвав своего человека, велела:

— Успокой их там… это боярышня от большого ума так неумело похвалила.

Дуня обиженно посмотрела на свою покровительницу, но та лишь подмигнула, и насмешливо приподняв брови, пояснила:

— Игра слов.

Пётр Яковлевич хмыкнул, а Дуня взяла и согласилась, что она человек большого ума и выдала идею:

— Эти часы надо подготовить к продаже! Мы немножечко преобразим их…

— Ты настаивала на простоте! — упрекнул её Петр Яковлевич.

— Это если бы их можно было надеть на руку, — возразила Дуня. — Так вот, часы можно украсить завитушками, а можно их вложить в руки фигурки девочки-боярышни.

Тут разом хмыкнули Евпраксия Елизаровна и Пётр Яковлевич, но Дуню это не отвлекло.

— Или в лапки лисички. А можно сделать часы в виде солнышка или висящего на ветке яблока, — всё больше выдавала она идей. — Возможно, имеет смысл изготовить несколько образцов, чтобы покупатель понимал размер приобретения, а остальное выставить в виде картинок и изготавливать на заказ.

— Дунь… — позвал её Петр Яковлевич.

— И я думаю, что есть смысл организовать отдельную часовую, потому как это прибыльное дело.

— Дунь! — Кошкин-Нога даже помахал перед её носом рукой, но глаза у девчонки горели, и она ничего не видела.

— А ещё следует разбить изготовление часов на части, чтобы подмастерья делали простенькие детальки, а более умелые мастера брались за сложные, а в целое собирали вообще девушки, поскольку это больше похоже на составление вышивки. И неплохо приспособить выплавку каких-то мелких деталек в формах. Это удешевит и упростит производство.

— Евдокия! — рявкнула боярыня и Дуня удивленно уставилась на неё. — Подготовь записки об устройстве часовой мастерской и подай князю. Это дело государственной важности!

Дуня недоумённо хлопнула глазами, а Пётр Яковлевич возмутился:

— Мама! Я не об этом…

— А я о том, — подняла она руку, останавливая сына. — Никто до подобного не додумался и ни у кого нет таких мастеров, как у тебя. Всех награди, узнай, не нуждаются ли в чём и реши их проблемы. Не забудь усилить охрану своей мастерской.

— Зачем нам князь? — буркнул Петр Яковлевич.

— Петруша, не позорь меня, — рыкнула боярыня и на короткое время установилась тишина.

Дуня с сочувствием посмотрела на Кошкина-Ногу, но ничего по поводу князя говорить не стала. Производство часов действительно может стать важнейшей позицией в княжеской торговле и добавит немало престижа всему княжеству. Но пока князь ничего не знает…

— Пётр Яковлевич, — чуть ли не шепотом позвала его Дуня, — так сколько часов твои сделают до нашего с боярыней отъезда?

Она просительно заглянула ему в глаза, побуждая назвать максимально большую цифру.

— Нисколько, — отрезал он. — Вот это всё, что есть, — и показал рукой на выставленные в ряд короба.

— Дуняша, надо оставить пару часов для подарка князю и княгине, — добила боярыня. — А остальные можем отвезти в Новгород. Там похвастаем нашими мастерами и узнаем цену часам.

— И надо будет сказать, что только в Москве их делают, — вяло согласилась Дуня. — Пусть к нам едут за ними, — мстительно закончила она, но тут же встрепенулась и воодушевленно продолжила: — А вообще, Пётр Яковлевич, собирай караван в Новгород. Раз уж мы туда едем, то грех не воспользоваться ситуацией.

— Мам?

— Собирай, сынок, — одобрила Дунино предложение боярыня. — У меня там есть связи и я их использую.

— Ты небось тоже караван соберешь? — спросил Пётр Яковлевич Дуню.

— А как же? — воскликнула та. — У Евпраксии Елизаровны в Новгороде связи и грех не воспользоваться ими!

— Ой, лиса! — засмеялась боярыня.

А Дуня помялась, не зная, как сказать, что по её задумкам караван должен выйти огромным.

— Евпраксия Елизаровна, а что ежели мы организуем небольшой торговый бум в Новгороде? — зашла со стороны боярышня. — Учиним маленькое культурное безобразие, ударим новинками по устаревшему быту обывателей! 

— Дунь, ты чего? Нам поручено вручить дары Михаилу Олельковичу — и всё. Какой «бум»? Никаких «учинить» и «ударить»!

Дуня проблеяла что-то о неисповедимых путях господних, смутилась, дёргано пожала плечами, заслужив подозрительные взгляды обоих Кошкиных, но больше ничего не сказала.

Боярышня решила подождать с признаниями. Ей вдруг подумалось, что ещё неизвестно, поймут ли москвичи намеки кота Говоруна насчет поездки в Новгород, а она получит взбучку прямо сейчас и совсем зазря. А если Кошкины начнут допытываться, то узнают, что объявление пока ещё можно отменить.

На миг мелькнула мысль, что достаточно того, что она пристроит под руку Кошкиной товары своих крестьян и это будет выгодно её семье, а остальные… Какой с них прок, тем более большинство из них мелкие плагиаторы чужих идей.

Но Дуне пришлось напомнить себе о широте своих взглядов и пользе общего развития. Мысль была правильной, но какой-то казенной.

И тут боярышня вспомнила лица мужчин и женщин, занявшихся новым для себя делом. Они же загорелись идеей, заглянули в своё будущее с надеждой и поверили, что сами могут стать творцами своей судьбы. И у них многое получилось, но тут догнала проза жизни в виде отсутствия продаж, которую не все преодолеют. А всего-то надо прямо сейчас вывезти товар за пределы московского княжества и показать его другим покупателям.

