Боярышня Евдокия -4-

Дуня лениво поглядывала на суету вокруг себя, прихлебывая горячий отвар и со смаком покусывая ватрушку.  У неё был законный отдых. Она сделала главное: обеспечила всех работой; а теперь можно было полениться.

 В имение она приехала во время цветения плодовых деревьев.  Этой весной массово расцвели саженцы из монастырского сада, не уступили им в цвете и саженцы дядьки Анисима, а до этого порадовали белоснежной пеленой вишневые деревца. Эту цветочную феерию поддержали ягодные кустарники. В общем, земли Дорониных охватило массовое цветение, и в каждом уголке хотелось остановиться, чтобы впитать в себя красоту и ёмко выразить свои эмоции. Впервые людям не хватало слов, чтобы описать, как им благостно и хорошо.  

Дуня сразу подметила брожение умов — и всем прописала трудотерапию. Она своими ножками обошла сады и под запись раздала многочисленные рекомендации по уходу. Где-то подрезать высохшие веточки, где-то подсыпать земельки, прополоть, обрызгать раствором дёгтя, нарезать травы для квашения и последующей подкормки, собрать гусениц, прихлопнуть бабочек, поставить ульи… Измучилась руководить, охрипла, но никто больше не замирал в мечтаниях и не дышал в той степени, в которой не надышаться.

Дома позволила себе поворчать, что дел невпроворот; и вроде бы все всё знают, но без неё ни у кого руки не доходят до тех важных мелочей, без которых сад не сад, а нагромождение деревьев.

А ещё ведь самая пора заниматься огородами, засевать поля, проверять места выпаса скотины, высаживать на расчищенных от леса землях новые ягодники с орешниками…  и всё это на фоне основных работ. Основой заработка для многих оставалась работа с деревом. Игрушки теперь мастерили по настроению, а вот высокие сундуки для вывешивания в них одежды, лавки с мягким сидением и спинкой, креслица и прочее занимало многих. Продажа мебели неизменно нарастала, хоть и со скоростью улитки.

В Болотном не отставали от Доронинских. Оттуда регулярно поставляли птичьи яйца, дичь, ягоду, мхи, торф, крапивную пряжу и по мелочи. Но всё это было само собой, а основным заработком для Болотного стала варка противопожарной смеси, плетение всякой ерунды из камышовой травы, подготовка птичьего пуха для одеял и зимних кафтанов.

За пару лет люди на новой земле обжились: приболотные луга окопали канавками, углубили имеющийся пруд, по самому болоту проложили гать. У пруда в первый же год поселилось много новых птиц, а на осушенных землях зазеленели молодые сады и крапива. Крапива там росла двухметровая и нить из неё пряли ровную, крепкую. Так что грех жаловаться тем, кто в Болотном поселился!

— Ать-два, ать-два! — донесся Ванюшкин звонкий голос.

На Дуню укоризненно посмотрел управляющий Фёдор.

— А чего сразу я? — возмутилась она, но управляющий не успел высказаться.

— Лучник Евдокия, приготовиться к стрельбе! — гаркнул подкравшийся Ванька и Дуня поперхнулась отваром:  

— Ванюша, ты чего? Меня нельзя на службу брать!

— Это почему это?

— Потому что я девочка!

— Это несерьёзно, — нахмурив бровки, он показал на выстроившиеся позади него отряды. Вся деревенская детвора была построена десятками. На службу была призвана малышня без учёта мальчик-девочка, и всех их насчитывалось полсотни душ. 

— Ванюша, я не могу! Я же твоя сестра!

— Ну и что?

— Как «ну и что»? Любимые сестры получают отвод от плановой стрельбы и не шагают вместе со всеми!

— Местничеством занимаешься? — угрожающе протянул Ванюшка.

— Вань, ты чего? Местничество — это другое. Хочешь ватрушечку?

— Подкуп должностного лица? — тут же сориентировался брат. — А вот я тебя сейчас прутиком накажу!

— Ванюш, иди со своим войском полови рыбку, — примирительно произнесла Дуня. — Ушицы сварите!

— Десятники! — воззвал боярич. — Отрабатываем аркан на уклоняющемся от службы новике! У кого есть веревки? Олежка, проверь!

Маленький Олежка потряс веревкой, наглядно показывая, что требуется от новобранцев.

 — Товсь! — дал команду боярич.

— Вань, погодь! Я ж главная… ну то есть главнюк… тьфу на тебя…

— Раскручивай! — азартно орал Ванюшка.

— Ах ты! Ну я тебе… — Дуня подскочила и ринулась к брату, но тот скомандовал:

— Кидай!

—Ай! Дождетесь от меня сказок! — она отбежала, отбиваясь от летящих в её сторону веревок, но споткнулась и её сразу же окружили.

— Сдаешься, девица-красавица? — грозно вопросил Ванька.

— Сдаюсь, — вздохнула Дуня.

— Иди на стрельбище, а потом с тебя ватрушки на всё мое войско!

— Ваню-ю-ш, — жалобно протянула Дуня, показывая глазами, что его войско не прокормить.

— Ничего не знаю! Я отец своим ребятушкам и никого не выделяю, — отрезал он, а лица Ванюшкиных соратников озарились довольными улыбками.

— Мам! Вели ватрушек ещё напечь! Я снова в плен к Ваньке и его орде попала, — крикнула Дуня и малышня потащила её учить стрелять из лука.

Мальчишки поглядывали на неё сурово, а девочки старались ей всячески помочь и бурно радовались, когда у боярышни получалось попасть в цель.

Немного помучившись с луком и выдав удовлетворяющий Ваньку результат, Дуня отошла в сторонку и с улыбкой наблюдала за суетой детворы. Их активное перемещение напоминало муравейник и вызывало улыбку не только у боярышни.

Старики обустроили себе место поблизости и присматривали за мелюзгой. Поначалу на Ваньку было много жалоб, что он забирает из семьи помощников ради своих забав, но после все сумели договориться и сбор в Ванюшкину дружину был назначен на строго определенное время.

В воздухе проплыл запах выпечки, и Дуня поняла, что загуляла, а у неё дел — конь не валялся! У Якимки скоро не будет работы, потому что вся скала ушла на блоки для ограды боярского дома.

Вот ведь, ещё недавно казалось, что Якиму вовек не расковырять столько гранита, но хватило нескольких лет — и скала кончилась. Но, может, и к лучшему: нынче в Москву гранитные булыжники возят десятки поставщиков из разных мест, так что нервно стало заниматься этим. Но Евдокия уже придумала другое дело для Якима: печь для обжига кирпича. Сам обжиг парень не потянет, если только со временем, а вот копать глину, мешать её, формовать — это пожалуйста.

Дуня посмотрела на девчонок, что не уступали мальчишкам в умении маршировать и вернулась мыслями к Якиму.

А что, если за обжигом будет следить Любаша? Она дельная жёнка и приметливая. Если у неё сразу не получится, то это ерунда. Испорченный кирпич можно будет истолочь и замесить в новую глину. Так даже лучше будет! Из-за особенностей Якима ей все равно придётся вникать в его работу, чтобы учить и добиваться автоматизма в его действиях.

Дуня посмотрела на греющихся на солнышке стариков и спросила:

— Дед Ермола, а как Яким? Не тревожится более?

— Спокоен, боярышня. Мы ж понимаем, следим.

— Молодежь не задирает его?

— Да кто ж посмеет? Жёнка Якимова потом глаза выцарапает, да и мы всей деревней осудим.

— И я осужу, — твёрдо добавила Дуня и продолжила планировать свои дела, пока малышня не встрепенулась и не рванула к боярскому двору за ватрушками.

На налаживание обжига кирпича может всё лето уйти. Там же поэтапно делать придётся, и сразу не развернешься. Дай бог успеть этим годом поставить большую печь из того кирпича, что будут обжигать в пробных конструкциях.

Яким с Любашей сперва должны будут самостоятельно справляться, а потом наймут кого или начнут привлекать подрастающего сыночка к делу. Так что кирпичному заводику быть, а вот где брать людей для изготовления бус? Отрывать кого-то от дела или брать человека в закуп? Но вдруг получится как с игрушками, что сначала покупателей густо, а потом пусто!

И тут Дуня вновь обратила внимание на девочек. Её умилило их ответственное отношение к Ванькиным поручениям, которые они скрупулёзно исполняли. Такие лапушки! Такие внимательные девчушечки!

По лицу боярышни расползлась улыбка: она нашла решение для бусикового дела! Пару лет у неё поработают девчонки из Ванюшкиной дружины, а потом видно будет, насколько перспективна эта возня со стеклом и кому поручить это направление в дальнейшем.

— По отрядам становись! — скомандовал Олежка, и как только ребятня разбилась на десятки, побежал докладывать Ванюшке.

— Иван Вячеславович, дружина построена и готова откушать ватрушки! — отчитался Олежка.

Ванька осмотрел всех гордым орлиным взглядом и решил дать команду:

— Бегом марш!

Отряды сразу же рассыпались и толпой рванули к боярскому дому. Кто-то закричал любимое Дуней «ур-ра!», остальные поддержали. Ванюшка пробовал остановить ребят, Олежка как мог ему помогал, но быстро сообразили, что могут остаться без добычи и помчались следом.

Дуня хохотала вместе со взрослыми, наблюдавшими эту картину, а потом тяжко вздохнула, представив, как сложно будет у брата отобрать девчонок. Во многом благодаря им поддерживается дисциплина в дружине и Ванюшка это уже просёк.

«А с другой стороны, — размышляла боярышня, — если творчески подойти к проблеме, то он сам будет рад избавиться от них. Надо только придумать, что с него взять за это избавление, а то заподозрит её в коварстве».

Расплывшись в улыбке, Дуня поспешила домой. Там ей пришлось выслушать ворчание Фёдора из-за набега детворы, а потом она отвела его в сторонку и заговорщически прошептала:

— Ты бы подсказал бояричу, что у каждого мужа должен быть свой уголок, где он может встретиться с друзьями, посидеть, хмельного напитка выпить.

— Э, так рано ему, — нахмурился управляющий.

— Морса дашь, — сориентировалась Дуня.

— А зачем уголок, когда вон где посидеть можно? — Фёдор мотнул головой в сторону стариков, устроившихся на сделанных на скорую руку лавочках.

— Свой! Тайный! Уголок! — многозначительно произнесла Дуня и наблюдая катастрофическое непонимание Фёдора, постаралась разъяснить:

 — Мужская берлога, где можно строить планы на будущее, обсуждать жёнок и бабью родню, посплетничать о князе.

— А баня? — проявлял тугодумие управляющий.

— Что баня?

— В бане же можно поговорить, — пояснил Фёдор.

— Так в баню ты с кем ходишь? — не дала себя сбить с толка боярышня.

Управляющий смутился, потому что жены у него не было, а парился он со вдовой.

— Мужская берлога, говоришь? — задумчиво переспросил он.

— Да-а-а! — с придыханием протянула Дуня. — И это логово можно обустроить на дереве!

— Зачем там?

— Потому что детям интересно лазать по деревьям, — проявляла чудеса терпения Дуня.

Фёдор поскрёб бороду и непонимающе посмотрел на боярышню. Она посмотрела наверх, прося у небес терпения, и ещё раз пояснила:

— Слушай внимательно. Дело чисто мужеское и важное. Надо помочь построить мальчишкам логово…

— Ты говорила «берлога»…    

— Тьфу на тебя, да хоть гнездо! Главное, чтобы им там было безопасно и уютно. Можно придумать переходы с дерева на дерево и спуск по верёвке.

— Хм, так раньше обустраивали сторожевые посты наши деды.

— Во-о-от! А я о чём? — обрадовалась она.

— Так они сторожили, а отрокам там что делать?

— Строить планы, пить морс, придумывать состязания… Ванька придумает, что делать, когда всё будет построено. Ты, главное, подскажи ему, что девочкам туда хода нет.

— Куда ж он их денет? Они его побьют. Девки же, хоть и маленькие.

— Пусть меня упросит пристроить их к делу, — Дуня подмигнула ему и поспешила к Якимкиному семейству, чтобы обговорить кирпичное производство. А Фёдор пусть обдумывает новую мысль и способы её реализации.

Любашка увидела боярышню с сопровождающими её новиками на подходе и выбежала встречать.

— Радость-то какая! — воскликнула она. — А я забегала в имение, но не застала тебя, Евдокия Вячеславна.

— Как поживаешь? Как муж и сыночек?

— Всё ладно у нас, слава богу. Живём не тужим.

Дуня посмотрела наверх и увидела работающего Якима. Он оглаживал камень, примеряясь к скрытым линиям, по которым нужно будет нанести удар. Неожиданно камень выпал из его рук, а сам он поднялся, посмотрел на Дуню с новиками и поклонился.

Боярышня помахала ему рукой, но Яким больше никак не смог ответить.

— А ведь он лучше себя чувствует, — констатировала Дуня и вопросительно посмотрела на Любушу.

— Не всё может сразу понять, но по хозяйству с ним намного легче стало, — подтвердила она. — Только когда беду чует, то шальным делается и никого не слушает.

— А вот с этим напраслину не возводи! — строго осадила её Евдокия. — Все уже догадались, что при приближении беды он нутром чует самое безопасное место и лучше бы довериться ему, да помочь.

— Да я понимаю, — притихла бывшая нянька.

— Понимай и уважай, — наставительно тряся пальцем, внушала Дуня. — Он за своё чутьё дорогую цену заплатил, так что куда поведёт — туда и иди!

Любашка захлопала глазами, смаргивая появившиеся слёзы.

— Ну чего ты, дуреха? — сбавила напор боярышня.

— Да это от благодарности, Евдокия Вячеславна! Есть тут одна баба, что над моим мужем посмеивается, а ты вон как хорошо о нём думаешь. И как на духу тебе скажу: всё правильно про него понимаешь!

Молодая женщина сделала шаг назад и низко поклонилась:

— Спасибо тебе, боярышня. Всегда молюсь за тебя от чистого сердца.

— Ох, Любаша! — от её слов и поступка Дуня растрогалась. — На глупую бабу не обращай много внимания. Ответь ей, как положено — и живи дальше. Я вижу, что вы с Якимом ладите, а это главное. А то, что у вас не так, как у всех в семье, то плевать.

Дуня смутилась, видя с какой жадностью её слушает Люба. Видно, тяжеленько ей приходится, а невдомек, что будь у ней другая жизнь, то она могла бы поперек горла встать. А тут Любка верховодит, а муж ей во всем поддержка, и благодарен.

Дуня вспомнила, как была расстроена, когда Любаша сообщила ей что идёт замуж за Якима. А теперь даже завидует, что та почувствовала своего мужчину и настояла на своем выборе. Евдокии взгрустнулось. Сумеет ли она так же опознать того, с кем сможет в ладу всю жизнь прожить?

— Ох, не за этими разговорами я пришла. Послушай-ка мои планы насчет будущего твоей семьи.

И Дуня пояснила, что можно найти новый камень и начать его разрабатывать, потому что несмотря на выросшую конкуренцию спрос на брусчатку есть, и он растёт.

Любаша при этих словах поникла, понимая, что придётся переезжать и продолжать тратить силы на конкуренцию. Евдокия не стала мучить её и перешла к новой идее.

