Боярышня Воеводина

Воет ветер, бросает в мелкие переплеты окошка пригоршни снега. Сквозь занесенные стеклышки слабо проникает дневной свет.  Трещат на морозе стволы вековых деревьев. Задувает ветер в трубу русской печи, и бьется под его ледяным дыханием пламя на горящих дровах. И не верится, что уже первый месяц весны подходит к концу! Уже должны появляться проталины, набухать почки, начинать журчать ручьи, прилетать первые, ранние пташки. Но нет. Сковал север многострадальной Руси лютый мороз.  Повалил снег, засыпал и леса, и поля, как будто гневается сама природа на своих непутевых детей, что никак не могут навести порядок на своей обширной земле.  Какой год на Руси нет порядка. Топчут ее земли сапоги иноземцев. Вот и гневаются лесные духи, которые еще остались, не изгнанные Христовым светом.  Хорошо в такую погоду тем, кто имеет крышу над головой, запас дров перед печкой, да теплую одежду на теле.  Плохо, ох, плохо путникам в такую непогоду.

 Но скрывающимся от ворогов людям такая метель на руку. Можно быть спокойным. Не сунется никто в глухие леса. Побоятся. Значит, можно спокойно ужинать и ложиться спать, не кладя острый топор под подушку. Только тревожно за ушедшую в соседнюю деревню холопку Гашку. Девка он сильная, на лыжах лучше мужика ходит. Ушла с утра по морозцу в ближайшую деревеньку Рыбежку, по речке названную, да не успела вернуться до начала ненастья.  Бабушка волнуется, что услала девку за солью и за новостями. А то они с внучкой в охотничьей избушке покойного бабушкиного мужа ничего не знают, что в большом мире творится!  Просидели всю зиму одни-одинешеньки, как медведи в берлоге. А что им оставалось? Зять, боярин Воеводин, отец Анюты ушел в ополчение, как прошел по Руси клич князя Пожарского, и сынка, малолетку 12 годков с собой зачем-то забрал.  А дочка, наследница бабки Аглаи, Анастасия, тоже сильная ведьма, с ним пошла, внучку на нее, старуху кинула. Хотя, правильно дочь поступила. В их роду все сильными ведьмами-ведуньями были. И врачевать могли, и дорогу от зверья расчистить, и глаз ворогам отвести. Помогали, чем могли воинам.

Прятались они сперва в вотчине зятя, недалеко от Дымсковой Антониевой обители, у Дымского озера.  Проклятые вороги – шведы, не сумев взять монастырь Богородицы в Тихвине, защитила пресвятая Богородица свою обитель, где икона, писанная с нее евангелистом Лукой, пристанище себе нашла, разорили менее крепкие обители. И второй монастырь в Тихвине, еще строящийся, и Антониеву обитель, что на Дымсковом озере. Монахи жили привольно, за стенами не прятались, считали, не найдут их в глухих лесах, ан нет, узнали дорогу, вороги, разорили обитель. Часть Божьих людей прикончили, часть все же разбежалась. Один инок в ближайшей деревне, Рыбежке, осел, часовню срубил неподалеку, живет отшельником и молится за многострадальную Русь. Так что пришлось и им с внучкой, да с девкой дворовой, холопкой Гашкой тоже бежать по осенней распутице в избу охотничью у Ландского озера стоящую. Хорошо, что зять припасов туда навез, на три года трем бабам хватит. Дров много, зиму спокойно пересидели. Только, пока снег лежал, никаких новостей из большого мира до них не доходило. Вот, как дорога протаяла немного и пошла Гашка в деревню, узнать, что и как, где вороги, и долго ли им еще прятаться.

Нет, она бы так и сидела тихонько, ждала бы мужчин, но Анюту, внучку жалко. Девка в самой поре, шестнадцать лет. Ей инициироваться пора. Да только боярышня, чей род старше Рюрика, которого их предки и призывали на Русь, может в кровать лечь только с мужем венчанная.  А, не познав мужчину, причем, лучше чародея да посильнее, не сможет она дар бабкин принять. Не дай бог, не доживет она, Аглая, до инициации внучки, и пропадет их семейный дар. Дочь – то ли жива, то ли сгинула, долго ли в военном походе до беды.

 Вот, сидит ее кровиночка у окошка, пригорюнилась, вестей ждет. Перед ней подушка, булавками утыкана, коклюшки с нитками, но не работает, сидит, то ли в свои думы ушла, то ли слушает, что ветер ей нашептывает. Сильна девица, даже без инициации даром может пользоваться. Не в полную силу, конечно. Но может. И красавица писаная. Косы золотистые, каждая в руку толщиной.  В одну косу, по обычаю, не заплести, толста слишком выходит, и тяжела. Адский труд в бане такие промыть, вдвоем с Гашкой с трудом справляются. Глаза, не глаза, очи большие, голубые, как небо весеннее. Личико чистое, носик прямой, губки, как лепестки цветка шиповника. Заглядишься и пропадешь. И телом крепка, но не груба. Все, что надо кругленькое, а в поясе тонкая. Ступни маленькие, узкие, такие ножки в сафьяновые туфельки, жемчугом расшитые одевать надо, а не в валенки, как сейчас! Хорошо, что не в лапти! Ради безопасности пришлось переодеть боярышню в крестьянский груботканный сарафан, а толку? Все равно, рубаха шелковая. Не может грубую крестьянскую ткань на теле носить. Пробовали, что бы совсем в крестьянское одеться, не вышло. Натирало грубое рядно рубахи девичье тело до крови, пришлось только верхний сарафан оставить, а рубашку – шелковую.