«Всего-то», — подумала Дуня и опасливо покосилась на Кошкину.

Боярыне придётся взвалить на свои плечи присмотр за караваном и задействовать новгородские связи, чтобы помочь расторговаться москвичам. У них нет статуса торговых гостей, и эту проблему тоже придётся решать ей.

Но Евпраксия Елизаровна не простая боярыня — она представитель князя со обширными полномочиями. Так чего гонять такого важного человека только по дипломатической миссии? Уж ехать, так ехать!

На этом душевные терзания Дуни завершились, и она с удовольствием продолжила осматривать комплекс мастерских Петра Яковлевича.

Вместе с боярыней она проинспектировала новые варианты бричек, колясок, карет и даже дормеза. Всё выглядело потрясающе новаторски. Отдельно стояла двухместная коляска на ручном приводе, но это скорее как образец научной мысли. Не каждый силач справится с рычагами и стронет с места груженую коляску, а уж о том, чтобы затормозить, не шло речи. Может, когда-нибудь получится модернизировать устройство самоходки, но без всеобщего обустройства дорог это бессмысленно. И всё же гостьям понравился транспортный отдел Петра Яковлевича.

Чуть в стороне стояла изба, где сидели бывшие воины, дожидаясь примерки своих протезов. Они громко обсуждали преимущество и недостатки новых моделей рук и ног, подшучивали над теми, кто пришёл сюда впервые и боялся.

На отшибе возвышалась кузня с грохочущим молотом, приводимым в действие мельницей, и плавильня. Многие идеи потребовали нового качества стали и пришлось заняться этим отдельно.

 Пётр Яковлевич потратил немало денег на эксперименты, но всё было не зря. В общем, прогресс шагал семимильными шагами в отдельно взятой мастерской.

Осмотрев ещё несколько изб с мастеровыми, Дуня поспешила домой, чтобы попросить брата сопроводить её к князю Сицкому. Всё ради вежества! С Ванюшкой отправился его дядька и Олежка, так что с Дуниными воинами получилась целая делегация.

Предупредить князя о возможном гигантском обозе не составило труда. Сицкий, конечно, удивился, но зная репутацию Дуни, предпочёл прислушаться. Иван Васильевич доверил ему организацию ямских станций по всему княжеству и неудача с караваном, который обязательно привлечёт к себе его внимание, Сицкому была не нужна.

Довольная собой, Дуня накупила брату сладостей, с одобрением посмотрела, как он делится ими с Олежкой, и все вместе вернулись домой. А там её уже дожидалась Мотя. Она подтвердила, что сплетни кота Говоруна выйдут завтра утром и осталось дождаться результата.

Уже закрывая глаза, Дуня с улыбкой подумала, что если ей удастся привезти в Новгород московские новинки, то они там все обалдеют. И будет всем хорошо.  А если у неё получится убедить новгородцев не слушать Борецкую и выставить вдову в любимую ею Литву, то вообще чудесно будет.

Успокоенная тем, что получился какой-никакой план, Дуня уснула с улыбкой на лице.

Продолжение в пятницу! Не скучайте 😊))

Сплетни кота Говоруна взбудоражили людей. Народ с негодованием обсуждал вертлявость новгородцев, припоминая их непостоянство в критических ситуациях и подленькое отношение к своим же малым землям, когда те просили помощи. 

Судачили о литовско-польском князе Казимире и о том, что он только на словах обещает помощь, а на деле всегда один пшик.

И на этом фоне незамеченным проскользнуло сообщение об отправляющейся в Новгород боярыне Кошкиной по поручению Великого князя, решившей взять с собою новинки из мастерской сына, товар своих крестьян и Доронинских.

«Какая молодец!» — подумали некоторые москвичи и придирчиво оглядели свои хозяйства.

«Где один, там и двое, а где двое, там место и третьему найдётся…» — рассудили заинтересованные люди.

К вечеру небывалый спрос на починку старых телег привлёк внимание горожан, а утром нового дня все знали, что Кошкина поведёт в Новгород караван из пары сотен телег, и это ещё не предел. Это цифра привела москвичей в восторг и обсуждение новгородских проблем вышло на новый уровень.

Дуня отсиживалась в разбойной избе у Семёна и изображала невозмутимость, получая очередную записочку о том, кто ещё сегодня пожаловал к Евпраксии Елизаровне с просьбой взять под защиту и посодействовать.

— Тебе не кажется, что это слишком? — насмешливо спросил её Семён. — Из-за тебя собирается такой караванище, что вы все только покидать город будете в течение дня.

Дуня насупилась. Она, конечно, предполагала, что люди воспользуются оказией и даже надеялась на это, но тут как бы не вся Москва собралась в дорогу! Перед Кошкиной было стыдно, но масштаб вызревшей проблемы со сбытом товара поражал. Вовремя Дуня заметила её и копнула, поэтому ответила бойко:

— Мы должны показать новгородцам, что с нами выгодно вести дела. Ты же знаешь, они живут торговлей.

— Это ты верно подметила: у них всё сводится к деньгам.

— Но за веру они стоят крепко, — тут же бросилась на их защиту Дуня.

— Крепко, — согласился Семён, но при этом его лицо приняло хищное выражение, и он медленно произнес:

— Странные дела там творятся. Мне доносят, что по всему городу ходят люди и заводят разговоры о новгородских вольностях, причем вольности связывают с Литовско-польском княжеством. Суть речей проста: ныне вольности уже не те, но если принять руку Казимира, то он вдохнет жизнь в вольности и всё будет по старине.

Дуня склонила вбок голову и нахмурилась. Ей всё это напоминало продуманную агиткампанию. Все этим в разной степени занимались, но, чтобы так открыто и навязчиво капать на мозги обывателей!