— Если не хочешь переезжать, то можно заняться глиной. Её у нас вдоволь, но…

Дуня объяснила, что хочет поручить изготавливать небольшие глиняные блоки для строительства, похожие на плинфу. Когда подошел Яким и сел рядом с женой послушать, то боярышня подробно описала, как последовательно они будут действовать. Любаша поплыла, получив слишком много информации, а Яким смотрел вдаль и сосредоточенно слушал. Казалось, что все слова проходят мимо него, но боярышня надеялась, что стоит ему лечь спать — и в голове мысли улягутся, разложив всё услышанное по полочкам.

— Сложно и боязно, но куда деваться? — ответила Любаша, поглаживая мужа по плечу, когда Евдокия закончила и попросила дать ответ. — Всему, чему надо, мы вместе научимся. Чай, не глупее Демьяна-гончара. Только не хотелось бы с ним ругаться, уж больно он заносчивый и вредный…

Дуня неприязненно скривила губы: Любаша правильно подметила, что гончар заносчив и ведёт себя так, как будто владеет тайнами мира, а не секретами своего ремесла. Во всяком случае на помощь с его стороны нечего было надеяться.

— Значит, остаётесь здесь, под нашей рукой, — подытожила боярышня. — А про Демьяна не думай. Он останется при своих горшках. Кирпич ему не интересен и скучен. Тем более в первые годы в этом деле будут зимние простои.

— Ой, боярышня, зимой у нас другой работы полно! — отмахнулась Любашка. — Яким посуду из камня и дерева режет, я нить пряду и полотно тку. Ты мне поясни, как мы с тобой первую печь поставим? Ты же сказала, что сначала одна печь и возможно, что не одна, а потом уже большая. Сдюжим ли?

До того, как Любашка задала вопрос, Дуня думала, что легко сдюжат. Ну чего там делать-то? Но посмотрела на трудовые руки Якима и засомневалась. Это ж сколько глины надо наковырять, потом довезти её до нужного места, размять, сформировать… Она посмотрела на свои руки и поняла, что сумеет размять только кусочек глины, не более.

Дуня оглянулась на Гришиных новиков, по-хитрому кидавших камешки в реку и что-то подсчитывающих. В крайнем случае можно было бы их припахать, но Гришаня будет ругаться.

Перевела взгляд на Якима, но сразу отбросила мысль привлекать его по полной к обустройству нового дела. Ему пока нельзя терять заработок с брусчатки.

— Найду я нам работников, — после раздумий пообещала Дуня. — Не самим же нам в конце-то концов глину месить... Главное, я твое принципиальное согласие получила.

— Какое? — не поняла Любаша нового слова.

— Основное согласие! А по мелочам будем разбираться по ходу дела.

— Ага, — закивала головой Любаша и пригласила боярышню попробовать какого-то диковинного сыра, который она научилась делать.

Евдокия в маленький домик заходить не стала. Пока хозяюшка выносила угощение в небольшой сад, она разглядывала Якимкин способ подачи воды к дому. Ничего нового он не придумал, и Дуня переключила своё внимание на большие каменные поилки для животных, стол, скамью и ступеньки. Она покачала головой, понимая сколько труда было вложено в эти предметы.

— Вот, — Любаша обмахнула небольшой каменный стол и выставила на него плошку с белоснежным комком сыра и кувшин с молоком. — От души угощение, не побрезгуй, Евдокия Вячеславна!

— Не побрезгую, Любаша, ты же знаешь, — чуточку ворчливо ответила боярышня. — А хлебца у тебя не найдется? — отламывая ложкой кусочек податливого сыра, спросила она.

— Уж подъели всё, — повинилась Люба.

— Так взяла бы у Фёдора, — не поняла Дуня, — или сама в город съездила.

— Я была в городе… там цены на зерно поднялись…

Не успела боярышня посчитать, каким образом Любкиной семье не хватило привезенного по осени зерна из Рязанского княжества, как та призналась:

— Все остаточки в конце зимы продала. Хорошую цену дали.

Дуня промолчала, но её взгляда хватило, чтобы понять, о чём она думает. А ведь Фёдор предупреждал её, что надо добавить цену на привезённое зерно, потому как риски немалые и люди отрываются от работы, но она включила в стоимость только затраты на доставку. И похоже, что Фёдор был прав, если люди в ущерб своему здоровью занялись перепродажей зерна. Похоже, что она оказывает медвежью услугу и растит спекулянтов.

Евдокия попробовала Любашкин сыр и удивлённо приподняла брови:

— Твой сыр называется брынза. Во многих государствах её делают. Скажешь Фёдору, что мне понравилось — и он будет её выкупать у тебя понемногу.

— Да у меня совсем мало, — расстроилась молодая хозяйка.

Евдокия пожала плечами и поднялась. Она была уверена, что Люба всё посчитает и либо заведёт больше коз, либо выгадает для себя что-то у Милославы, научив её мастериц делать брынзу.

— Благодарю за угощение, — улыбнулась боярышня, — пойду я.

Евдокия сделала несколько шагов, остановилась и повернулась к Любаше.

— Ты вот что, — неуверенно начала она, — поговори с Фёдором о своем выкупе из холопства.

— А как же новое дело? Не понимаю… чем мы провинились, — залепетала Любаша.

— Заключим ряд. Все останется по-прежнему.

— А ежели мы не справимся?

— Уверена, что справитесь.

— И всё же…

— Новый ряд заключать не буду, — пожала плечами Евдокия.

Она смотрела на поникшую Любашу и хотела уже наобещать кучу благ, но сама себя осадила. Пора этой семье выбираться из-под крыла Дорониных. Их никто не лишает защиты, работу дают, а вот воли будет чуточку больше, а главное, что придется задуматься о своём самостоятельном будущем.

Сейчас за них думают, строго не спрашивают и они живут так, как будто сами себе хозяева, но это не так. Пройдут годы, и их относительная свобода может резко оборваться из-за новых хозяев имения. Ванюша женится, будет пропадать на службе, а как станет хозяйничать его жёнка — неизвестно.

— Любаша, всё у тебя будет хорошо, — решила всё же подбодрить её Дуня. — Ты умна и молода, и вместе с Якимом сможешь твёрдо встать на ноги, тем более при поддержке моей семьи. 

Евдокия ушла, оставляя женщину подумать. Любаша сама должна понять, что ей тесно в холопках и что хозяева у холопов могут меняться. Это челядь не представляет своей жизни вне дома, вне руководства над собою и не умеет принимать решения, потому что иной жизни не знала, а Люба уже живет своей головой.

Пока Дуня шла домой, то пыталась придумать, где взять помощников для устройства первичной печи. Можно было бы не мучаться и купить готовой плинфы, сложить из неё большую хорошую печь, но для этого надо поискать знающего человека… а хотелось самой попробовать.

— Охо-хо, не знаешь за что хвататься, — пробормотала она, жалея себя.

На следующий день Евдокия решила составить план действий, чтобы не распылять своё внимание во все стороны, и пришла к выводу, что перво-наперво ей следует заняться кирпичом. Дело предстоит не простое и хлопотное.

 Сначала ей надо исхитриться получить первую партию жаростойкого кирпича. Для этого придется провести большую подготовительную работу. Потом уже начнется закладка будущего заводика. Из своего кирпича нужно будет сложить большую печь для обжига новых кирпичей и маленькую для изготовления бус. Как только будет налажена работа, то можно замахнуться на печь размером с большой дом. Вот такой план. Что же касаемо открытия бусиковой…

Саму стекольную массу Дуня намеревалась покупать в мастерской Петра Яковлевича. От него не убудет, а ей польза со всех сторон. Собственно, Дуняша уже привезла первые пробы в виде небольших стеклянных палочек. Из белоснежного новгородского песочка получилась прозрачная масса, а вот из местного — тёмно-зелёное стекло.

Мастера были в восторге от густого травяного цвета и бросились набирать песок из разных мест. Им удалось получить зелёное стекло разных оттенков и коричневое. Потом пошли эксперименты с добавками, и самым красивым цветом стал синий. Красивым, но дорогим!

Кобальт везли из Саксонии в Венецию, а там уже из него делали краску, годную для творчества. Вот её-то и добавили в стекольную массу и получили синий цвет. Петр Яковлевич знал о венецианском стекле, восхищался им и никогда не думал, что сумеет повторить их успех. Он долго не мог поверить, что для варки стекла необходимо настолько простое сырьё. Разве что минеральные краски были дороги и труднодоступны.

А вот Дуня не разделяла трепетного отношения к венецианскому стеклу. Мастера там, безусловно, молодцы, но ещё до нашей эры древние египтяне умели делать цветное стекло, и китайцы тоже на тысячелетие обогнали венецианцев.

Ей очень хотелось вспомнить что-нибудь полезное и внести свой вклад в новую отрасль, но кроме добавления в стекло золота ничего не пришло в голову. Зато полученный пурпурный цвет сразил всех наповал, и Дуняша смогла составить ряд на закупку разноцветной стекольной массы в виде палочек.

Никто не понял, зачем ей это, но она показала, что стекло можно растягивать и резать ножницами, оставлять на нём красивые отпечатки в виде углублений, изгибать его пока оно пластичное и фиксировать при помощи форм, делать внутри пустоты вдуванием воздуха… Кое-что для мастеров было в диковинку, но кузнецы умели ковать не только оружие, но и розочки, поэтому быстро подключились в обсуждение вариантов работы со стеклом. Это поначалу все благоговейно смотрели на стекольную массу, не зная, как к ней подступиться, а потом сами удивлялись, что без подсказок боярышни не додумались, как работать с ней.

— Фёдор! — крикнула Дуня, вертя головой в поисках управляющего. — Ты где?

— Здесь я, — отозвался мужчина.

— Мне бы пару крепких ребят в помощь, — спросила она.

— Надолго? — насупился управляющий.

— Э, недельки на полторы… может, больше, — уклончиво ответила боярышня.

— Да где ж я на такой срок их найду? — искренне возмутился Фёдор. — Весна же! Люд от зари до заката работает. Дел-то сколько, и всё срочно надо делать.

— Я понимаю, но…

— Боярышня, это в город надо ехать и нанимать, — не сдавался мужчина.

— Да там дел-то… — Дуня хотела показать, что дел с мизинчик, но откровенно врать совесть не позволила, — и вообще секретное всё!

— Тогда своих надо… — задумался Фёдор, — можно Митьку взять. Отдохнет от валяния.

— Митьке некогда отдыхать. Сам знаешь, сколько ему ещё шерсти надо переработать, а я его на огородные работы привлекла. Я же привезла много разных семян, вот он место для их посадки готовит и всё лето за ними следить будет.

— Тогда не знаю, — Фёдор озабоченно поскрёб щетину на щеке. — Боярышня, все трудятся сейчас на износ!

Дуня посмотрела на Ванюшкино войско, думая сколько рабочей силы выпадает из рабочего процесса, но отбросила эти мысли. Родители отпускают детей ненадолго и в качестве поощрения, а если она задействует ребятню в своей работе, то будет больше проблем, чем пользы. Хоть сейчас детей особо не жалеют, но одно дело, когда они пашут на благо своей семьи, а другое — на стороне.

«Обойдусь без них!» — решила она.

Дуня стала присматриваться к маминым мастерицам, отмечая, что сидячий образ жизни плохо сказывается на их фигурах и хорошо бы им растрясти жирок. Возня с глиной принесла бы оплывшим рукодельницам пользу, но тут прибежали Ванюшкины постовые и заорали, что к ним едет с десяток всадников.

— Все красивые и гордые, как княжичи! — закончил описание самый старший из гонцов.

— Да ну! — мотнула головой Дуня. — Чего нашему молодому дарованию со товарищами тут делать? — разведя руки, спросила она у уставившейся на неё дворне и мамы. — Наверное, мимо проезжает, — пытаясь улыбнуться, предположила она и… поспешила по своим важным делам.

— Дунька! А ну стой! — велела Милослава.

— Мам! Я не могу… там у меня дети не кормлены, — махнула она в сторону деревни, — бельё не стирано, еда не готовлена… — и бросилась бежать.

— Евдокия! Куда?! Вот я тебя! — начала ругаться боярыня. — Ну за что мне такое наказание? А вы что стоите? Одежды мне несите, квас готовьте!

Дуня как услышала про одежды, так прибавила ходу. Погода сегодня выдалась жаркая, а летнюю одежду ещё не проветривали и задержись боярышня хоть на секундочку, заставили бы её париться в нарядной шубке. К тому же шубка эта маловата ей стала, в груди тянет, так чего позориться?

На этом раздумья пришлось прервать, так как она вбежала в деревню и остановившись у первого дома, заорала:

— Хозяева! Гости на пороге, встречайте!

Во двор выбежала хозяйка, за ней мелюзга и старый дед. Все чин чином раскланялись, поинтересовались здоровьем друг друга и погодой на завтра.

— Боярышня, тебе чего надоть-то? — спросил дедок.

— Да ничего особенного, — мило улыбнулась Дуня. — Смотрю, ладно у вас в хозяйстве, со всем управляетесь, а у меня помощников нетути, — закончила со вздохом, чтобы видно было, как угнетает её эта проблема.

Дуня помолчала, ожидая, что скажут хозяева.

— Так мы завсегда рады подсобить. Скажи, чего сделать-то? — не подвела хозяйка.

— Сразу обо всем не скажешь, но надо то да сё-ё, — мурлыкающим тоном протянула боярышня.

— И как долго твоё то-о-о да сё-ё-ё будет? — передразнил её дедок.

— А как пойдет… ну день-два-три-десять… или чуть по более.

Хозяева двора переглянулись и дедок предложил свою кандидатуру:

— Если только я, — и даже выступил вперёд.

Дуня огорченно мотнула головой и пошла в следующий двор. Но, как и говорил Фёдор, все сейчас были заняты делом.

Люди торопились использовать погожие деньки для работы в поле. Нынче сажали мало, если судить по прошлым годам, но зато о земле стали заботиться намного больше. Практику расчистки новых мест для полей потихоньку оставляли в прошлом и площадь полей у каждой семьи сократилась чуть ли не втрое. Однако, урожай стали получать, как будто сеяли на только что расчищенной от леса земле.

Кто-то даже попытался вновь заняться землепашеством в полном объёме, но не хватило сил. Да и привезенное зерно из более тёплых регионов, как ни крути, оказывалось дешевле. Теперь народ сажал зерновые больше для подстраховки. Неурожайные года везде случаются, а в рязанском княжестве ещё могут быть набеги, и зерно сразу вырастет в цене.

Почти всех обошла Дуня, но свободных рук не нашла. Наоборот, многие с нетерпением ждали работников на лето и спрашивали свою боярышню, где они. Евдокия пожимала плечами и всем отвечала одно:

— В городе тоже не хватает рабочих рук.

Только в одном дворе задержалась, заслушавшись как мебельщик распекает младшего сына за его косорукость. Тот вместо стандартного креслица замахнулся на барный стул. Ну, это Дуня знала, что креслице на несуразно длинных ногах в будущем назовут барными стульями, а так-то мальчишка накосячил.

Она покрутилась вокруг изготовленного им недоразумения, оценила могучие ножки, стилизованные под посох неведомого жреца и, подмигнув непризнанному отцом дизайнеру, отправилась восвояси.

Шла не торопясь, надеясь, что церемония встречи уже закончена, планы княжича (если это он) известны. Вошла во двор, милостиво ответила на поклоны вальяжно расположившихся боевых, сопровождавших княжича. По ним она и узнала, что всё-таки к ней пожаловал сам Иван Иваныч.

Оказывается, он бросил город, доверенный ему отцом и прискакал к ней. Известия, сопровождаемые укоризненными взглядами про «бросил и прискакал», Дуня гордо проигнорировала. Кивнула бдящему за порядком Гришке с новиками, прошла в дом, потопталась в сенях и показалась в общей горнице.