— Но у меня собрано много записок о том, — продолжал Семён, — как живут в Литве и Польше уехавшие от нас бояре, и правда сильно отличается от того, что звучит в обсуждениях среди новгородцев.

Дуня подалась вперёд, боясь пропустить хоть слово.

— Никакого выбора и свободы для наших там нет, — боярич даже рубанул рукой, добавляя веса своим словам. — Чтобы нормально жить в княжестве, придётся менять веру и полностью копировать местных в надежде, что дети уж точно сойдут за своих. Если же упорствовать в вере, то семья хлебнёт горя и притеснений со всех сторон.

Дуня помрачнела. Вспомнились рассказы отца Варфоломея о литовских князьях, самоотверженно сражавшихся с крестоносцами. Он восхищался их силой веры и твёрдостью духа, но те времена уже ушли, православие давно уже сдало свои позиции, а русичи почему-то продолжают считать литовцев своими.

Семён с удовлетворением отметил реакцию подруги, а то он уже столкнулся с тем, что к его словам отнеслись с несерьёзно. Старшее поколение идеализировало Литву.

— К сожалению, отъехавшие туда всем родом бояре осознают куда попали слишком поздно, и лишь у некоторых хватает средств вернуться обратно. Оставшиеся ненавидят свою жизнь, пишут нашему князю о своей нелёгкой судьбе и признаются, что дети их уже по-другому смотрят на мир, а внуки вовсе стыдятся своих предков. Недавно одного такого боярина привезли умирать на родную землю. Он плакал и каялся, пытаясь донести до наших бояр чуждость сегодняшней Литвы нам, но его вид был жалок, и никто не прислушался к его словам.

— А жаль, — со вздохом произнесла Дуня.

— Жаль, — согласился с ней Семён.

Дуня от отца слышала, что в Литве православные храмы больше не строились, хотя половина населения там оставалась православной. И более того, местные власти не давали чинить обветшалые церкви. Официального запрета не было, но не давали чинить! Люди думали, что это местные управляющие дурят, но такова была общая политика.

Сам же князь Казимир показательно пренебрегал схизматиками (православными), одобряя их притеснения во всех сферах жизни.

Дед тоже слушал, но отнёсся к словам сына с недоверием. Для него Литва оставалась своей, а разногласия случаются в любой семье.

— Но самое интересное знаешь что? — неожиданно спросил её Семён.

— Что?

— Все там приветливо улыбаются и заверяют в дружбе. Понимаешь? Для них слова ничего не значат!

— Я думаю, что боятся бунта, поэтому гадят исподтишка. Всё же католиков в княжестве не большинство, вот и улыбаются… пока.

— Тишком проталкивают только своих на должности, — торопился выговориться Семен, — а православным создают трудности, а когда те идут в суд, то отказывают судить! Но даже отказывают не прямо, а сочувствуют, обещают разобраться, помочь и не сразу до людей доходит, что их склоняют поменять веру и тогда всё у них будет хорошо!

Дуня посмотрела на Семёна. Давно она не видела его таким злым. Словесные кружева и откровенная ложь даже такого умного парня сбивали с толка. Он не понимал, как можно что-то говорить и не отвечать за свои слова!

Оба замолчали, обдумывая сказанное.

 — Дунь, ты уверена в том, что делаешь? — наконец спросил он её. — Боярыня потребует от тебя объяснений.

— Ох, Сеня, ни в чём я не уверена, — призналась она и только он хотел воскликнуть, зачем же тогда она устроила переполох, как Дуня воскликнула:

— Но сколько можно воевать с новгородцами? И мы и они тратим силы, а на что? Ради чего? Посадники издёргали людей и не хотят видеть, что на их землях уже некому жить!

— Но зачем этот караван? — не понял Семен.

— Я покажу им новый товар! Сеня, это же не примитивное сырьё, а настоящий товар! Новгородцы сразу поймут, что ганзейцы вцепятся в него руками и ногами.

— Мы могли бы сами продать ганзейцам, напрямую.

— Как видишь, не справляемся, — с горечью ответила она. — Может необходимо больше времени, чтобы пошла слава о нас, а может, нас специально маринуют, чтобы взять всё задарма или есть кто-то, кто не даёт развернуться нашей торговле. Во всяком случае, купцы из других городов нашего княжества покупают меньше, чем мы производим.

— Да уж, размахнулись наши мастера на славу! — хмыкнул он. — У меня даже отец стал частенько прогуливаться по торговым рядам, чтобы посмотреть, что там новенького появилось.

Дуня перевела дух и неожиданно жалобно посмотрела на Семена:

— В общем, я не знаю, что тебе сказать. С одной стороны мне захотелось показать новгородцам, что с нами выгодно вести дела, а с другой необходимо помочь нашим производителям новинок. Они сейчас встают на ноги и недостаточный спрос разоряет их. 

Боярич пристально посмотрел на Дуню, и она взглядом спросила его, что он пытается разглядеть в ней. Семён опустил глаза и нехотя признался:

— Знаешь, в городе полно высокородных бояр, но никто из них даже не подумал оценить проблемы новых мастерских, хотя все рады изобилию. И уж тем более никому в голову не пришло поддержать людей.

— Я всего лишь намекнула, что есть возможность… — смутилась Дуня, — …и вся нагрузка ляжет на Евпраксию Елизаровну с княжьими холопами.

Семен прервал её:

— Ты взяла и озаботилась обо всех. Даже новгородцев пожалела, а они в рот Казимиру смотрят. Как бы они потом ни переняли наши новинки.

Семён умолчал о том, что новые мастерские как раз именно так и появились, переняв новинки Кошкина-Ноги, а Дуня своей выходкой подпихнула этих подражателей под руку его матери.

Он надеялся, что Евпраксия Елизаровна поймёт, что мастерская её сына только погрязла бы в мелочёвке, упуская важные направления. А так в Москве за короткий срок пристроили каждую свободную душу к работе, и нищих теперь не у каждой церкви сыщешь.

Но тут Доронина встрепенулась и жарко начала доказывать:

— Так мы ж не сидим на месте, а развиваемся! Пока они будут повторять наш товар, мы сделаем новое!

Боярич лишь хмыкнул, но в этом вопросе у Дуни была твёрдая позиция:

— Пойми, только так идёт развитие ремесел! Ты посмотри, как за счет заказов Кошкина-Ноги скакнуло кузнечное дело! А ему всего лишь потребовалось гибкое железо для рессор.

Боярышня подскочила и помогая себе руками, начала перечислять достижения:

— А гончары! Ты видел, как быстро они отреагировали на напечатанные в книжках рецепты по заготовке на зиму продуктов и выставили на рынок новые формы горшков, плошек, банок? Они же удивили всех дивными фигурками, кои сделали для души, а их умывальники, корыта и прочее по хозяйству! Это же прорыв! К тому же многие новинки глазурованы разными цветами. Понадобилось — и вспомнили старые рецепты! А недавно мои рядовичи сварили несколько пропиток для дерева и одна из них не даёт гореть дереву.

— Совсем?

— Не совсем, но надо постараться, чтобы пропитанная деревяшка загорелась. А всего-то люди начали думать, как сделать лучше и качественнее, да чтобы другие не смогли повторить.

Дуня ещё много говорила, пытаясь убедить не только Семёна, но и себя, что от собранного караван будет толк, а он слушал и переживал за неё. Боярич с радостью бы поехал с ней, но Репешок загрузил его работой и спросит строго. Однако надо будет поговорить с Борисом Лукичем о пригляде за Дуней и Кошкиной. У них уже не поезд с подарками, а нечто выдающееся, что непременно отразится в летописях.

К боярыне Кошкиной Дуня пришла с повинной только на следующий день. Евпраксия Елизаровна уже остыла и начала решать организационные вопросы.

Вот тут-то очень помогло содействие князя Сицкого. Он уже дал указание перегонять лошадей, распределяя их по ямам на пути к Новгороду. Боярыня вместе с Дуней съездила к нему, переговорила с ним и немного успокоившись, отпустила свою маленькую неспокойную подопечную. А дома Дуняшу ждала мама.

— Ты туда не только наш товар собралась везти, но и все свои деньги! — с порога завела она разговор. — Зачем? Там же ушкуйники, у них нюх на деньги!

— Дед разрешил взять, — упёрлась Дуня. — Он даже не будет ругать меня, если я всё потеряю.

— Дочка, да я ж не за серебро беспокоюсь, а за тебя! Прознает кто, что ты везешь с собой такую сумму и не будет вам покоя!

— Княжьи подарки небось дороже…

— Княжьи? Ты что, нашего князя не знаешь? Хорошо, если он книжки из монастыря твоей бабки дарит, а может статься, что передаривает привезённую из Холмогор копчёную рыбу.

— А Холмогоры разве наши?

— Нет, пока новгородские, но… — Милослава многозначительно поиграла бровями и Дуня поняла, что и тут идут переговоры в преддверии войны. Никому проклятая не нужна. У всех полно дел и только Борецкой неймется.

— Мам, я там хорошего железа куплю. Понимаешь, очень надо!

—  Ты бы лучше душистого масла привезла или хрустальный кубок, — мечтательно произнесла Милослава и тут же осеклась. Подловила её дочь!

— Отлично! Будет тебе диковинка, — подскочила Дуня, — но не хрусталь. Ну его… хлам!

— Дуня, я не… а-а! — махнула рукой боярыня, понимая, что дочери надо учиться не только зарабатывать деньги, но и тратить. С первым у неё здорово получается, а со вторым не очень.

А дальше у Дуни ни минутки свободной не выдалось вплоть до самого отъезда. Столько вдруг неотложных дел оказалось, что не счесть! И как-то неожиданно было вдруг остановиться и услышать:

— Скатертью дорога, доченька! И ты, Мотенька, береги себя. Помните о чести девичьей, ведите себя тихо!

— Внучка, ты уж не подведи нас!  Ты боярышня Евдокия из Дорониных! Пусть все знают, какие мы! Матрёнка, смотри у меня! Не балуй!

— Евдокиюшка Вячеславна, ты только окромя Нова города никуда не едь! На князя Олельковича посмотришь и возвращайся, — вытирала платочком глаза ключница. — Матрена Саввишна, ты не потакай нашей Евдокиюшке, и сама сиди тихо.

— А себя показать? — прогудела низким голосом Анисья.

— Молчи, дура! — огрызнулась на мастерицу Василиса, но шепоток по дворовым уже пошёл. Как же не показать себя? Надо чтобы все запомнили их боярышню!

Следующими обняли Дуню с Мотей Маша с Ванюшкой. И дружно начали советовать, как вести себя с новгородцами. Каждый из них говорил прямо противоположное.

Дуня ко всеобщему удивлению подошла к Олежке и торжественно поручила ему учиться всяким полезным наукам, потому что у неё будет тысяча поручений для него по приезду. На Григория она не смотрела, зато просиявшей вид мальчишки отозвался теплом в душе. А нахохлившемуся брату шепнула, что у него хорошо получается наставничать над Олежкой.

Наконец выехали. За городом влились в длинную вереницу телег. Солнце уже вовсю припекало, дороги хорошо просохли, а травка на обочине, нежно-зелёные листочки на деревьях наполняли душу радостью и предвкушением чего-то хорошего.

Дорога выдалась лёгкой и одновременно утомительной.