— Здрав будь, княжич, и вы, гости дорогие!

Боярышня чинно поклонилась, давая время гостям подняться (кто сидел) и ответить на её поклон. Княжич за последние пару лет вытянулся, стал чуть ли не на голову выше её, а его товарищи ещё и в плечах раздались. Тот же Сашка, то есть Александр Афанасьевич, поглядывал на Дуню снисходительно, как взрослый на младшую. Ему уже невесту нашли и осенью оженят. Или вот Никитка — тоже здоровый лоб вымахал, а всего-то на пару лет старше княжича.

Дуня замерла.

«Здоровый лоб», — повторила она про себя и уже другими глазами посмотрела на годную рабочую силу.

Это ж надо! Она по всей деревне мечется в поисках крепких рук, а тут — бери не хочу!

— Чего это ты нам так рада? — не выдержал княжич, подозрительно на неё смотря.

— Ой, рада, Иван Иваныч, а чего бы мне не радоваться? Где, как не у меня, удаль молодецкую казать?

Бояричи недоумённо переглянулись, а Дуня соловушкой разлилась:

— Сила-то, она не только в бою видна, а в умелых руках и умной головушке! И вам так повезло попасть ко мне в нужный момент! Вот если бы раньше или запоздали, то ничего бы не вышло, а сейчас сама судьба вела вас. А я уж расстараюсь обеспечить вас всем необходимым.

— Дунь, ты о чём говоришь-то? Чего-то я тебя не пойму, — морща лоб, прервал её трель княжич.

— Так я же про удаль и твою княжескую удачу! — от энтузиазма она начала размахивать руками. — Повезло вам приехать ко мне в нужное время, потому что у меня затеваются нужные и важные дела.

— Дунь, твои дела потом, — отмахнулся княжич. — Ты мне ответь, вот это что?

Иван Иваныч достал бумажный лист и сунул ей под нос.

— Э-э, сказки, — ей хватило взгляда, чтобы понять, что это её записи. Она сама их написала перед отъездом, запечатала в конвертик, которые стала продавать княжеская бумажная мануфактура, нарисовала зайку-почтальона, и передала через деда.

— Сказки?! — надвигаясь на неё, прорычал Иван Иваныч.

— А чего? — отодвигаясь от него, удивилась она.

— Это не сказки! Это синопсис сказок!

— Точно! — обрадовалась Дуня. — А я всё пыталась вспомнить это слово и не смогла. Си-ноп-сис! Какой же ты умный, Ванечка!

Княжич закрыл глаза, пытаясь обрести спокойствие и только после этого спросил:

— У тебя совесть есть? Как я из этого, по-твоему, должен был напечатать твои сказки?

Иван Иваныч для наглядности помахал у неё перед носом тонким листком, где были обозначены действующие лица, суть в одном предложении и мораль — во втором. И таким образом на одном листке уместились все Дунины сказки.

— Я же как лучше хотела: коротко и по существу! И вообще, краткость — сестра таланта.

— Кто это тебе сказал?

— Не знаю, но думаю, что кто-то умный.

— В общем так, я не уеду отсюда, пока ты мне всё в подробностях не распишешь.

Дунины глаза вспыхнули от радости из-за новости о том, что княжич никуда не торопится, но она тут же поморщилась, не желая возвращаться к сказкам. И всё же нехотя согласно кивнула.

— И новости по миру напишешь, — вцепился в неё Иван Иваныч. — Отец передал, что ты знаешь, о чём надо писать.

— Да чего ж не знать, — вздохнула она, — вокруг одни дураки.

— Дунька! — предостерегающе окликнул её княжич.

— Это я про других! — быстро пояснила она. — Ничего без нас не могут! А если могут, то во вред нам.

Боярич Александр Афанасьевич удивился и не сдержался:

— Правда, что ли?

— Уж мне ли не знать? — со скорбным вздохом тут же ответила она ему. На что княжич криво усмехнулся и подал Дуне тетрадку с новостями, взятыми из посольской избы.

— Прочитаешь и перепишешь на свой лад, а я в печать пущу, — велел он, а приятелю пояснил: — У любой вести всегда есть две стороны. Евдокия умеет разделять их.

— Как это? — ляпнул Александр, прежде чем понял свой промах.

 Но его вопрос приятелей не удивил. Уже давно было ясно, что кому-то голова дана, чтобы думать, а кому-то — для еды.  Но не в укор бояричу. Он был по-житейски сметлив, а вот в политике путался. Его можно было заговорить умными словами, но, как ни странно, он нутром всегда чувствовал правду, опасность или выгоду. Потому князь и одобрил его нахождение подле сына.

Княжич не оставил без ответа вопрос товарища:

— К примеру, сейчас французский король Людовик разбирается с мятежом, устроенным его братом-герцогом. Это хорошо или плохо?

— Чего ж хорошего, когда брат ведёт людей против истинного правителя? — недоуменно ответил Алексашка.

Княжич умудрился улыбнутся, аки змей.

— Дунь, скажи ему.

— Это позор! — тут же возмущённо воскликнула она и погрозила кулаком далёкому Людовику. — Каким же жестоким и безграмотным правителем надо быть, чтобы настроить против себя свой народ, — негодующе выпалила она. — Тысячи людей сгинут в горниле мятежа, а потом добрые подданные столкнутся с голодом и болезнями.  Мы негодуем! Наш государь возмущен, и дума тоже.

Княжич показал, что достаточно, и пояснил Александру:

— Дунька передала нам новость и не соврала.

Он повернулся к ней и велел:

— А теперь давай по-другому об этом же мятеже.

Евдокия вновь приняла позу негодующего оратора и сурово сдвинув брови, начала:

— Государство на пороге бездны из-за предательства брата короля. Вместо того, чтобы стать опорой Людовику, он разоряет страну войной, ослабляет её…

— Нет, Дунь, ты про нас говори.

— А, хорошо, — встрепенулась она и, прокашлявшись, сварливо продолжила: — Порядка на землях Франции нет! Люди всех сословий живут в грязи и не в ладу между собою! Чванятся, называя себя потомками Римской империи, а сами варварски разрушили наследие древней цивилизации. Очередной мятеж — не что иное, как вскрывшийся гнойник накопившихся проблем.

— Вот! Слышал, как одну и ту же весть можно сказать?

Александр Афанасьевич хмурил брови и угрюмо смотрел на Дуню. Наконец он высказался:

— Экая ты вёрткая. А сама-то что думаешь по поводу мятежа?

Евдокия переглянулась с княжичем и тот довольно улыбнулся. Его товарищ мало что понял, но, как всегда, почувствовал, что всё услышанное неважно.

— Что я думаю? — переспросила Дуня. — Король Людовик в конце концов справится со своим братом и заберёт его земли под свою руку. У него достойная для правителя цель и есть поддержка богатых людей.

— Что за цель? — спросил княжич.

— Как и у твоего отца: Людовик собирает земли, чтобы сделать Францию сильнейшей страной в Европе.

— Католические короли (Изабелла и Фердинанд) тоже собирают земли округ себя в единый кулак, — кусая губы, заметил княжич и Дуня согласно кивнула ему.

Она живо интересовалась новостями и добавляла к ним то, что осталось у неё в памяти из прошлой жизни. Про нынешнее время она мало знала, но Франция долгое время держала лидерство, и только теперь Дуня сообразила, который из королей заложил основу её могуществу.

 Так же она узнавала про османов и добавляла какие-то факты из будущего, чтобы понять, насколько масштабны текущие события. Не так давно османы взяли Константинополь, Сербию, Морею, Трапезунд, Валахию, Лесбос, Боснию. Пытаются завоевать Венецию, Анатолию… И Дуня знала, что на этом они не угомонятся. Будут меняться султаны, а расширение территорий продолжится.

Так что сейчас на её глазах творилась история, и Дуня старалась отслеживать новости, несмотря на то, что они приходили с большим опозданием.

Разговоры сами собой сошли на нет под растерянным взглядом боярыни Милославы. Она не смела прерывать беседу княжича с дочерью, но пора было проявить гостеприимство.

Хозяйка дома только открыла рот, чтобы спросить, не желает ли княжич посетить с дороги баньку или сразу за стол, как он спросил у Дуни:

— Ты чего там тень на плетень наводила про молодецкую удаль?

— Да вот… — замялась она, — надо бы кое-что с места на место перенести, да уложить красиво.

— Ха-ха! — неожиданно громко заржал Александр Афанасьевич, — ты смотри как высказалась! Коли всё так просто, то чего дворне не велишь?

— Так тут одни жёнки, а у Фёдора на все своё мнение имеется и с ним связываться —  все одно что редьку горькую жевать.

— Э нет, ты что-то темнишь! Княжич, ей богу, врёт она всё! — не успокаивался Алексашка.

Дуня посмотрела на него исподлобья и прошипела:

— Упустила я твоё воспитание!

— Ну, я ж говорю, чего-то задумала на пользу себе! — закричал он, но получив от княжича тычок в бок, обиженно замолчал.

Дуня хотела было обидеться и гордо уйти, а потом потрепать нервы всей честной компании, но тут её осенила гениальная в своей простоте мысль.

Ей же попы житья не дадут, когда узнают, что она отнимает у них хлеб в виде кирпичей! Им же плевать, что острый дефицит строительного материала возник из-за того, что весь кирпичный бизнес сосредоточен в их руках. И раньше-то спрос в разы превышал предложения, а сейчас вообще нешуточные свары разгораются среди князей и бояр из-за очереди купить плинфу.  И тут вдруг пойдет слух о Доронинском кирпиче, который используют не для строительства храмов божьих или княжьего дворца, а для Дунькиных задумок!

Боярышня округлила губы, чтобы ойкнуть, но воздержалась. Ожидающие её слова княжич с товарищами насмешливо смотрели на неё. И тогда она решила, что от церковных иерархов легче отбиться им, а не ей!  Дуня подарила юным витязям свою самую очаровательную улыбку и совсем с другой стороны подошла к своему делу:

— А хотите, я научу вас делать царскую плинфу?

— Царскую? — удивился княжич.

— Почему нас, а не мастеров? — подозрительно спросил Алексашка свет Афанасьевич.

— С чего бы? — усмехнулся Никита.

— Отвечаю всем и сразу, — снисходительно произнесла Дуня. — Сегодня у меня дружеское настроение и я готова немного потратить на вас время, чтобы передать сокровенные знания наших предков! — она с удовольствием оглядела задумавшихся парней и понизив голос, добавила: — От нас это скрывали, но я узнала, и всё вам расскажу!

— Кто скрывал? — насупился княжич, в то время как Милослава закрыла ладонью глаза.

— Ну, у нас мало, что ли, врагов? — точно так же насупившись, чтобы оставаться с княжичем на одной волне, задумчиво протянула она.

— Ну и что ты узнала? — недоверчиво спросил Александр Афанасьевич, а Никита подмигнул ей.

—  Словами сказать не могу, потому как заветное слово надо знать, чтобы рассказать, а вот показать, что надо делать…

— То есть мы сами должны всё делать, чтобы узнать? — опешил княжич и оглянулся на товарищей.

— Ну, я ж об этом с самого начала говорю! — устала от необоснованного недоверия боярышня. — Явите молодецкую удаль, чтобы узнать секрет изготовления царского кирпича!

— Врешь, небось? — опять выступил Алексашка.

— А тебе секрета не открою! — вызверилась Дуня. — А бате твоему скажу, что ты дурак и обижал меня! Уж он тебе всыпет! И невесте твоей скажу, что ты отказался от наиважнейшего секрета по обогащению, боясь ручки свои запачкать.

— Дунь, ну чё ты? Я ж просто так.

— Это ты своей семье потом скажешь, что просто так Дунечку Доронину обижал, а она терпела-терпела, да не вытерпела!

— Дунь? Ну прости меня, — заканючил Александр, поняв, что боярышня не на шутку разобиделась. — Я ж не знал, что ты серьёзно.

— Будешь делать всё, что я велю? — строго спросила она.

— А вдруг ты…

Дуня ожгла его свирепым взглядом, и он кивнул.

— Значит, не будем терять время! — оживилась она. — Переодеваемся в простое и за работу!

— Евдокия! — окликнула её мать. — Ты ничего не забыла?

— Чего?

— Гостей покормить?

Она вопросительно посмотрела на княжича:

— А вы разве ещё не поели?

Иван Иваныч смерил её задумчивым взглядом и ответно спросил:

— А ты разве ещё не расписала мне сказки и новостные листки, как я тебе велел?

Дуня моргнула, улыбнулась и, хлопнув в ладоши, взялась хозяйничать и угощать дорогих гостей разносолами. И правда, чего торопиться, если работники для устройства её кирпичного заводика уже нашлись.

Спала Дуня отлично! Вчера Ванечка успел похвастать перед княжичем своим войском: ребятня несколько раз маршировала перед ним туда-сюда, а Дуня учила Ивана Иваныча принимать парад.

Все много смеялись, подтрунивая друг над другом, особенно когда Ванюшка проводил строевую подготовку с бояричами Александром и Никитой. А дальше все гурьбой умчались смотреть место для мужской берлоги.

Дуня же была занята делом. Она села записывать сказку и рисовать к ней картинки. Несколько раз её отвлекала болтовня княжьих воев о появившемся на Москве старце, принесшего горькую весть, что людей ждёт гнев господний, если не прекратят подниматься в небо, изучать состав земли, лечить человека и прочее. Дуня даже вылезла из окна, чтобы посмотреть, насколько серьёзно вои обсуждают слова старца.

— А ещё, — сразу же донеслось до неё, — у него в руках из ниоткуда появлялся белый голубь!

— Святой человек, — крестясь, заахали слушатели.

— И наложением рук он может исцелять! Потому и говорил, что всё в руках божиих, а лекари не нужны.

Евдокия поискала глазами, чем бы запустить в разносчика сплетен, а тот вдохновенно баял:

— Бабе одной лик от прыщей очистил, так она ему в ноги упала. Калечному на паперти ногу отрастил без всяких ухищрений. Только и спросил: молится ли он? Верует ли всем сердцем?

— Вона как!

— А тот отвечает, что верует, и старец молвил, что по вере его будет чудо.

Дуня не стерпела и бросилась вон, чтобы разоблачать и просвещать, но на полпути остановилась, понимая тщетность. Тут надо бы что-то другое и не менее яркое, показательное, а не словами разбрасываться. Она вернулась в светелку, вновь выглянула в окошко и покосилась на кувшин с водой.

«Эх, охладить бы дурачин!» — мелькнула озорная мысль, но взгляд скользнул по конфетам из сухофруктов и подумалось об обжорстве с неминуемым кариесом. Дуня схватила горсть упакованных в бумажные пакетики сладости и кинула ими в воев.

— Божья благодать, воины! — известила она их, косясь на оставшиеся конфеты и со вздохом отодвигая их подальше от себя.

Мужчины поклонились, зашуршали бумажками, а Дуня задумалась о фокусах, которые проделывал старец, потом переключилась на сказки и не заметила за работой, как прошёл день. И вот настал новый.

Боярышня наспех перекусила и побежала готовить рабочий инструмент для своих работников и договариваться о битой керамике, которую намеревалась истолочь в пыль и впихнуть в сырую глину для придания ей жароустойчивости. Когда под её руководством всё было приготовлено, она ворвалась в горницу и удивилась:

— А вы чего тут сидите? Я вас жду-жду…

Княжич с бояричами сидели за столом, ведя неторопливую беседу, но при её появлении недовольно поджали губы.