Два, а то и три раза на дню успевали остановиться, чтобы сменить лошадей и продолжать путь-дорогу. А так-то ехали, смотрели, болтали, перекусывали, дремали, и всё по-новой. Много сплетничали и смеялись, ещё больше мечтали и фантазировали.

За четыре дня преодолели путь, который раньше растянулся бы на десять дней. За скорость заплатили дорого, но дороже вышло бы застрять из-за возможного дождя. А Дуня думала о том, что теперь за привезённый товар придётся держать цену, чтобы окупить доставку, но это может сыграть на руку.

Растянувшийся караван, появившийся недалеко от стен Новгорода, вызвал нешуточное оживление мытников, но Кошкина распорядилась ехать прямо к князю Михаилу Олельковичу, которому новгородцы выделили жильё вне города.

Вышедший встречать боярыню князь смотрел на втягивающиеся в его двор телеги и все сильнее округлял глаза:

— Евпраксия, я чего-то не пойму, — прогудел он своим низким голосом. — Это всё с тобой? Уж не переворот ли ты удумала устроить в Новгороде?

— Господь с тобой, Михаил Олелькович, — зарделась боярыня. — Не видишь разве, что со мной жёнок много? Какой переворот?

Князь приосанился, орлиным взором окинул сходящих с телег женщин. Их действительно было немало, и Олелькович недоумевал, какая нужда согнала их с места.

Княжьи люди и боевые холопы Кошкиной кружили вдоль втягивающегося во двор каравана и следили, чтобы ямщики с московскими возничими потеснее ставили телеги из-за нехватки места. Женщины, державшиеся в дороге поближе к боярыне, подходили к ней, становясь позади покровительницы и с любопытством разглядывали князя.

Он вдруг почувствовал, как у него пересохло в горле и отхлебнул из гостевого ковша сбитня. Уголки губ Кошкиной дрогнули в понимающей улыбке, а князь прокашлялся и беспомощно оглянулся на стоявшую позади него жену. Та наградила его нечитаемым взглядом, но Кошкиной улыбнулась приветливо.

— Здрава будь, Евпраксиюшка!

— И тебе здравствовать, княгинюшка, — поклонилась боярыня, а вместе с ней все те женки, что уже выстроились позади неё.

А телеги уже заполонили весь двор, и княжий ключник выскочил наружу, чтобы посмотреть сколько ещё гостей прибудет.

Боярыня поднялась на крыльцо, расцеловалась с княгиней, обнялась с князем. Стоявшая позади неё Дуня поклонилась ниже, чем Кошкина, а Моте пришлось ещё ниже обозначить свой поклон. Остальные тоже кланялись по-разному, и княжьи дворовые сразу определились со статусом гостий. Кому-то предоставят горницы наверху, кому-то хватит того, что поместят в женской части дома, а мужей разместят в большой зале на лавках.

— Какие юные у тебя сопровождающие, — улыбнулся князь, глядя на двух голубоглазых девчонок.

Обе с любопытством глядели на него и даже не моргали, не говоря уже о том, чтобы по московскому обычаю опустить очи в пол. Да и остальные женки без стеснений разглядывали его, улыбались, а некоторые и бровью повели. Поперхнулся князь от такого, а чтобы княгиня не приметила, сделал вид, что закашлялся.

— Проходите в дом, гости дорогие, — объявила княгиня и подала знак своим ближним, чтобы помогли рассортировать гостей.

Дуня с Мотей держались Кошкиной, а та не спешила заходить в дом. Она встала вместе с княгиней и что-то шепча ей на ухо, ободряюще улыбнулась оробевшим попутчицам и попутчикам.

Несмотря на то, что все называли караван женским, мужчин в нём было подавляюще большинство, и статус их был разным. Почти всем им по разным причинам ещё недавно грозила нищета, но родившийся в Москве дух перемен захватил их, закружил и изменил их жизнь.

Во время пути боярыня со многими переговорила и осознала, как сильно на людей повлияла мастерская её сына и как своевременна её помощь им. Теперь она лучше понимала маленькую Доронину, не любившую раздавать милостыню деньгами и утверждавшую, что боярам должно быть стыдно за эти подачки при их-то возможностях.

Евпраксия Елизаровна скосила глаза на Дуню и улыбнулась, увидев её одухотворенное личико. Похоже, девчонке нравилась поднявшаяся суматоха, да и сам Михаил Олелькович её впечатлил. Кошкина сама с трудом сдерживалась, чтобы не глазеть на расправившего плечи князя. Высок, могуч и взгляд у него ясен. Орёл!

Князь же разрумянился, оглаживал бороду и смотрел, как московские женки лебёдушками вплывают в его дом. Все фигуристые и улыбчивые.

— Дусь, смотри как у князя глаза удалью разгорелись, — шепнула Мотя, а Дуня ладошкой прикрыла рот, чтобы не было видно её насмешливой улыбки.

Когда караван приблизился к Новгороду, то женщины начали переодеваться в нарядное и поддевать поддерживающее бельё. Бесформенные из-за тяжелых одёжек фигуры обрели чёткие и приятные мужскому глазу очертания, и сейчас женщины нарочно красовались перед князем, желая похвалиться своей статью.

Михаилу Олельковичу было чуть больше сорока и ему очень понравилось то, что он увидел.  Но его взгляд так же отметил необычную конструкцию телег и огромное количество коробов с незнакомым товаром. Не мешки с солью или рыбой, не бочки с медом, воском или скипидаром, а короба! Великое множество коробов, ставленных друг на друга, а по двору начал расходиться вкусный запах сладостей и фруктов.

— Княже, — обратилась к нему Кошкина, увидев подбегающего ключника с растерянным лицом. — Сможешь ли ты помочь с охраной? Не влезут все телеги с товаром на твоем дворе.

— Да уж! — хмыкнул Михаил Олелькович. — Сторожей я тебе организую, не беспокойся, но желательно, чтобы дело не затянулось.

— Даст бог, быстро расторгуются.

Князь покивал, ничего не сказав.

Кошкина благодарно поклонилась и пояснила:

— У нас много дивного в последнее время происходит и хочется нам похвастать своими диковинками. А то, что женки пустились в дорогу, то ради дела, которое они же затеяли.

До конца дня разобрались с телегами, вручили князю подарки от Ивана Васильевича, посидели за столом (женки за княгининым, а за княжий стол посадили мужей, не всех, но изрядно) и разошлись отдыхать. Дуне с Мотей постелили постель в горнице, где поселили Кошкину. Прочная низкая кровать досталась боярыне, а боярышни легли на полу.

— Отвыкла я от такого, — ворчала Дуня, натягивая на себя здоровенную шкуру, чтобы укрыться от сквозняка, тянущегося из угла.

— И душа нет, — вздохнула Мотя, только сейчас понимая, как привыкла к удобствам у Дорониных. В пути бытовые сложности казались естественными, но от княжьего дома ожидался хотя бы минимальный комфорт, а тут…

— Хватит шушукаться, завтра на Новгород пойдём, — зевая, произнесла Кошкина и девчонки тихо засмеялись.

— Евпраксия Елизаровна, ты прямо как князь Святослав, — фыркнула Дуня и приподнявшись, указала рукой вдаль, грозно провозгласив: — Иду на вы!

—   Вот и посмотрим, как оно завтра выйдет, — не стала спорить Кошкина и вскоре уснула.

День начался с того, что Дуня с Мотей помогли облачиться Кошкиной в нарядные одежды, а потом нарядились сами. Княжьи челядинки сновали вокруг них, принося воду, сухое полотно для обтирания и местные сплетни. 

Как только гостьи привели себя в порядок, княгиня со всем двором отправилась в придомовую часовенку и только потом сели откушать.

Князь ещё раньше уехал смотреть дружину, а княгиня тихо переговаривалась с Кошкиной, расспрашивая о московских делах. Евпраксия Елизаровна неспешно рассказывала об отказе жёнок белить лица и новой одежде под платье, о книжицах разного толка и активном участии боярынь в их написании. Княгиня слушала, широко раскрыв глаза, и изредка восклицала:

— Да как же это? Не может быть!

А Кошкина с ленцой перечисляла имена подруг, отметившихся в книгопечатании или открытии выгодного дела.

— Когда вы всё успеваете? — вежливо спросила княгиня, хотя видно было, что ей хотелось сказать: «Не верю!»

— Ох, княгинюшка, рассказываю тебе о наших делах, и сама удивляюсь, как много у нас перемен случилось. А пребывая в суете, я и не замечала этого!

Дуня с Мотей сидели поблизости от Кошкиной, стараясь не обращать внимания на недовольных боярынь, которых подвинули от княгини из-за важных гостий. Девочки еле дождались окончания трапезы, уклоняясь от тычков в бок и толкания под руку. Неласковый приём ближних княгини их не удивил, но всё же было неприятно.

Наконец утренняя трапеза закончилась и боярышни поднялись вслед за Кошкиной. Остальные подскочили, облепили свою княгиню, заворковали о чём-то своём. Дуня же невольно отметила, что кормят у князя скромно, да и судя по обстановке тут каждую копеечку считают. В её доме не ставят позолоченные блюда на стол, как здесь, но едят все вдоволь и на полу никто не спит, и в сундуках у каждого какое-никакое барахлишко накоплено.

— Евдокия, — подозвала Кошкина Дуню, и та сделала шаг вперёд, чтобы идти рядом. — Вот что, — со вздохом начала боярыня, — мне пока придётся остаться здесь. Княгиня хочет посмотреть, что мы привезли.

Боярыня тяжко вздохнула, давя в себе раздражение на княгинино любопытство, но не уважить хозяйку дома было нельзя. Дуня вопросительно посмотрела на неё и Евпраксия Елизаровна одобрительно кивнула ей:

— Но всех из-за неё задерживать негоже, — тихо произнесла она. — Я дам тебе пару писем, отвезёшь их моему брату и его жёнке. Он посадник. Боярин Овин Захарий Григорьевич. Жёнка его Авдотья Захарьевна. Брата в письме прошу помочь нам организовать торг, а Авдотья должна будет познакомить тебя с новгородскими боярышнями.

— Ага, поняла.

— Имей в виду, девицы тут не посиделки с шитьем в руках устраивают, а на европейский манер посещают общий двор, где посадники дела решают. Пустословят там, прости господи, — Кошкина быстро перекрестилась, каясь за дурные мысли по поводу бестолкового времяпровождения молодежи.

Дуня же взволнованно посмотрела на Евпраксию Елизаровну и нервно сглотнула. С общением в незнакомой компании у неё не всегда ладилось, а если там будут мужчины, то вообще непонятно, как вести себя.

— Твоё дело смотреть, да слушать, что трещотки болтают, — заметив волнение подопечной, принялась наставлять боярыня.

— Буду нема, как рыба, — клятвенно пообещала Дуня, но Евпраксия Елизаровна усмехнулась и удивила:

— А вот этого не надо.

— Э-э, но… как же… а если я… ну-у-у… — Дуня ещё больше разнервничалась.

— Коли по делу, то выскажись, как ты умеешь. Но ежели начнёшь говорить, то делай так, чтобы все тебя услышали и не было потом кривотолков. Поняла?

Дуня торопливо согласно кивнула, потом отрицательно замотала головой, но под пристальным взглядом Кошкиной всё-таки выдавила из себя утвердительный кивок.

— Вот и хорошо.