— Чё это вы? — с подозрением уставилась она на них и проверила свою одежду.

На ней был новенький восточный костюм, состоящий из шальвар, укороченного платья с жилеткой, и хитро повязанный платок на голове. Конечно, всё расшито, и туфельки тоже с вышивкой и маленьким помпончиком на носке. Немножечко необычно для московской боярышни, но не шокирующе.

— Дунь, — строго обратился к ней княжич, —почему нам никто не прислуживал?

Евдокия опешила. Посмотрела на прибранный стол после завтрака и заглядывающую в горницу мамину мастерицу. Отдельного человека, приносящего и уносящего еду в имении не было. Женщины сами накрывали на стол и убирали, а сейчас оставили подежурить рукодельницу.

— А зачем? — не понимая, чем недоволен Иван Иваныч, спросила боярышня.

Теперь уже княжич с бояричами опешили. И тут Дуня хлопнула себя по лбу, поняв, что речь идет о сенных девушках и им подобных. Приосанившись, она начала объяснять:

— Иван Иваныч и гости дорогие! — на всякий случай Дуня вежливо склонила голову. — Не в обиду вам, но наш быт здесь устроен так, чтобы обходиться собственными силами. Коли надо по нужде сходить, то есть специальные комнатки для этого. Наш управляющий должен был вам всё показать, — она вопросительно посмотрела на княжича и увидев его лёгкий кивок, добавила:

— Там всё чисто и, как по мне, это лучше, чем держать горшок под кроватью.

Дуня не без удовольствия увидела смущение на лицах юношей. Неловко им, что она открыто говорит о нечистотах. Ей даже захотелось высказаться насчёт того, куда девается неловкость, когда этот горшок наполняется и воняет, дожидаясь выноса. Но зубоскалить не стала, а вежливо продолжила знакомить гостей с бытом своего дома:

— Ополоснуться от пыли и пота можно на первом этаже. Для этого никого звать не нужно, потому что воду в бочку наливают с вечера. Когда кухарка растапливает печь, то вода греется. Фёдор или Ванюшка показали, как пользоваться рукотворным дождиком?

Дуня поняла по выражению лиц гостей, что всё им показали, но большая часть объяснений пролетела мимо. Во всяком случае вчера они ополоснулись в бане вместе со своими воями, а не в душевой.

— В каждой комнатке у входа стоят плетеные короба. Туда кидайте грязную одежду. Днем во время уборки её оттуда заберут, постирают и вернут.

— Дунь, чудно у тебя в доме, — переглянувшись с товарищами, ответил ей княжич. — Я походил, посмотрел… мне понравилось, но необычно, — сумел сформулировать свои впечатления Иван Иваныч. — А мои люди? Где ты их поселила?

Дуня одобрительно кивнула, хотя княжичу об этом стоило поинтересоваться ещё вчера. Видно, брат все соки из гостей вчера выжал, даром, что малец совсем.

— Двое в доме, а остальные над конюшней в комнатках. Там чисто и так же всё благоустроено.

— И дорого это благоустройство твоей семье обошлось?

— Не особо, — мотнула головой боярышня. — Всё изготовили наши мастера.

— А придумывала ты?

Дуня не стала отвечать, а лишь улыбнулась и на римский манер стукнула себя в грудь, вызывая ответные улыбки.

— Чудно тут, — со вздохом повторил Иван Иваныч. — Народу вроде немало живёт, а все куда-то делись.

— Так работают, — пожала плечами Евдокия. — Мамины мастерицы в саду устроились, а остальные кто где. У всех своё рабочее место. Днём в доме постоянно находится только кухарка, да прибирающаяся жёнка.

Боярышня подождала новых вопросов, но их больше не было.

— Иван Иваныч, так мы идем секрет царского кирпича раскрывать или нет? — нетерпеливо спросила она.

— Дунь, — отозвался Александр, — а может ты воям нашим всё покажешь?

— Ты что?! — возмутилась боярышня. — Хочешь секрет в чужие руки отдать и всю жизнь зависеть от этого человека? Мало ли как он поймёт этот секрет и с какими искажениями передаст его твоему управляющему!

— Неужто всё так сложно? — не сдавался вредный Алексашка.

— Хм, а знаешь Александр Афанасьевич, пожалуй, мы с княжичем и Никитой без тебя обойдемся. Потом у Иван Иваныча за золото секрет выкупишь.

Княжич хмыкнул и кивнул, соглашаясь, что торг в этом случае будет уместен, и малой ценой боярич не отделается, но Алексашка аж подпрыгнул.

— Э! Чего это ты удумала? Я с вами иду!

Дуня недовольно поджала губы, выражая своё неодобрение и демонстративно посмотрела на княжича, оставляя последнее слово за ним. Всё же это он сейчас лишается возможности продать секрет царского кирпича Алексашке. Княжич дружески ткнул товарища в бок, ставя точку.

Во дворе Дуня раздала окантованные железной полоской деревянные лопаты и, возглавив всех, повела к реке. Видеть вытянутые лица княжичевых воев было особым удовольствием. В какой-то момент боярышня думала, что Иван Иваныч не выдержит, отшвырнет инструмент и накричит на неё. Однако, с независимым видом он дошёл до речки и с царственным видом воткнул лопату в глину.

— А это чего? — указал он на стоящую тачку с одним колесом.

— А-а это, чтобы на себе глину не таскать. Наполняйте её и свозите всё вон туда, — Дуня махнула рукой на высокую часть берега.

Бояричи поглядывали на княжича, намереваясь поступить так же, как он. А Иван Иваныч с деловым видом подошёл к тачке, попробовал катить её, потом кинул на неё немного глины и вновь покатил.

— Ладно придумано! В Кремле на стройке двухколёсные тачки используют, — сообщил он, но по существу добавить ничего не смог, поскольку ранее ему не приходилось даже касаться тачки.

Дуня поддержала серьёзный вид княжича и кивнула. Она видела те тачки. Они больше похожи на маленькие тележки. Если их нагрузить, то не каждый сдвинет с места. Во всяком случае у неё не получилось.

— Дунь, а ты куда? — взвился неугомонный Алексашка.

— Мне надо следующий этап нашей работы подготовить. Ты же не думаешь, что всё просто? — сдвинув брови, спросила его.

— До чего же хитрая девка, — буркнул боярич.

— Угомонись, не будет же она с нами копать? — спросил его Никитка.

— Да я и сам не собирался копать! — взвился боярич. — В Москве узнают — засмеют! А батя выпорет! — заныл Александр, но смолк, увидев оценивающий взгляд княжича.

Дуня взбежала на пригорок, прислушиваясь к ворчанию Алексашки. Если он продолжит бухтеть, то мало того, что испортит ей всю задумку, но и рассорится с княжичем, а потом её сделает виноватой. Обеспокоенно оглянувшись, она убедилась, что Алексашкино ворчание не помешало ему наполнять тачку глиной, и выдохнула.

На пригорок по её велению притащили старый массивный стол, и боярышня выложила в ряд рамки для формирования кирпичей. Их сделали ей мебельщики, даже не спрашивая, для чего. Дворовая ребятня притащила старые деревянные тазы и убежала. Дуня придирчиво осмотрела разваливающуюся тару, но это было лучшее, что выдал ей управляющий.

Тазы нужны были боярышне для удобства разминания глины. Потом для этого дела потребуется обустроить площадку, чтобы сырьё можно было месить ногами, а ещё лучше забабахать мельницу с толкушками или мешалками. Но на данном этапе большего не надо.

— А вы чего стоите? — обратилась она к княжичевым воям. — За работу! Надо соорудить навес от дождя, чтобы нашу плинфу дождем не замочило.

— Княжича без присмотра не оставим, — ответил ей один, а другой добавил:

— И мы тебе не подчиняемся.

— Ах вот как! — обижено воскликнула Дуня и мысленно пообещала себе не забыть дать указание кухарке, чтобы не баловала княжичевых воёв. А то к ним со всей душой и конфетами, а они морды воротят!

— Иван Иваныч! — голос как нарочно вышел противно писклявым, и Дуня прокашлялась, чтобы солиднее звучать: — Вели своим навес сделать на пригорке от сих до сих! — она махнула в сторону его воёв и быстро пробежалась, показывая размер площадки, которую надо прикрыть от случайного дождя.

— Велю! — крикнул он, но Дуне было мало:

— И чтобы вокруг канавкой окопали на всякий случай, — зловредно подкинула она работы воям, зная, что всё имение под надзором Гришкиных подопечных и Ванюшкиной ватажки.

— Слышали? — грозно спросил Иван Иваныч у своих воёв, с силой воткнув лопату в глину.

Княжич был поражен, что его товарищ, а теперь и вои, брезгуют простой работой. Он не раз видел, как отец своими руками мастерит разные безделушки. Великий князь до сих пор с удовольствием вспоминал, как участвовал в создании диковинного возка-вездехода и не без гордости показывает это чудо иноземным послам!

А эти, — княжич недобро посмотрел на Алексашку и охрану, — морды кривят!

Иван Иваныч прищурился, мысля, как в скором времени собьёт спесь со своего окружения. А если не поймут, то таких недогадливых заменит. Пусть несут службу там, где смекалистости и инициативности не требуется.

Алексашка, искоса поглядывая на княжича, принялся усерднее копать, уже жалея, что вновь прицепился к Дуньке.
        Ему дома её всегда в пример ставили: мол, смотри, какая она расторопная и смышлёная. Все посмеиваются над ней, а она играючи важные дела свершает, которые не каждый взрослый осилит. Обидно было Александру такое от родичей слышать. Вот посмотрели бы они сейчас на её важные дела, то не болтали бы эту чушь. 

Дуня же, услышав поддержку от княжича, упёрла руки в боки и укорила воёв:

— Ишь, княжич трудится, а им зазорно!

Первым наверх вкатил тачку с глиной Никита.

— Сюда давай! — скомандовала боярышня, показывая на таз.

Никита хмыкнул, но ловко разгрузился и, сбросив кафтан на стол, поспешил обратно. Дуня подошла к воину, срубившему первую жердь для навеса.

— Погоди-ка, вот тут немного расщепи, чтобы ветку поперек впихнуть и зажать.

— Зачем это?

— А на ветку, как на плечи накинем кафтан боярича. Вещь дорогая и надо уметь сохранить её.

— Ловко придумано, — хмыкнул воин, делая, как попросила боярышня и втыкая жердь в землю.

— Правда, ладно вышло? — спросила она, вешая кафтан Никиты на обломанную палку.

— Так на кусты можно было кинуть, — усмехнулся второй воин.

— Вот свой и кинь, — огрызнулась Евдокия. — Пусть в него клещи и другие жуки заползут, да кусают тебя потом. А вообще, я вам так скажу: даже в мелочах человек виден. У одних всё так-сяк, у других по уму и с выдумкой, у третьих просто, но основательно.

— Прошка, у тебя так-сяк! — засмеялся над товарищем воин, помогавший делать из жерди вешалку. А потом ему в руки прилетел брошенный княжичем кафтан.

— Сделай так же! — бросил Иван Иваныч и продолжил работу.

Дуня хмыкнула и повернулась к подбежавшей Любаше.

— Боярышня, я тут! — запыхавшись, объявила она. — Говори, чего делать.

— А вот, можешь начинать мять глину.

— А как?

— Люб, ну тесто же ты мнешь?

— А как же!

— Ну тогда чего спрашиваешь? Чем лучше разомнешь глину, тем качественнее будет наш кирпич.

Любаша неуверенно кивнула и начала глину мять руками. Дуня посмотрела на неё, подождала, наблюдая за сменой выражения лица Любаши, и пояснила:

— Вот первая задача, которую необходимо будет решить. Потребуется разминать очень много глины и руками этого не осилить. Сейчас возьми себе в помощь толкушку и попробуй по чуть-чуть добавлять воды. Только не переборщи!

Любаша вооружилась одной из лежащих рядом толкушек и вновь принялась за дело. В это время княжич подвёз следующую тачку с глиной и принялся наблюдать за работающей жёнкой.

— Дай-ка мне попробовать, — оттеснив её, он взял комок глины и попробовал его смять. — Хм, вроде не сложно, а усилия требует, — с удивлением промолвил он и посмотрел на Любашу.

— Потом этой работой займется её муж, — пояснила Дуня. — Любаша сейчас учится, чтобы знать, как контролировать весь процесс.

— Вот как? Ну что ж, давай вместе поучимся.

Любка зарделась и принялась усерднее плющить глину в своём тазу, а княжич зачерпнул из бадейки ковш с водой и плюхнул её на соседнюю кучу.

— Во-о-от, пошло дело, — довольно заявил он, не обращая внимания на подошедших к реке остальных воёв. Они мялись, не зная, что сказать и что делать.

Дуня же не осталась равнодушной к появившимся свободным рукам — и работа закипела!  Как раз к реке подъехала телега с керамическими осколками, стоившими ей пять копеек и теперь их надо было растолочь.

К полудню решили передохнуть. Княжич с бояричами честно накопали по паре тачек глины, поразминали её немного, потолкли, сформировали по десятку кирпичей и собственноручно уложили их под навес, а остальное время руководили своими сопровождающими. Под княжичевым доглядом дело спорилось, и вся площадка вскоре оказалась заполнена кирпичами.

— Нам повезло с погодой, — довольная, как быстро всё получилось, подытожила Дуня. — Люба попозже перевернёт кирпичи на другой бок, чтобы равномерно подсохли, но по уму их бы подсушить в специальном помещении. Потому что даже если не будет дождя, то утренняя роса нам изрядно попортит процесс сушки.

— Дунь, а чем отличается твой кирпич от монастырской плинфы? — спросил княжич.

— Только размером, — вздохнув, призналась она и заговорщически добавила: — Но у нас царский кирпич, а у них плинфа.

Иван Иваныч хмыкнул, но спорить не стал, тем более Дуня в некоторых кирпичах продавила круглые отверстия, и они теперь ничем не походили на плинфу.

— А наш кирпич не развалится после обжига? — с сомнением глядя на продырявленные прямоугольники, спросила Никита.

— Что-то обязательно развалится, — не стала скрывать она. — Часть пережарится в печи, часть, наоборот, останется недостаточно обожжённой. Это надо отслеживать и думать, какие есть недостатки в печи и исправлять. Но не все так грустно, потому что развалившиеся кирпичи мы истолчем и добавим в новую партию глины.

— Ты уверена, что это улучшит качество кирпича?

— Так делают мастера у Кошкина-Ноги, когда готовят форму для выплавки железа. Нам сейчас необходимо получить жаропрочный кирпич, чтобы из него поставить настоящую печь. А вообще, Иван Иваныч, я вместе с тобой впервые этим занимаюсь.

— Так может, стоило подробнее спросить у гончаров? Уж им-то все секреты своего ремесла ведомы?

Дуня задумчиво посмотрела на реку, отражающую яркое солнце. Она сейчас с удовольствием искупнулась бы, несмотря на холодную воду. Но княжич ждал ответа, не понимая, почему она сама себе усложнила работу.

— Если откинуть то, что все стараются сохранить секреты своего мастерства, — медленно произнесла она, — то каждый ответит по-разному. У всех в работе своя глина, свой способ доведения её до лучшего состояния, своя печь и приемлемый брак.

Дуня вспомнила, как нашла словоохотливого гончара и пыталась расспросить его о тонкостях мастерства, но ничего не смогла понять. Человек делал глиняную посуду всю свою жизнь и не мог объяснить, как он её делает. Ему казалось, что глину надо учиться чувствовать, и только тогда будет толк.

— А монастыри строго хранят секреты изготовления плинфы, — продолжила объяснять боярышня, — но даже если расскажут, то здесь другая глина, и всё равно придется искать свой способ работы с ней.

Княжич хмуро смотрел на Дуню, и она поспешила успокоить его:

— Мы сегодня попробовали несколько вариантов подготовки глины и поэкспериментировали с составом.  На этой реке больше всего красной глины, но есть и другие. Ты же видел, что мы в красную вмешивали серую и белую глину, добавляли разное количество крупного и мелкого песка, толченой керамики, всё помечали. В итоге мы поймем, какой состав был лучшим, — горделиво закончила Дуня, но спохватилась и участливым тоном добавила:

— Точно так же тебе придется начинать работу на своей земле.

— Ясно, — кивнул княжич и потянулся за кафтаном. — Кормить нас будешь, хозяюшка? — весело спросил он.

— А как же! Пока вы в доме под рукотворным дождиком омываетесь, на стол накроют.

— Ох, у меня всё тело болит, — пожаловался Алексашка, налепивший из глины с десяток корявых человечков. — Сейчас приду и упаду…

— Ближе к вечеру сюда вернёмся, — оборвала его мечты Дуня. — Успеем сегодня подготовить основание нашей одноразовой печи.

— Иван Иваныч, скажи ты ей, что…

— Что? — резко спросил княжич.

— Ничего, — нахохлился Александр.

— У нас будет время отдохнуть, — примирительно произнесла Дуня, едва удерживая себя, чтобы не сказать, что вся работа была переложена на плечи воёв.

В конце концов княжич с бояричами честно вникали во все нюансы, а большего ей не требовалось.

— Всем нашим заготовкам потребуется время, чтобы подсохнуть, так что ещё заскучаешь.

— Это если ты ещё чего-нибудь не придумаешь, — буркнул Алексашка.

Дуня насмешливо посмотрела на него — и боярич шутливо схватился за сердце.

— А хотите, я вам фокусы покажу? — неожиданно даже для себя предложила она, но слово «фокусы» не вызвало никакого интереса у юношей.

Зато Дуню подслушанный разговор о чудесах старца и его пропаганда невежества не оставляли в покое. Когда её гнев утих, то она стала думать, как проходимец осуществлял свои фокусы.

Отсутствие реакции на предложение увидеть фокусы, Дуню расстроило, но чем больше она думала о практической стороне дела, тем яснее понимала, что поторопилась со своим предложением.

Раздумья не мешали ей вечером руководить работами по устройству основания одноразовой печи для первой партии кирпичей. Управились быстро. Довольные собой гости захотели пройтись по селению, посмотреть на девичьи хороводы, а Дуне пришлось садиться и записывать следующую сказку. Сколько раз она запрещала себе писать при свечах, но данную ситуацию приходилось относить к форс-мажорам.

На следующий день княжич с бояричами без возражений лепили примитивную печку. Оплели остов жердинами, набросали на плетень глины и дали указ доделать работу воям, а сами с умным видом пошли проверять как сохнет разложенный кирпич. Потом Дуня устроила им что-то вроде пикника у воды, выдав его за рабочее совещание. Совещаться княжичу с бояричами понравилось, и они решили, что кирпичу надо ещё сохнуть.

— Дунь, когда покажешь эти… как их… — Никита постучал себе по лбу, вспоминая слово.

— Фокусы, — помог ему князь, вспомнив перевод этого слова.

— Мне требуется их подготовить. Это не просто, — чопорно ответила Евдокия, скрывая, что идея зависла. Но княжича следовало развлечь, чтобы он не заскучал и не бросил кирпичное дело.  — А не сделать ли нам катамаран? — предложила она, глядя на реку.

— Катамаран? — нахмурился княжич, не зная этого слова.

— Я сейчас нарисую! — предложила боярышня и через пять минут прямо на земле было начерчено устройство, на котором в будущем катались, крутя педали.

— Хм, похоже на ройку, только там толкают веслом и нет таких креслицев, — протянул Никита.

— Точно, — подтвердил княжич.

— Ну, если не хотите ножного кручения, то можно поставить парус, — предложила она и нарисовала лодку с парусом и двумя поплавками по бокам. — А тут можно натянуть сетку, — сделав довершающий штрих, пояснила она.

Гости долго разглядывали её рисунки и, к радости боярышни, выбрали вариант с педалями. Уж очень ей хотелось покататься на такой штуке, но из-за того, что практической пользы от катамарана она не видела, то простое хотение постепенно превратилось в idee fixe.

На вопросы, из чего всё это делать, Дуня пожала плечами:

— Откуда же мне знать? Надо пробовать, — безразлично ответила и с вызовом посмотрела на Алексашку. Парень тут же вспыхнул и гордо вздев подбородок, заявил:

— Сами придумаем.

— Вот и хорошо, — с долей сомнением ответила Дуня, специально раззадоривая княжичевых товарищей. — Но кирпичное дело в первую очередь, — напомнила она, — а диковинная лодка — во вторую.

На том и сошлись. С этого момента время для всех понеслось вскачь. Княжич с бояричами загорелись идеей сделать катамаран и поднимались с рассветом, чтобы везде поспевать.

Первые кирпичи были обожжены в примитивной печке и к разочарованию великосветской молодежи лишь малая часть из них была отложена на строительство большой печи.

— Ничего, — успокаивала парней Дуня, — весь брак пойдёт в дело.

Буднично повторили постройку одноразовой печи и обожгли в ней кирпич из улучшенной смеси. После этого смогли приступить к строительству капитальной печи.

Вновь компания княжича саморучно взялась за дело. Управляющий Дорониных рассказывал и показывал, что входит в состав современной смеси для укладки и как ровно класть кирпич. Ребята слушали внимательно и проявили аккуратность в работе, которую быстро подхватили вои. Было смешно слушать, как они комментировали криворукость друг друга, но печь возвели строго по чертежу. А приглядывал за ними Ванюшка, гордящийся тем, что не видит в чертеже сестры ничего сложного. Вместе с кирпичным делом продвигалось строительство катамарана. Тут нашлось много помощников из детворы.

Дальше сопровождающие княжича вои по-новой лепили кирпичи, подсушивали, укладывали в печь и наконец, зажгли её и запечатали. На всё было угрохано прилично времени и не удивительно, что в имение Дорониных прибыла боярская делегация, чтобы возвернуть княжича на правление. Вот только как раз в этот момент их никто не ждал.

— Та-даам! — торжественно воскликнула Дуня, призывая собравшихся зрителей ко вниманию. — Представление начинается! — как заправский конферансье объявила она. — Фокусы-покусы! Это значит, что вы увидите ловкость рук и никакого чародейства! Смотрите внимательно и пытайтесь отгадать, как это сделано, — строго добавила боярышня. — Но! Даже если вы не угадаете, я всё равно расскажу все секреты, — с улыбкой закончила она, а то многие насупили брови и слишком серьёзно подались вперёд, чтобы ничего не упустить. 

Дуня элегантно повела руками, красуясь широкими рукавами летника, обозначая начало представления. Ванюшкины десятники сорвались с места, и держа факелы, побежали мимо зрителей навстречу друг другу, отвлекая внимание на себя от импровизированной сцены.

В это время Ванюшка с Олежкой приволокли в центр площадки переделанный по просьбе Дуни стул, который она недавно приметила в семье мебельщика и обозвала «барным». От того неказистого стула с мощными ножками в виде посохов осталась одна нога с уменьшенным сидением да в самом низу сделали опору, чтобы восполнить устойчивость. Мальчишки прикрыли опору травой и помогли боярышне залезть на высокое сидение. Она поправила складки сарафана, чтобы скрыть крохотное сидение, взялась за ножку-посох и дала знак, чтобы бегающие туда-сюда под смех зрителей Ванюшкины десятники остановились и осветили её факелами. 

Изумленный вздох зрителей послужил им всем наградой: людям казалось, что боярышня парит в воздухе. Точнее, сидит в воздухе и улетела бы, если не придерживалась посоха.

Народ молча смотрел, не смея ничего сказать.

Первым не выдержал княжич и подскочил:

— Но как? Это же неправда?

Дуня загадочно улыбнулась, поболтала недостающими до земли ногами, и приподняла бровь.

— Ты сама сказала, что никакого чародейства, а только ловкость рук, — возбуждённо повторил он и попытался всё тщательно рассмотреть, но тут оживились десятники Ванюшки и начали чинно вышагивать округ неё на небольшом расстоянии, мешая остальным приглядеться.

Народ загудел. Кто-то попытался креститься, кто-то начал строить версии, приплетая чудо, а кто-то спорить.

— Дунь, подскажи, — взмолился Алексашка, когда ему не удалось отогнать мельтешащих мальчишек, не дающих ему подойти поближе.

Боярышня задрала подбородок и отвернулась.

— Ты к ней с вежливостью обратись, — подсказал Ванюшка, наслаждающийся своей ролью руководителя.

Александр поморщился, но любопытство было сильнее.

— Евдокия Вячеславна, скажи, в чём секрет?

— Всем интересно узнать? — громко спросила она.

— Да-а!!! — закричали со всех сторон, и Дуня спрыгнула с хитрого сидения.

— У-у-у, — выдохнула благодарная публика.

— Неужто всё так просто? — разочарованно воскликнул Александр.

— А всё гениальное всегда просто! — торжественно ответила Евдокия и тут же спросила: — Продолжаем удивляться или по домам спатоньки?

— Продолжаем! — раздался дружный и весёлый хор.

Все были потрясены тем, как легко обманулись увиденным и посмеивались над собственными фантазиями, пока маленькие десятники вновь бегали с факелами, мешая увидеть новые приготовления. Тем временем Митька вынес две скамьи и специально подготовленный короб, состоящий из двух частей. В одном из коробов спрятался скрючившийся Олежка.

Как только всё было приготовлено, то мальчишки-помощники остановились, осветив Дуню с реквизитом.

— Встречайте новый фокус-покус! — по её знаку деревенские девчонки раскрутили трещотки, а когда гвалт стих, Дуня объявила:

— Разрезание живого человека!

Народ в едином порыве отшатнулся, но это был миг слабости. Глаза у всех горели предвкушением, у многих подскочило давление и прошиб пот, но твердость духа была непоколебима!

— Кто желает почувствовать на себе разделение тела и последующее соединение?

— Я! — заорал брат, не обращая внимания на нервный вскрик боярыни Милославы.

Дуня сурово сдвинула брови и недоверчиво спросила Ванюшку:

— А не забоишься?

— Нет! — гордо ответил предводитель деревенского воинства.

— Тогда полезай в короб, — велела она.

Хитрость была в том, что люди не видели, что на скамьях уложено два короба, а не один. Для этого их накрыли двумя кусками пушистой шкуры, якобы для красоты.

Ванюшка залез в свободный короб и быстро поджал ноги, а прячущийся во втором коробе Олежка в это время вытянул ноги, выдавая их за Ванюшкины.

Дуне оставалось сделать вид, что она разъединяет один большой короб на два маленьких.

Народ смотрел во все глаза, подбадривая друг друга. Княжич, бояричи, вои — все боялись моргнуть, а женщины поскуливали от страха и интереса. Робеющая перед Иван Иванычем боярыня Милослава мяла платочек, кусала губы и порывалась остановить Дунькины фокусы-покусы, хотя заранее знала секрет «разделения человека». Все деревенские знали суть фокусов от своих детей, но им тоже интересно было бояться и чуточку свысока посматривать на княжьих воев.

— Внимание! — крикнула Дуня.

Ванюшка с Олежкой реалистично подрыгали руками-ногами, изображая целое тело. Дуня торжественно попросила у управляющего подать ей старый трофейный меч. Пока Фёдор вручал ей его, Ванюшка демонстративно вздыхал и спрашивал, когда ему покажут его ноги.

— Держи, боярышня. Будь осторожна, острое, — хмуря брови, предупредил управляющий. Ему не нравилась задумка Евдокии, но она рассказала, что в Москве дурят людей при помощи таких фокусов, выдавая за чудеса, а она хочет научить всех недоверчивости.

Дуня двумя руками взяла меч и примерилась. Ванюшкины десятники начали стучать палкой о палку, нагнетая ужаса, а боярышня опустила меч и медленно продавливала его меж двух коробов. Удержать его было сложно и напряжение на её лице было настоящим.

Женщины завыли, Ванька изобразил испуг, схватился за волосы, желая показать, что он раскаивается… и совершенно неожиданно для всех грозное прозвучало:

— Отроковица, ты чего удумала?

Дуня подняла голову и побледнела:

— Отец Варфоломей?

Отец Варфоломей прожигал её взглядом, намереваясь коршуном ринуться и спасти маленького боярича. Его останавливало только то, что другие не шевелились. Умница боярыня Милослава, ответственный княжич, практичный Александр Афанасьевич и великодушный Никита Елисеевич… смотрели и не мешали Дуньке творить зло.

А Евдокия перевела взгляд за спину отца Варфоломея и наблюдала, как у ворот спешиваются сам Яков Захарьевич Кошкин, Григорий Волчара и княжичев наставник Никифор Пантелеймонович Палка. Все со своими людьми, поэтому двор мгновенно заполнился людьми и стал казаться тесным.

Дуня с тоской во взгляде опустила меч, тем самым разделив два короба, а Митька, как было оговорено заранее оттащил «ноги» к «голове». Ничем не смущенный Ванюшка пощекотал Олежкины пятки в сапожках и засмеялся.

Отец Варфоломей упал в обморок, знатные бояре побледнели, а их вои в ужасе отступили, поглядывая с недоумением на остальных.

 Дуня заметалась:

— Я сейчас всё исправлю! — пообещала она и вместе с Митькой подтянула скамью с коробом и ногами обратно.

— Фокус-покус, — тряся шкурами, чтобы отвлечь внимание, громко оповестила она всех. По плану надо было подозвать Милославу, чтобы она проверила не пострадали ли части тела при разделении, а потом уж соединять их, но Дуне не до того было. Как только Митька сдвинул короба, Олежка быстро спрятал свои ноги, а целехонький Ванька выскочил наружу.

— Уноси короб с Олежкой, — едва слышно зашипела боярышня Митьке, но тут княжич потребовал раскрыть секрет разрезания и сращивания человека.

— А-а, как же… — Дуня глазами показала на приходящего в себя отца Варфоломея и остальных гостей, но княжич только подбородком повёл — мол, пошевеливайся.

— Всё просто, — жестом приглашая новых гостей присоединиться к представлению.

— Погоди, Милослава, — остановил Кошкин, ринувшуюся встречать гостей Дунину маму. — Дай посмотреть.

Раскрасневшаяся Милослава замерла, а женщины, наоборот, засуетились, намереваясь встретить гостей честь по чести. Евдокия выдавила из себя:

— Всё просто, — и повторила фокус, скинув меха и поясняя скрытые от зрителей технические моменты. Закончила же своё выступление словами: — Фокусы — это возможность посмеяться над своей доверчивостью. Учитесь думать — и тогда вас никто не обманет.

Завершив скомканную речь, она настороженно посмотрела на отца Варфоломея. Он уже пришёл в себя и подзывал её:  

— Знаешь, что апостол Павел пишет о развлечениях?

Евдокия уныло мотнула головой.