Боярыня быстро вручила заранее заготовленные письма и отправила девчонок покорять Новгород. Князь ей прямо велел, чтобы ввела Доронину в верхи и приглядывала за нею, не мешая. В ответ на беспокойство ответил просто, что сына он воспитывает так же.

В большом дормезе, а проще говоря походному домику, по городу было бы затруднительно проехать, поэтому княгиня велела ключнику предоставить боярышням небольшой возок. Скрепя сердце Дуня забралась внутрь и ни слова не обронила, пока ехала. Мотя тоже помалкивала, видя задумчивость подруги. Ехали недолго. После просторного дормеза возок казался прошлым веком, но зато нигде не застряли. Город не видели, а на слух и запах не отличишь от Москвы.

В последний раз качнуло, когда заехали во двор Овиных. Григорий открыл дверцу, пытливо посмотрел на Евдокию, но та отмахнулась, показывая, что чувствует себя терпимо.  Боярышни дружно сощурили глаза из-за ослепившего их солнышка. Сойдя на мощёную дорожку, немного постояли, давая хозяевам возможность подготовиться, чтобы принять их, девочки важно прошли к крыльцу.

Встречала их жена брата Кошкиной Авдотья Захарьевна. Она приветливо улыбнулась и наполовину спустилась с крыльца, оказывая уважение внучке боярина Доронина.

— Знаю тебя, милая! — защебетала она. — Евпраксиюшка часто упоминала о тебе в письмах. Это ж ты помогла её сыну обрести себя, когда он лишился ноги, — круглолицая пышечка, успевала говорить, расцеловывать Дуню и оценить смиренно стоящую Мотю. — Как же я рада! И Захарушка обрадуется.

Дуня улыбалась, не успевая вставить ни слова. Позади послышался шум и во двор влетел на коне молодой воин.

— Захарушка! — воскликнула боярыня. — Как ты вовремя! А у нас именитая гостья!

Дуня на миг растерялась. Она думала, что Авдотья назвала Захарушкой своего мужа, а это оказался сын. Получается, Захар Захарьевич. Он лихо соскочил с коня, подбежал, поцеловал мать и с любопытством посмотрел на московских боярышень. Обе они показались ему совсем девочками, но уже сейчас видно было, что хороши собою.  Обе одеты богато, и не поймешь сразу, о ком вчера говорил отец как о возможной перспективной невесте.

Девицы поклонились, и он со всем почтением ответил тем же. Синеглазка быстро окинула его взглядом и вернула своё внимание матери, а боярышня с косой цвета беленого льна покраснела и опустила незабудковые глаза.  А ему вдруг так захотелось посмотреть в её очи, что он даже присел и наклонился, спрашивая:

— Что ж ты не смотришь на меня, красавица? Нежто не пригож я для такой птички-невеличке?

Боярыня поперхнулась, а Дуня обалдело приоткрыла рот, чтобы остудить пыл добра-молодца. Но тут Мотька гордо вздёрнула подбородок и дерзко уставилась на сына боярыни. Проказливая улыбка сползла с его лица, и он безотрывно смотрел на неё, не в силах что-то произнести.

Дуня нахмурилась и вопросительно посмотрела на Авдотью Захарьевну, но боярыня приложила пухлые ладошки ко рту и бестолково хлопала глазами, дивясь происходящему. Сыночка её как мешком пристукнули! Стоит, глазами лупает, губами шлёпает. Дурень дурнем, но от этого не менее любимый!..

Дуня резко мотнула головой, добиваясь звона серебряных подвесок и переводя внимание на себя, строго произнесла:

— Евпраксия Елизаровна написала письмо, — боярышня подала свернутый в рулон свиток. — Тебе, боярыня и, — подала второй свиток, — брату своему.

Авдотья Захарьевна приняла свитки, растерянно оглянулась. Встреча гостий прошла не по обычаю, торопливо, суетно. Не обиделись бы!

— Ой, что же я, — всполошилась она и пригласила боярышень в дом.

 Дуня спиной чувствовала, как Мотя изо всех сил сдерживается, чтобы не оглянуться на оставшегося стоять молодого боярича. За подругу стало тревожно.

Мотьке до предварительного сватовства ещё год, а там пара лет до свадьбы и куда, спрашивается, она торопится? А ведь боярич пронял её! Вот и не верь в любовь с первого взгляда. Обоим ни с того ни с сего по мозгам дало.

И что с этим теперь делать? Дуня бросила взгляд на Мотьку, но та уже выглядела привычно, и Доронина подумала, что если не муссировать произошедшее, то, может, всё рассосётся само собой. 

Боярыня вела своих гостий на женскую половину, на ходу веля дворовым подать сладости. Но как только она прочитала письмо, то задумалась и предложила:

— А поехали прямо сейчас к Ярославову дворищу! Посадники ещё не разъехались и суд вершат, а знатные жёнки с дочерями ведут вежливые речи с иноземными учёными людьми и посланниками.

Авдотья Захарьевна с гордостью сообщила о принятом у них времяпровождении: женщины общались с мужами без стеснения и вели с ними дела на законных основаниях. У московских жёнок таких прав не было.

Дуня сделала вид, что не заметила ноток превосходства в объяснении хозяйки дома о принятом здесь культурном времяпровождении, зато улыбнулась и поднялась, показывая, что готова ехать немедля. Авдотья Захарьевна растерялась, поняв, что своим предложением выпроводила гостий.

— Я даже не надеялась на такую удачу! — не дала ей отступить Дуня.

Боярыня с жалостью посмотрела на внесенное в горницу огромное блюдо со сладостями, но девочки уже взяли её под локотки, намереваясь вести обратно.