— «Говорю это для вашей же пользы, — начал цитировать он, — не с тем, чтобы наложить на вас узы, но чтобы вы благочинно и непрестанно служили Господу БЕЗ развлечения», — отец Варфоломей вздел палец вверх и обвёл всех суровым взглядом.

— «И похвалил я веселье, — неожиданно начал цитировать что-то из писания княжич, — потому что нет лучшего для человека под солнцем, как есть, пить и веселиться: это сопровождает его в трудах во дни жизни его, которые дал ему Бог под солнцем»

— «Вино и музыка веселят сердце, — подхватил инициативу княжича его наставник, — но лучше того и другого — любовь к мудрости». Фокусы боярышни Евдокии были познавательны и для всех нас поучительны, — подытожил боярин Палка, уставший в дороге от попыток отца Варфоломея продемонстрировать свою ученость.

Дуня с удовольствием обняла бы княжича и его наставника, но сохранила покаянный вид перед отцом Варфоломеем. Он же поджал губы, продолжая строго смотреть на неё, а потом повернулся к Милославе и обронил:

— Приехал освятить место для дома божьего.

Боярыня обрадованно кивнула, а люди вокруг вздохнули с облегчением. Все давно уже говорили о своей церкви, но никак не получалось приступить не то что к строительству, а даже к освящению места.

— А ты, — вернул он своё внимание к Дуне, — на холсте напишешь, какой видишь здешнюю церковь. Это твоя епитимья.

Бояре одобрительно закивали, а народ с любопытством посмотрел на Евдокию, давая начало спорам о том, как справится боярышня с этим заданием.

Не медля больше, Милослава выступила вперёд, начиная обряд приветствования важных гостей. 

— Ты уж прости нас, Милославушка, что без предупреждения. Мы за княжичем. Загостился он тебя. Отец поставил его Москвою править, пока сам в Новгороде дела решает, — степенно произнёс отец Кошкина-Ноги.

Дуня видела, как княжич покраснел, но помочь ему не могла. Не та у неё весовая категория, чтобы перечить старшему Кошкину. А тут ещё отец Семёна Волка глазами сверкает. Он на правах будущего родственника брови хмурит из-за того, что всё имение застали врасплох. Так ведь и вороги подкрасться могут, а тут княжич! И хоть обидно это, потому что до сих пор всё было под контролем, но именно сейчас вышла оплошка…

Но загрустить Дуня не успела. Мама умело окружила гостей заботой и вниманием, увлекла в дом, а там уже Алексашка с Никитой подключились и начали показывать боярам Доронинский быт.

На правах старожилов они хвастались туалетными комнатами, рукотворным душем и уютно обставленными спальнями. К столу все вышли улыбающимися. С разрешения Милославы мужской стол возглавил княжич, а рядом с ним сел представляющий интересы Дорониных Григорий Волчара. Но уважение хозяйке дома было оказано: все подошли к ней, поклонились, приняли чарочку из её рук, ещё раз поклонились.

Расселись все, когда Милослава села за женский стол. Так-то в имении все ели за одним столом, но без хозяина дома и при стольких важных гостях вынесли второй стол. Хорошо, что вместе с другими боярами приехал отец Семёна и взял на себя полномочия старшего мужчины в доме.

Никто долго не засиживался. Все с дороги, устали, да и не было повода устраивать пир. Посидели немного, да отправились почивать.

Поднялись на рассвете, помолились, позавтракали, пошли смотреть остывающую печь и катамаран. Дуню с собой не звали, но Ванюшка побежал вместе со всеми и потом взахлеб рассказывал, как все начали советовать княжичу по поводу улучшения катамарана и незаметно для себя подключились к работе.

Пока княжич и бояре с бояричами рукодельничали у реки, отец Варфоломей выбирал место для церкви и совершал специальный молебен. Дуня же дописывала сказки и думала о том, что к ней зачастили гости из Москвы.

— Боярышня, — отвлекла Дуню одна из женщин, — там тебя важный боярин спрашивает.

— Какой? У нас тут все важные, — буркнула Дуня.

— Ну, с хищным взглядом, как у Семёна.

— Так это его отец, — отложив перо, Дуня повернулась.

— А мне почем знать? — фыркнула мамина мастерица и понесла свои телеса обратно в беседку.

Евдокия осуждающе покачала головой, но говорить про лишний вес ничего не стала. Все всё знают, и дед сидит на диете на их глазах. Ругается, но соблюдает режим и по возможности больше двигается, а рукодельницы боятся встряхнуть свои телеса.

Дуня спустилась вниз, вышла во двор и осмотрелась.

— Я здесь, Евдокия Вячеславна, — вежливо дал знать о себе Григорий Волчара.

— Григорий Порфирьевич, я думала, что ты вместе со всеми. Случилось чего?

— Отлучился, чтобы спросить у тебя про свинью, которую ты привезла для сестры.

— А, мини пиг? — удивилась она.

— Значит, правда, — обреченно вздохнул Волчара.

— Это будет розыскной поросёнок, — воодушевленно начала рассказывать Дуня.

— Боярышня, — укоризненно прервал он её, — неужто мой младший провинился перед тобой?

— Э-э, Семён? Нет, он…

— Так почто высмеять его решила? — вскипел боярин. — Что люди скажут, когда узнают, что невеста ему хряка на свадьбу вручила?

— Григорий Порфирьевич, это не хряк, а крошечная свинка, — Дуня попыталась изобразить объём свиньи руками, но тот аж зубами заскрипел. Рядом сразу же оказался Гришка.

— Пошёл вон! — рявкнул на него Волчара, но к Гришке подошли его ученики и нагло уставились на боярина. Тот прикрыл глаза, выдохнул и намного спокойнее произнес:

— Я не желаю худа Евдокии Вячеславне. Коли будет надобность, то сам встану на её защиту.

Дуня отошла на пару шагов от Волчары, успокаивающе кивнула маме, поднявшейся из-за стола в беседке и подала знак Гришане отойти в сторонку. Волчара повернулся в сторону беседки и приложил руку к сердцу, прося прощение у Милославы за вспыльчивость. Боярыня легким наклоном головы показала, что извинения приняты, но обратно рукодельничать не села. Осталась присматривать за ним и дочерью. Отец Семёна досадливо поморщился и вновь попытался воззвать к совести маленькой Дорониной:

— Опозоришь же молодых, — с горечью воскликнул он.

— Григорий Порфирьевич, а ты откуда узнал о маленьком свине?

— Так весь город уже знает! Только и разговоров, как Мария Вячеславна учит эту тварь розыску, чтобы вручить моему сыну… —Волчаре было тяжело говорить, но он закончил, — образованную свинью.

Дуня с укором посмотрела на боярина и сделала многозначительное лицо:

— Григорий Порфирьевич, я. конечно же, могу отобрать мини пига у Маши, но если люди уже говорят о крошечной свинке, то это будет трусостью.

— Ты! — вспыхнул боярин. — Говори, да не заговаривайся!

— Знаешь, Григорий Порфирьевич, я думала, что ты первый оценишь важность моего подарка Семёну, — с обидой произнесла она.

— Дунечка, — взмолился Волчара, — князь выделил Сеньку из многих бояричей и бояр, возвысил и поручил возглавить московский приказ. То честь великая! Бумага ещё не подписана, но как только сын женится, то сразу займет место Репешка, взявшего на себя объединение разбойных изб во всех городах и весях в один приказ.

— Я знаю.

Боярин не удержался и воскликнул:

— А тут эта свинья!!!

— Пойдем-ка прогуляемся, Григорий Порфирьевич, — неожиданно для него предложила боярышня. — И давай вспомним как так получилось, что князь обратил внимание на Семёна.

— Да чего тут вспоминать!..

— И всё же, — настояла Дуня. — Может, подле князя мало умных бояр и Семён всех затмил?

— Пф, нет, конечно!

— Хорошо, что ты это понимаешь.

Волчара усмехнулся, слушая юную боярышню, но не мешал ей говорить.

— Быть может, Семён самый ловкий охотник?

— Не из последних!

— Но старшие твои сыновья лучше.

— Опытнее, — подтвердил Волчара.

— А с тобой даже сравнивать нечего, — добавила Дуня и вновь боярин согласился. — Так почему князь обратил внимание именно на Семёна?

Боярин задумался. Он понимал, что Евдокия хочет услышать от него не пересказ тех событий, в результате которых вся семья стала известна, но что тогда?..

Может, она имеет в виду, как умело проявил себя сын при поиске татей? Вся Москва тогда сплетничала об этом. 

Волчара вспоминал и не замечал, как его лицо светлеет и на губах появилось подобие улыбки. Много забавного вспомнилось, о чём можно рассказать в любой компании. И тут до него дошло! Москвичи узнали о Семёне из сплетника кота Говоруна и полюбили его. О старших сыновьях никто ничего особо не знает, потому что они как все, а о Сеньке всегда есть что рассказать и пересказать в компании.

— Но розыскная свинья? — подавленно спросил он.

Дуня, поняв ход его мыслей, развела руками и кивнула:

— Немного шуток по поводу розыскного зверя Семена не помешают его репутации. Главное, чтобы пиги действительно научился выделять нужный запах и идти по следу.

— «Пиги» — это имя?

— Я так назвала особо мелкий вид свиньи. Ты пойми, боярин, это не обычный хряк, а очень редкая порода. Не удивлюсь, если вскоре за неё твоей семье предложат золото по весу.

Григорий Порфирьевич хмыкнул, оценив шутку и озабоченно спросил:

— А сумеет ли дева правильно выдрессировать эту… этого… прости господи, пятачка?

— Ох, отличное имя! Если Маша его ещё не назвала, то пусть будет Пятачком.

— Не солидно как-то, — вздохнул боярин, потом подумал и, рубанув рукой, сказал: — Я сам помогу Марии выдрессировать это чудо-юдо.

— Только, Григорий Порфирьевич, ты не дави на неё. Она умеет находить общий язык с животными. Вот даже рыбу немного научила…

— Что? — Волчара остановился. — Рыбу?! Ты смеешься надо мной?

— Нисколечко, — Дуня укоризненно посмотрела на боярина. — По Машиным советам новики моего Гришани выдрессировали Фёдора Фёдорыча. Пойдем, я его тебе покажу. Ребята для него огородили целую заводь.

Милослава хмуро смотрела на направившихся к реке Волчару и Дуняшку. Скоро их рода объединятся через Машу и Семёна, но боярыня робела перед сватом. Виду не казала, но тот как зверь чувствовал её страх, а вот младшенькой всё нипочем, впрочем, как и Ванюшке. Норовом оба пошли в свёкра.

Боярыня резко дернула подбородком, веля женкам вслед за Дуняшкой прогуляться к реке. Лишними не будут, а коснись чего, так вой поднимут и телесами грозного боярина прижмут.

Дуня вежливо расспрашивала будущего Машиного свекра о его мужском сообществе. Волчара крепко обосновался на этом поприще и по согласованию с князем готовил теперь не только особых воинов, но дополнительно занялся усовершенствованием оружия. Благодаря Кошкину-Ноге, в чьей мастерской получили много нового железа с различными свойствами, Волчара начал продвигать новинки в оружейном деле. Дуня туда не лезла.

Она заказала себе пару чугунных казанов, сковородок и утюг, и на этом успокоилась, потому что всё это не особо пригодилось в хозяйстве. Керамические горшки кухарке оказались привычнее, а жарили что-либо редко. Разве что утюг пришёлся ко двору и заменил палку-каталку под названием рубель. Жаль только, что купцы отказались брать его на продажу из-за тяжести. Видели бы они лицо княжича, когда он получил выстиранную и проглаженную рубаху, то не кочевряжились бы больше!

Дуня немного увлеклась фантазиями о выпрашивающих у Кошкина-Ноги утюгах, но следующее досадливое восклицание боярина выбило её из мира грёз.

— Ко мне тут давеча пришли дочери служивых дворян с требованием обучить их воинскому делу, как было встарь! — неожиданно пожаловался Волчара.

— Да что ты говоришь! — встрепенулась Дуня. — И как посмели-то? — с восторгом воскликнула она.

— Во-о-от, — обрадовался боярин, словно не заметив иронии, — даже ты понимаешь, что срам это.

Дуня прищурилась, услышав нелестное «даже». У неё складывалось впечатление, что боярин относится к ней как к  маятнику, которого кидает из крайности в крайность, никак не задерживаясь на серединке. Диапазон швыряний был широк: от восхищения с благоговением до держаться подальше, чтобы дуростью не заразила.

Евдокии хотелось обидеться, но она решила не нагнетать. Всё же Волчаре сейчас предстояло испытать крепость своего ума, а она уже самим своим существованием что-то повредила в мозгах старого вояки. 

— Я тебе так скажу, Григорий Порфирьевич, — приостановившись и тем самым заставляя остановиться боярина. — Сейчас время больших дел. Одно дело ты уже свершил.

— Это какое же?

— Поставил под сомнение нужность собирания дружин служивых князей.

— Ничего такого я не делал!

— Ну как же, — усмехнулась Дуня, — ты же основал военное заведение, которое кует воинов для личного княжеского войска.

— Я…

Дуня чуть не рассмеялась, увидев растерянное выражение лица Волчары.

— И ответь сам на вопрос: кого князю предпочтительнее брать в походы?  

— Но таких воинов слишком мало, чтобы заменить собою целое войско.

— Так твоя площадка для воинов ещё только народилась, — хмыкнула боярышня.

— Не я подобное придумал… было такое в древности…

— Ну, не зря говорят, что всё новое — хорошо забытое старое. Но мы с тобой отвлеклись. Я тебе что сказала: сейчас время для свершений. Князь готовит законы, чтобы приравнять в правах женщин и мужчин. 

— Врёшь!

— Вот те крест! — Дуня размашисто перекрестилась. — Закон нужный, — жёстко продолжила она.

— Жёнки же нас по миру пустят!

— Коли на дуре женился, то, конечно, ничего хорошего ждать не приходится, а коли на умной, то прибыток будет. Но ты упустил, что права будут равные, а не мужчина всё отдаёт женщине. Князь всё обдумает, прежде чем оглашать. Но вернемся к девицам, которые захотели постичь воинскую науку.

— Ай, до них ли теперь?

— Как раз теперь это важно, — многозначительно произнесла Дуня. — В дружину девиц не возьмут, а вот для дома подготовить воительницу было бы неплохо. Сам знаешь, что жёнки служивых дворян на долгий срок остаются одни на хозяйстве, и плохо, что они мало понимают в воинском деле. Коли нрав бойкий, то пусть учатся стрелять из лука, владеть сабелькой или ножи кидать. Сам подумай, что для них лучше. Может, хорошо будет научить их делать ловушки, прятать своих людей от ворога в лесу…

Волчара поднял руку, прося Дуня помолчать и глубоко вздохнув, заявил:

— Евдокия Вячеславна, мне надо подумать. Уж больно много ты на меня думок вывалила…

— Подумай, подумай. А я пока познакомлю тебя с Фёдором Фёдоровичем.

Дуняша подошла к воде и опустила ладошки в воду. Какое-то время ничего не происходило, а потом на поверхности показался карп и быстро поплыл к ней. К изумлению Волчары, рыбина, ни на миг не остановившись, ловко влезла в ладошки боярышня и замерла. Девчонка даже слегка приподняла его над водой, но карп не шелохнулся. Но ещё более удивительно было, когда она аккуратно кинула его в воду подале от себя, а он развернулся и вновь стремительно поплыл к её ладошкам. Она несколько раз повторила это.

— Фокус-покус? — жалобно спросил боярин.

— Не-а, всё честно. Умным оказался наш Фёдор Фёдорыч. Прямо царь-рыба!

— Век живи — век учись, — пробормотал Волчара и плюхнулся на траву.

— Ничего, ничего, думаю, что Пятачок по всем статьям превзойдет Фёдора Фёдорыча.

— Дай-то бог, — смирился Григорий Порфирьевич. — Может, Пятачка обозвать посолиднее, а то простую рыбу на княжий манер величают, а розыскную свинью — без уважения…

— Вот когда заслужит уважение, и князь подпишет указ о постановлении его на казенный кошт, то именуем его господином Пятаком!

Боярин хмыкнул и опустил ладони в заводь. Карп подплыл, вызывая умиление Волчары. Григорий Порфирьевич приподнял его над водой и бережно вернул обратно.

— Дивно! Кому сказать — не поверят!

Дуня не могла не признать, что польза от отца Варфоломея есть. Благодаря его присутствию больше не требовалось вставать засветло, чтобы ехать к соседям помолиться и причаститься. Однако же желание отца Варфоломея докопаться до всех её грехов ввергало боярышню в уныние. 

Евдокия упорствовала и считала себя безгрешной, священник не верил и приводил примеры её грехопадения. Препирались они долго, но всё оказалось не так страшно, и наконец Дуня выпорхнула из поля его внимания.

— Вот ведь исчадие, — напутствовал он её.

— За что мне такое наказание, — бубнила она, искоса поглядывая на довольные лица остальных. Все отделались отеческими наставлениями и только её мурыжили почём зря.

Но с этой несправедливостью Дуню примирил ещё один факт. В ходе общения с отцом Варфоломеем был поднят вопрос устройства кирпичного заводика и священник проявил глубокое понимание проблемы! А по существу, он осудил держащие монополию на плинфу монастыри и обещал благословить новое дело Дорониных. Только внёс поправочку, что новый храм надо ставить из царского кирпича. Дуня тут же ответила, что коли так, то им часовенки хватит. Поспорили, да и сошлись на церкви.

А потом гости и хозяева, а также все деревенские отправились спускать на воду катамаран. Он произвел настоящий фурор! Каждому захотелось посидеть на плетёном стульчике, покрутить педали, подержаться за рулевое весло… и княжичу не дали даже на второй круг зайти, сместили и оккупировали его поделку.

Ребята переживали, чтобы солидные бояре ничего не сломали. Делалось-то всё из легкого материала: гибкие пруты, да береста. Но катамаран с честью выдержал испытания.

— Вот ведь, — высказался старший Кошкин, — бесполезная по большому счету лодка, а интересная. Я бы покатал на ней свою боярыню.

Григорий Волчара хмыкнул, а княжичев наставник огладил бородку при упоминании Евпраксии Елизаровны. Такой уж красавицей она вернулась из Новгорода, что всю Москву взбаламутила. И раньше-то на ней взгляд отдыхал, а теперь не оторвать взора, как ни ругай себя.

— Так за чем дело стало? — удивилась Дуня, не подмечая появившегося блеска в глазах степенных бояр. — Заказать такую же лодку у мастеров, чтобы они более надежной её сделали и в озеро какое спустить, — предложила Дуня.

— Не, лучше на реке переправу устроить! — воскликнул Алексашка, мысленно подсчитывая, какую плату брать за использование обывателями ройки (катамарана).

— На реке сильное течение — опасно, — отрезал Никифор Пантелеймонович, осуждающе глядя на боярича.

 Княжичев наставник не единожды разбирал с Иваном Иванычем и его товарищами по играм как обустраивать поход по водным дорогам. Обсуждалось всё: вместимость судна, скороходность, безопасность, количество припасов и условия для перевоза животных. А у Алексашки всё из головы вылетело…

— Яков Захарьевич, — с серьёзным личиком обратилась Дуня к Кошкину, — давно хотела просить тебя похлопать об очистке и благоустройстве Поганых прудов. Не дело в городе оставлять эдакое болото. Люди жалуются, что в жаркое время там духовито становится, и от кровопийц спасу нету. Детишки расчёсывают укусы и болеют, а были случаи, что ранки загнивали, доводя до смерти.

Волчара удивлённо приподнял брови, услышав, что родители не уследили за своими чадами, позволяя им расчесывать укусы, но промолчал. Его-то не редко упрекали, что он жесток по отношению к сыновьям, но ведь всех вырастил, никого не упустил.

— Как ты себе это представляешь? — опешил Кошкин. Он никак не ожидал, что Дуняшку интересуют Поганые пруды. — Территория там приличная, и народу для очистки потребуется много, а где его взять?

— Вот именно! Территория приличная, а пропадает бестолку, — воодушевилась боярышня. — По весне не подойти из-за разлива, летом из-за насекомых, зимой из-за вольно себя там чувствующего зверья, шныряющего в поисках еды.

— Да что ты мне расписываешь, как будто я не видел и не знаю! — осерчал боярин. — Сама небось за дело не возьмёшься, а только пальчиком тыкнешь, — проворчал он.

— Не возьмусь, — нисколечко не смущаясь, что озадачила одного из первых бояр, подтвердила она. — У меня другое большое дело задумано, — важно пояснила Дуня.

— Да наслышан уже про твою слободку, — улыбнулся Кошкин вместе с другими боярами. — Еремей там уже тропку протоптал, каждый божий день шастая.

— Ходить полезно для здоровья, — не применила вставить Дуня, довольная, что дед выполняет её наставления.

— И про это наслышан! Моя красавишной из Новгорода вернулась — все же не удержался и похвастал Яков Захарьевич, — и задалась целью все дорожки вымостить, чтобы прогуливаться незазорно было. Моего старика-отца с печи сняла и с ним под ручку выхаживает, — с гордостью заявил он. — Так что мне не до очистки Поганого болота. Но в земельный приказ заявочку подам, пусть бороды чешут, — неожиданно мстительно добавил Кошкин.

— Только не говори им, что это была моя идея, — заволновалась Дуня, — а то мне с ними ещё некоторые вопросы надо будет решать.

Боярин понимающе усмехнулся и показал глазами на бояр Палку и Волчару: мол, сам-то он не из говорливых, а вот эти товарищи… Дуня просительно посмотрела на княжичева наставника и будущего родственника, и робко улыбнулась.

— Поздно ты спохватилась, — хмыкнул Никифор Пантелеймоныч, — в земельном приказе тебя часто поминают. Говорят, что новые правила пользования землей и ограничения по строительству с твоей подачи заведено.

— Врут! — поспешно отреклась Дуня и подняла руку, чтобы перекреститься, но натолкнулась на пытливый взгляд отца Варфоломея. Из-за него не перекрестилась, а щёлкнула пальцами и добавила: — Вот ведь чернильные души! Нет бы радоваться новым должностям с подарками, казать свою надобность, так они поклёп на меня возводят, а люди потом думают про меня невесть что.

—Как ты их назвала? — засмеялся Никифор Пантелеймоныч. — Чернильные души?  А что? Верно!

Евдокия хотела ещё выразительнее высказаться, но почувствовала, что отец Варфоломей подбирает ей новую епитимью, закрыла себе рот ладошкой и убежала под дружный хохот бояр.

А после полудня все перекусили на дорожку, поблагодарили хозяек за гостеприимство и отъехали в Москву.

— Тихо-то как, — пожаловалась Дуня управляющему.

— Благостно, — поправил он её.

— Хорошо хоть печь успела остыть и княжич своими руками оценил качество наших кирпичей. Теперь можно надеяться, что он без задержки устроит подобное на своих землях.

— А как же, — лениво поддакнул Фёдор. — Княжич поверить не мог, что всё так просто и дёшево. Отцу скажет, тот осерчает на монахов, а они ему свой укор выскажут, что лезет в их дела, и по-новой будут лаяться.

— Повод ругаться и без меня находят. А так-то, князь по делу сердиться будет. Нехорошо и недальновидно нарочно не расширять производство плинфы и удерживать высокую цену.

— А ты себе новых врагов приобрела, — вздохнув, ответил ей управляющий.

Дуня нахохлилась и буркнула:

— Переживу.

— Дай-то бог, — согласился он. — Друзья у тебя серьёзные, так что, может, и ничего.

— Может, и ничего, — повторила боярышня, успокаивая себя же.

— Вячеслав Еремеич что пишет? К осени дома будет?

— Отец к концу лета вернется, — оживилась Дуня. — Сразу сюда приедет, чтобы при нём постройку защитной стены закончили. У него есть какие-то идеи по военным хитростям. Пишет, что подглядел их у османа.

— Ишь, куда его занесло, — покачал головой Федор. — То-то боярыня-матушка беспрестанно молится о его возвращении.

Дуня погрустнела. Отца приписали к посольскому приказу, и он уже больше года не был дома. Но печалиться управляющий ей не дал, озадачив новой проблемой:

— Боярышня, ты бы поглядела, чего не так с тем мылом, что мы сварили. Вроде всё по твоим записям делали, а не застывает.

— Показывай, — вяло отреагировала Дуня, заодно вспомнив о планах по внедрению стекольного глазурования. — Фёдор, а чего гончар с нами ряд не заключает?

— А чего ему его заключать? — с досадой хмыкнул управляющий. — Он нынче сам по себе.

— Я ему в прошлом столько разной посуды придумала и научила, как её правильно продавать. Неужели это ничего не стоит?

— Вот когда ты всё это придумывала, тогда и ряд с ним был, а потом он без тебя управляться решил.

Дуня понимающе кивнула и поделилась с управляющим своими планами:

— У Петра Яковлевича скоро станут много стекла варить, а из разбитого стекла можно красивую глазурь делать для нашей посуды.

— И? — Фёдор ждал продолжения, понимая, что боярышня больше не станет делиться своими идеями с гончаром.

— Вот бы нам такую посуду начать делать.

Управляющий сорвал травинку, зажевал её и степенно выдал:

— Можно было бы написать Вячеславу Еремеичу, чтобы в Кафе выкупил гончара, но боюсь, что наше письмо опоздает. 

— Опоздает, — согласилась Дуня, умолчав, что письмецо может и вовсе не быть доставленным в московское посольство в Кафе. Всё же дорога полна опасностей.

— Тогда попроси отца Варфоломея разузнать, не согласится ли кто работать на нас, — предложил Фёдор. — Только ты хорошо подумай, полезно ли это нам. Мастера с семьей надо кормить и одевать, дать жильё и защиту.

— Златых гор не обещаю, но с новой глазурью наша посуда будет хорошо продаваться. Только бы мастер рукастым оказался и не ленивым.

— Рукастые и не ленивые редко в холопы попадают, — заметил Федор. — У меня больше надежды на мыло, — деликатно напомнил, с чего они начали разговор.

— Ох, да иду я, иду, — откликнулась Дуня, расстроенная разговором о гончаре.

Искать нового гончара и заключать ряд она не хотела категорически. Слишком это ненадежно. Хорошо, что мебельщики без претензий обновили ряд с Дорониными, а то бы вся Москва над ними смеялась.

Никто не пёкся о своих рядовичах так, как Дунина семья. Дед и Фёдор создали все условия для их работы. Не за спасибо, конечно, но у мебельщиков всё есть: сырьё, доставка, место на торгу и защита. Те же условия были у гончара, но он предпочел быть сам по себе, самостоятельно выплачивая все налоги. И все бы ничего, но поднявшись на Дуниных идеях, он вовсю включился в конкурентную борьбу с нею же.

А значит, новый гончар должен согласиться на холопство. Звучит для свободолюбивого мастера страшно, но будь люди уверены в своих боярах, то предпочли бы иметь постоянную работу со скромными доходами и защиту. Боярин же не только от внешнего врага закрывал, но и от произвола служивых людишек защищал.

Дуня за свое честное отношение к людям была уверена, а вот каким хозяином покажет себя брат — ещё неясно. Даже насчёт отца были сомнения, потому что ему не приходилось вести хозяйство.  Вот и получается, что люди правы, когда боятся холопства.

— Смотри, боярышня, — Фёдор показал ей рамки с разлитым в них мылом. Оно было тёмное, вонючее и застывать не собиралось. Дуня даже трогать его не стала.

— Это на выброс, — резко прокомментировала она.

— Я так и думал, — расстроился управляющий.

— Зольная вода у нас есть?

— Как не быть.

— Тогда завтра сварим новое, — пообещала боярышня. — А сейчас пойду, надо церковь рисовать.

— Евдокия Вячеславна, ты уж не мудри там, — попросил её Федор, — а то мы потом не найдем мастеров, которые её сложат.

— Не переживай, вряд ли кто-то возьмется строить церковь по моим рисункам. Отец Варфоломей придумал испытание для меня, чтобы посмотреть, как я представляю себе дом божий, не более. Интересно ему, видишь ли, — не удержалась от ябедничания Дуняша.

— Боярышня, но ты купола раскрась синим, как небо. Лепо будет посвятить церковь в честь Богородицы. А можно зелёным — в честь Святого Духа.

— А чего не золотые?

— В честь Небесной Славы? Эх, не потянем! А было бы красиво.

— Знаешь, Фёдор! А ты сам себе ставишь ограничения. Если хочется праздника для души, то я нарисую разноцветные купола! И форма у каждого купола разная.

— Это как же?

— А так же, — передразнила она его и взмахнула руками, собираясь немедленно показать, какова её задумка, но ничего не получилось.

Дуня раздраженно фыркнула и помчалась рисовать, пока идея изобразить церковь в духе будущего собора Василия Блаженного не показалась излишней. Она схватила бумагу с восковым мелком и быстро-быстро начала накидывать основы. Пока чертила основу, то вспомнила, что в будущем построили ещё один храм-конфетку имени святого Игоря Черниговского в Переделкино, и он само совершенство. В этот момент Дуня забыла, что выторговала нарисовать скромную церквушку, а не храм или собор. Сейчас ей было жаль одного, что она запомнила храм в Переделкино в целом, а не в деталях. Но для деревушки такое роскошное строение не нужно, а вот чуточку поскоромнее… Но скромно не получилось!

Она рисовала, не обращая внимания на маму, поменявшую ей прогоревшие свечи; не видела сидевшего подле неё брата и лопавшего её конфеты; отмахнулась, когда позвали спать. На задворках вдохновения зудела мысль, что если отцу Варфоломею понравится её эскиз, то он клещом вцепится во Владыку, чтобы тот нашел подходящего архитектора. Ух и попьёт он крови у высших иерархов! Вся Москва тогда узнает, какого мозгоеда ей приходится терпеть с малолетства. Но так и быть, она всех спасет и укажет на Фьораванти.

Довольная собою, она легла спать на рассвете. Потом она ещё не раз дополнит эскиз церкви и кое-что подправит, но идея была показана, а Фьораванти пусть голову ломает, как всё рассчитать.

Лето выдалось на удивление тёплым и благоприятным для суетящихся на земле людей. Дожди приходили вовремя и не успевали надоесть, удушающей июльской жары не было, как и сильных изматывающих ветров. Не удивительно, что такое замечательное лето промчалось быстро, и его не хватило.

Доронинские рукодельницы работали с утра до вечера, докладывая в сундуки Марии Вячеславны расшитые рушники, рубахи, сарафаны, телогреи, шубки, сапожки, туфельки и прочее приданое. Не забывали они и о своих нарядах, в которых покажутся на свадьбе. Не только по боярину с боярыней будут судить о благосостоянии семьи. Все проживающие в доме должны выглядеть нарядно, и то забота рукодельниц.