— В Ярославовом дворище у кого-то из бояр свой дом? — с вежливым любопытством спросила Евдокия, дожидаясь, когда подскочившая челядинка поможет сменить боярыне верхнее домашнее платье на шубку. (верхнее расшитое платье, отороченное мехом)

— Это общее место, — попыталась объяснить Авдотья, — там решают важные вопросы посадники, туда приходят старосты со всех концов и там же договариваются с иноземными послами.

— А жёнки?

— И жёнки из лучших людей* приходят в изукрашенные палаты. У вдов есть дела, которые требуется решить при участии посадников или тысяцкого. И владыка или его служки приходят туда. Все совместные дела решают там. А ещё договариваются о совместных походах, охоте, разведке и прочем.

(*лучшие люди — бояре, житьи люди, купцы. Есть ещё меньшие люди или чёрные — это свободные ремесленники, рыбаки, грузчики и другие)

— Хм, прямо как королевский двор, только без короля, — подытожила Дуня и сразу вспомнила, что в последнее время в Москве подобное происходит на стрельбище Волчары.

Там собираются воины из разных городов и сословий, обмениваются новостями, спорят о будущих походах, вспоминают прошлые, ну и, наверное, ещё сплетничают о жёнках. Альтернативой этому общению служили зимние турниры, после которых все разбредались по шатрам пить меды и пробовать закуски. Но женское общество в Москве в любом варианте оставалось отделено от мужского. Никому это не мешало общаться и флиртовать, но тут как с соблюдением поста: блюсти его можно по-разному, ежели по уму-то.

Авдотье Захарьевне понравилось Дунино сравнение с королевским двором, и она утвердительно кивнула. Ей хотелось сказать про древних римлян и византийцев, собиравшихся во дворце своих правителей, перечислить европейских королей, поддерживающих эту традицию, чтобы московские боярышни прочувствовали причастность республики к мировому сообществу, но тут она вспомнила:

— Ой, а возок-то у мужа! Как же мы?

— Так зачем же нам разделяться? Вместе поедем в княжеском возке.

— И верно, хоть посмотрю, как княгинин возок изнутри отделан.

— Ах, Авдотья Захарьевна, жаль, что прохладная погода не позволила нам приехать на совершенно новом… возке. Его ход мягок, а сам он лёгок и скор…

Всю дорогу Дуня расхваливала брички, коляски, кареты и дормез, который послужил домом во время поездки. Боярыня была заворожена словами девочки и когда возок остановился, то выходила из него с сожалением.

— Дунечка, ты непременно должна погостить у меня! И Матрёне мы все будем очень рады, — спохватилась она.

— Мы сопровождающие Евпраксии Елизаровны и нам никак нельзя оставить её, — строго произнесла боярышня, но Авдотью Захарьевну эта серьёзность умилила:

— Ах, какие вы славные! — не удержалась она. — Такие юные и уже с поручением.

Как только Дуня ступила на мощёный двор, то ей показалось, что она вернулась на кремлевский двор во время сборов. Со всех сторон доносились отголоски жарких споров, сновали люди со свитками в руках, спешили церковные служки и лишь изредка мелькали слуги.

— Захарушка! — неожиданно воскликнула боярыня, и Дуня увидела догнавшего возок сына Авдотьи Захарьевны. Он довольно скалился и поглядывал на зардевшуюся Мотьку.

— Пригляжу за тобой, матушка, — ответил ей Захар, но при этом глаз не спускал с боярышни.

— Э-э, хорошо, сынок, — чуть растеряно ответила боярыня и двинулась вперёд.

Перед Авдотьей Захарьевной расступались, кто-то приветственно кланялся ей, а она приосанилась и плыла, как «каравелла по волнам». Дуне по вкусу пришлось это сравнение, и она ощутила себя такой же каравеллой.

На них с Мотей пялились, оценивали, обсуждали. Дуня уже приметила, что новгородская женская одежда отличалась от московской и новизна сама по себе привлекала внимание. А они с Мотькой одеты дорого, но без пестроты.

— Какие красавицы! — выдохнул кто-то восхищенно.

— Наши девки не хуже, — тут же обиженно возразил кто-то.

Дуня мысленно усмехнулась. Народ тут, как и в Москве, легко включался в разговор на ровном месте. Как говорится, дай только повод языками почесать!

— Так то девки, а это… небесные создания! — благоговейно произнес ценитель красоты и Мотька не выдержала, прыснула со смеху и украдкой посмотрела на идущего следом боярича. Тот недовольно зыркал глазами, но помалкивал. Боярыня Авдотья снисходительно отнеслась к сторонним восклицаниям и переглядываниям сына с гостьей.

— Скажешь тоже! То княжонки! Видал, лики светлые и чистые у них. 

— Я и говорю — небесные создания! — не успокаивался ценитель, и Дуня с Мотей повернулись в сторону говоривших, улыбнулись. А им в ответ просияли лицами стар и млад.

Боярыня Авдотья Захарьевна была довольна произведённым эффектом и тем, что сынок подле неё. Да и в её юных гостьях было что-то такое, что Дуня назвала бы стилем и лёгким шармом, но боярыня затруднялась найти подходящие слова своим ощущениям.

Авдотья уверено повела девочек к широкой лестнице, чтобы вывести их в зал со стороны, где обычно переговаривались женщины постарше. Они возьмут боярышень под своё покровительство и с удовольствием послушают московские новости. 

Дуня с Мотей следовали за Авдотьей Захарьевной, аккуратно поддерживая её на ступеньках. Наряд боярыни был щедро украшен золотым шитьем с каменьями и тяжёлым, а подол так и норовил попасть под сапожок. Но ничего, справились, поднялись.

Дорогие мои, глава получилась огромной, поэтому я разделила её на две… не уходим, варим себе ещё одну чашечку кофе и читаем дальше.