Сама же Милослава нервничала, стараясь везде поспеть. Она приглядывала за своими мастерицами, руководила приготовлением запасов на зиму, по вечерам проверяла отчётность по налогам и договорам, собирала и рассылала подарки родне. Даже в будущем на это потребовалось бы немало усилий, а сейчас Милославе не хватало дня, чтобы везде поспеть.

Каждое утро в имение прибегали деревенские девчонки, чтобы помочь с сортировкой и подготовкой к обработке продуктов. Они же помогали старикам пропаривать бочонки и горшки. Потом стояли на подхвате у кухарки, которая успевала солить, консервировать, вялить, сушить, делать тушёнку и кормить всех работников. Маленькие помощницы за свою помощь принесут в семью часть боярских заготовок, но ещё все в деревне понимали, что в боярском доме будет храниться стратегический запас еды, который уже не раз выручал их всех.

В этом году пришлось ещё решать вопрос с определением статуса Доронинских крестьян, ставших ремесленниками. Посадские налоги они не платили, поскольку в городе не жили, а крестьянские им уже не особо годились. Милослава со дня на день ждала выхода княжеских разъяснений на этот счёт. Целыми днями как белка в колесе крутилась боярыня, стараясь за всем уследить, везде поспеть и ничего не упустить.

У управляющего Фёдора своих забот хватало. Он курировал работу отдельных мастеров, вроде Митьки, Анисьи, Якима и других; готовил торговые караваны в Москву и Новгород; сортировал животину, которая пойдет на убой, а которая останется зимовать.

В имении животных было под сотню. Это немного, потому что Фёдор решил недостающее докупать у крестьян, но даже с теми животинками, что были, набиралось хлопот. Всех надо обеспечить жильём, кормом, а полученные с них продукты обратить в товар и сохранить его.

Особенная морока началась, когда настало время забоя. Мясо он скидывал кухарке, а вот шкуры и перемол костей были его заботой, как и чистка с окуриванием погребов для складирования горшков с мясом, овощами, напитками, сыра и мёда.

А ещё продолжались работы по сбору урожаев. Боярыня посмотрит и пальчиком укажет, что пора уже везти в дом, а Фёдору требуется всё организовать… и конца-края этой суете не видно. Те же яблоки не все поспели, да и новая капуста ещё набирала массу в земле. Опять же, младшая боярышня учудила и велела выкапывать заморский овощ баклажан, чтобы доращивать его в укрытии. Федор пытался ей доказать, что это бесполезная трата сил, но Евдокия Вячеславна упёрлась, и он изыскивал людей на дополнительные работы. Ну да, ей можно! Много пользы в хозяйстве от неё…

Она же неугомонная, и на пару с Любашкой дважды ломала печь для обжига кирпичей и возводила новую. Обе чего-то мудрили, отвлекали народ, но теперь два раза в месяц в этой печи обжигают не только кирпич, но и посуду, которую боярышня обозвала царской.

Сама печь получилась размером с хороший дом, а уж угля жрала немеряно, но зато потом чуть ли не неделю стыла, обогревая соседнее помещение, где Якимка лепил и складировал новые кирпичи.

Правда, там и без большой печи было тепло, поскольку боярышня придумала выложить под полом огромаднейшего сарая крытую кирпичом канаву, в которую запускала горячий воздух, устроив топку при входе. Все собрались смотреть, что будет, когда зажгли углубленный в землю очаг. Дым не сразу пошел по руслу канавы, но оказалось, что боярышня пристроила ручной ветрогон и если крутить ручку, то появляется тяга. Жаль, что вскоре её ручной вентилятор загорелся внутри и сгорел, но усиливать тягу больше не потребовалось. Дым словно запомнил, куда надо стремиться, и больше не терялся.

Ещё одну небольшую печку поставили для быстрого обжига глазурованной посуды. В ней изделия держали недолго и закладывают малыми порциями. А лепкой посуды занялись сироты, брат с сестрой, которых привёл отец Варфоломей. Оба они с усердием взялись за работу и с выдумкой. Боярышня редко подсказывает им новые идеи, потому как они сами всё время что-то выдумывают и бегут ей похвастать. А она на похвалу щедрая.

Фёдор за всеми поглядывает и не устаёт удивляться, как ладятся дела у дурачка Якима. Повезло ему с жёнкой, но и сам он всегда в трудах. В иных семьях пятеро сыновей, а внуков ещё больше, но толка меньше, чем от одного Якима. Не зря люди говорят, что сей муж благословлен богом!

Но то всё сезонные дела, хоть и большие, а вот мыло стали варить понемногу, но регулярно, и оно моментально окупило себя, как и стеклянные бусы. Евдокия Вячеславна всё-таки привлекла девчонок для изготовления разной формы бусин. Отроковицы наловчились формировать из стекольной массы не только кругляши с лепестками, но и крошечные фигурки умудрялись сотворить. Спозаранку бегут в свою мастерскую и до темноты их оттуда ничем не выманишь. 

Боярышня не боялась раскрытия тайны бусиковой мастерской, поскольку неоткуда местным было взять стекольную массу. Так что на смену валяным украшениям поднадоевшим горожанам пришли стеклянные. Фёдор не стал ждать осенней ярмарки и всё, что делали девчонки, отвозил сразу на торг. Пока всё раскупалось влёт, но у Петра Яковлевича нашлись свои мастерицы и они составили конкуренцию Дуниным девочкам.

Но больше всего спрос был на прозрачные стеклянные квадраты размером с ладонь. Они были толстыми и условно прозрачными, с пузырьками внутри, но это было стекло. Перво-наперво его поставили в окошечки современного транспорта — и внутреннее убранство преобразилось.

Потом во всех мастерских Кошкина-Ноги расширили окна и застеклили. Следующей покупательницей стала Дуня, а дальше начался бешенный ажиотаж и стеклянные квадратики теперь продаются только по записи.

В имении Дорониных полностью переделали окна и застеклили не только жилой дом, но все мастерские по примеру Кошкина-Ноги. Фёдор ругался, опасаясь, что стекло привлечёт воров, но в семье Дорониных вновь набрали новиков, которых взялись обучать дедовы вои. За высокой стеной, которую уже закончили бы, если бы не дожидались боярина Вячеслава, можно выдержать любую осаду.

Боярин приехал в имение в вересень (сентябрь) и попал в заботливые руки жены. Он долго не мог оторваться от Милославы, глупо улыбался младшенькой и наследнику, восхищаясь их сообразительностью и тем, как они выросли. Потом рьяно взялся за постройку башенок, на которые поставил… пушки!

Дуня назвала их ласково пушечки, потом что это была ерунда, а не пушки, но из них можно было дать залп. Народ поглядел, поужасался… и быстро смастерил для этих уродцев подставки и про колеса не забыл. Дуне даже не пришлось особо ничего вспоминать из будущего и пытаться зарисовать, мебельщики сами сообразили, как лучше будет.

Еле управились до листопада, чтобы поспеть на Машину свадьбу. В Москве к этому времени было многолюдно: князь вернулся из Новгорода, а с ним новые новгородско-московские бояре и псковско-московские. Москву ожидал новый строительный бум!

Дуню встретила Мотька и вывалила на неё ворох новостей, которые боярышня слушала с открытым ртом. Оказывается, вслед за новгородцами в состав московского княжества вошли псковичи. Князь всё лето занимался переговорами, попутно отстраиваясь в Новгороде и посылая шильников расширять и выпрямлять основные дороги.

Несколько тысяч нуждающихся в заработке мужей вгрызлись в землю, обрадованные возможностью заработать. Для них редко выдавался такой шанс, поскольку каким-либо ремеслом они не владели, и если им где-то удавалось устроиться на работу, то только за еду. Князь же кормил и платил.

Купцы, у которых не было ладей, не могли нарадоваться на происходящие перемены и их караваны постоянно курсировали по маршруту Москва-Новгород-Псков, заметно оживляя торговлю. Мотька была счастлива, что всё её вязание продавалось в тот же день, когда она выставляла на продажу. И даже тот факт, что семья вернулась в город, не сильно расстроил её, потому что мачеха подключилась к рукоделию, во всем слушая Мотю. Отец Матрёны уехал стеречь границы Муромского княжества на реке Мокше до зимы и двум хозяюшкам пришлось надеяться только на себя.

Часть Муромского княжества ещё при деде Ивана Васильевича отошла к Москве, а другая влилась в соседствующее Рязанское княжество. За прошедшие годы границы расплылись, находящаяся под боком Золотая Орда раздробилась на кусочки, но спокойней на землях мордвы не стало. Боярина Савина послали вместе с монахами, которые должны были собрать описания лекарственных трав, познакомиться с местными знахарями и увлечь талантливую молодежь в лекарские классы Москвы. У Мотькиного отца появился шанс показать себя не только дельным воином перед монахами, а ещё хорошим организатором, что могло стать для него полезным.

Дуня понимала, что эта экспедиция — инициатива двух владык, настоящего и прошлого. Будущие лекари, набранные в Муромском княжестве, вернутся к себе после обучения с совсем другим кругозором, и языческие ритуалы потеряют своё значение. Боярышня высоко оценила мягкую стратегию по укреплению и распространению православия и от души пожелала, чтобы всё получилось. Когда-нибудь о язычестве вновь вспомнят, а сейчас для всех лучше быть едиными.

Из личного у Мотьки было только одно: боярин Овин приехал в Москву вслед за князем, навестил будущую невестку, подтвердил, что жена и сын приедут зимой.  Боярин Савва к этому времени уже отбыл на службу, так что Овина встречала Мотина мачеха и сильно впечатлилась.

Дуня смотрела на сияющую подругу и радовалась за неё. Не всё так страшно оказалось, как ей думалось раньше. Может, мачеха и хотела бы Мотьку подмять под себя, но сообразила, что дружить с ней выгодней.

Наговорившись с подругой, Евдокия вернулась в дом и попыталась расспросить сестру о её житье-бытье, но та была занята предсвадебной суетой. Поиграв с повзрослевшим, но не особо выросшим поросенком, Дуня помчалась ловить княжича.

Ей удалось застать Ивана Иваныча во дворе бумажной мануфактуры, и вот там-то она передала ему подготовленные кошачьи сплетни для печати, а потом закидала вопросами о его делах.

Княжич с удовольствием поделился новостью, что отец заставил казначея пересчитать взятые налоги в этом году, потому что одна Москва выдала столько, сколько ранее собирали со всего княжества, а тут ещё две бывшие республики добавили. Казначей готов был сколько угодно пересчитывать, чтобы заново переживать столь сладкие эмоции.

— Отец теперь с лёгким сердцем займется проверкой стен городов и их укреплением, — возбуждённо рассказывал княжич.  — Князь Казимир раздражён нашим усилением и надо быть готовыми, чтобы дать ему отпор.

Дуня одобрительно закивала. Она была приятно удивлена, что появившиеся свободные деньги князь сразу же бросил на обустройство княжества. Обычно перво-наперво он тратился на дружину и стройку в Кремле, а тут о пограничных городах озаботился.

— А ещё сейчас идут переговоры с ростовскими князьями о продаже второй половины их княжества, — хвастал Иван Иваныч.

— Ой, а я думала, что там наш наместник сидит и всем заправляет!

— Он правит Сретенской половиной, — наставительно поправил её княжич. —  Борисоглебская все ещё под рукой Ивана Ивановича Долгого.

— Точно, — вспомнила Дуня наставления Кошкиной.

— Так вот, князь Долгий не против получить выкуп за оставшуюся часть ростовского княжества — и тогда оно полностью станет нашим!

— Ух ты, здорово! Всегда бы так, тихо-мирно без потрясений.

Княжич грустно улыбнулся, вспомнив разговор матери с отцом. Она просила его не давить на её младшего брата, правящего Тверью. Напомнила ему, что Михаил охотно поддержал его в походе на Новгород и обещал впредь быть другом, но отец лишь серчал на её уговоры.

Самому Ивану Ивановичу нравился дядя Михаил. Тверской князь был всего на пять лет старше его и их общение было лёгким. Отец же просил Ивана не привязываться сердцем ни к одному из дядьёв.

А всё из-за того, что он считал, что главной бедой Руси было её дробление на множество княжеств и постоянная перетасовка князей, когда кто-либо умирал. Это необходимо было исправить, но никто не решался взять на себя сей груз. Тот же Михаил в будущем мог стать прекрасным правителем, но у него не хватит твёрдости духа, чтобы прижать многочисленную родню и наново объединить земли под единую руку, как было встарь.

Иван Иваныч был достаточно взрослым, чтобы понимать всю сложность ситуации. И он видел, что все князья понимают, к чему привело и продолжает вести дробление земель. Понимают, но никто из них не отказался от своих земель добровольно. Наоборот, все упорно продолжают делить свои княжества между наследниками, оставляя потомкам всё меньше и меньше земли. Уже давно есть князья, правящие одной деревней.

Княжич соглашался с отцом, что нужно твердо и последовательно собирать земли воедино, но когда он видел таких князей, как Михаил, то колебался. Мамин брат был умным, честным, а княжество его сильным. Княжичу не хотелось враждовать с Михаилом и тверичанами. Или взять братьев отца. Их любят и уважают в своих княжествах, но отец постоянно опасается подвоха от них. Особенно от средних братьев.

Иван Иваныч вспомнил, как именно дядья привели свои дружины под стены Москвы, чтобы спросить за бабушку, княгиню Марию Ярославну*. Им хотелось крови, а не получив её, князья разорили окрестности.

Мама попыталась оправдать их, сказала, что меж князьями так принято, а иначе урон чести. Но княжичу больше запомнились слова отца, сказавшего, что он положит жизнь на то, чтобы больше ни один князек не смог в угоду своим обидам привести на их землю врагов или выместить злость на простых людях силами своей дружины. Иван Иваныч тогда думал, что отец займется усилением своей вотчины, но всё оказалось серьёзнее.

— Иван Иваныч, о чём твои думы? — мягко спросила Дуня.

— Да… так… обо всём.

— Может подсказать чего? Ты же знаешь, одна голова хорошо…

— …а две лучше, — хмыкнул княжич. — Но мне пока моей головы хватает.

С трудом оставив тяжёлые думы о лишних князьях, Иван Иваныч продолжил:

— Я хотел тебе сказать, что поставил в своем имении печи для обжига царских кирпичей. Отцу это понравилось, и он велел распространить это дело по всем местам, где есть подходящая глина. Я сказал ему, что это ты нас с бояричами научила.

— Только не говори, что поручаешь мне этим заняться, — отшатнулась Дуня.

— Не, — засмеялся княжич, — без тебя найдутся желающие, а тебе велено передать воз сёмушки к свадьбе Маши и Семёна. Нам сёмгу из Соловецкого монастыря везут.  Примешь подарок или откажешься?

— Что за вопросы? Конечно, приму, — воскликнула Дуня и низко поклонилась. — Не забудь передать, что я кланялась и можешь поцеловать отца. Уж очень я люблю эту рыбку!

— Маме скажу, чтобы она передала твои лобзания, — засмеялся Иван Иваныч.

*спросить за Марию Ярославну — напоминаю, что у нас альтернативная история и вместо жены Ивана Васильевича погибла мать. Но разорение от братьев князя были в действительности.  

Друзья, легкая зарисовка окружающего нам необходима. Тишь да гладь не про конец 15 века. Идет формирование сильных государств, разгораются разногласия в церковных средах, осваиваются новые земли. Чьи-то судьбы рушатся, другие возвышаются. Наша Евдокия ещё немного подрастет и будет иметь к этому отношение.