И воспитание Анюта получила лучшее, что можно  было. Не то, что некоторые барышни, что псалтырь и тот прочесть не могут, и в счете до трех путаются. И читать, и писать внучка умеет. И не только на русском, и на греческом, и на латыни, и по-франкски говорит и пишет. И математику освоила. Не только арифметику, но и геометрию, и алгебру, так что ушлым купцам ее не обмануть. Добрая хозяйка будет. По знатности рода следовало бы им, боярам Воеводиным, в Москве, в Думе царской заседать, да оплошали их предки в свое время. Связались с окаянной Марфой, Новгородского посадника вдовой, что хотела Новгород под руку литовских латинян отдать. Спохватились, да поздно. Жизнь и богатства сохранили, но в опалу попали. Запретил им Великий Государь Иоанн III из земли Новгородской выезжать, так и сидели в своих вотчинах и в правлении сына его, Василия, и в грозное для бояр время государя Иоанна IV. Может, оно и к лучшему вышло. И жизни сохранили, и достаток. И в окаянное время Бориса, и самозванца Дмитрия уцелели. Но, когда кличь по всей Руси кинули, не стал боярин Воеводин отсиживаться, собрал малую дружину из холопов, к военному делу пригодных, и пошел с князем Пожарским ляхов из Москвы выгонять. Почитай почти два года вестей нет.

Предавшись воспоминаниям, не заметила старая боярыня, как темнеть стало. Нет, видно Гашка не решилась идти обратно в пургу, заночевала у родни в деревне! Умная девка. И родом из здешних мест. Не пропадет! Темнеет. Лучину, что ли засветить? Нет, лучше не надо, огонек далеко виден будет, еще накличет лихих людей. Пока видно все, а Анюта все равно работать при лучине не станет, глаза бережет, умница. Завтра пурга стихнет, окошки от снега отряхнем, вот и будет вся работа видна. Богаты Воеводины, вон, муж покойный даже  охотничью избушку, для увеселения поставленную, добротную срубить велел, даром, что только горница, да сени, всю зиму пересидели, не мерзли. И даже в окошки приказал стекло заморское вставить, мелкое, мутноватое, но стекло, не слюду. Так что и зимой светло. И свечи у них есть, только берегут их. Мало осталось, вечерами по-крестьянски лучину жгут. Вспомнился Аглае муж, покойный. Вначале красивым парнем, что приехал с отцом своим по делу к ее батюшке, да и увидел молодую девицу, хозяйскую дочь, качающуюся на качелях, на лугу, за усадьбой. Полюбил, посватался. Родители согласие дали. Роды равные, да и даром Бог ни тех, ни других не обошел. У Вындиных по женской линии, у Воеводиных – по мужской. Ведьма и чародей. Свадьбу сыграли. Хорошую жизнь прожили. Да только пережила Аглая своего мужа. Здесь же, на Ландском озере несчастье случилось.  Налетел летом ветер, гроза, дождь проливной, и стал тонуть утлый челн с рыбаками из Рыбежки. Боярин хорошим хозяином был. Сам поплыл в своей ладейке спасать убогих. Спасли, но продуло старика в сырой одежде, от легочной болезни сгорел за три дня. Не помогло ни ведовство жены, ни свои способности. А дочь, Анастасия, по любви замуж вышла, но за родича, тоже Воеводина, из младшей ветви. Рыбежку с окрестностями в приданое отдали. С трудом разрешение церкви получили, троюродных обвенчать. Может, поэтому и внучек слабоват здоровьем, вышел! А вот Анюта, как на подбор, и здорова, и дар будет посильнее, чем у бабки!

Что-то внучка насторожилась! Неужели Гашка все-таки вернулась? Не побоялась!? Или все же вороги? Что делать? Стара стала, не чую уже, кто к избушке подходит – друг, или лиходей!

Княжич Михаил, младший сын князя Муромского, древнего и уважаемого рода, считал себя счастливчиком. Родители любили младшенького, последыша, рожденного, когда казалось, что женский век княгини уже подошел к концу, 40 с хвостиком бабе было. Отец был доволен, опять мужскую силу показал. Миша был в семье двенадцатым. Рожать принято было много, не все детки доживали даже до трех годочков! А у Муромских выжили все! Никто ни болезнь моровую, детскую не подцепил, ни в речке, купаясь не утонул, ни с коня не упал, все выжили! Восемь сынов и четыре дочки, все как на подбор, сильные, красивые. Богатыри! Девки заглядываются. Одна беда – если всех имениями старшему отойдут, Даниилу, Даньке, он  сейчас родителю в управлении помогает. Да и двум следующим по хорошему городку выделить можно, не обеднеют! Но это трем,  сзади еще пять! Да и дочерям приданое нужно такое, что бы не стыдно было. Земли в приданое князь раздавать не стал, назначил золото, каменья самоцветные, ну и прочий приклад – ткани дорогие, перины пуховые, посуду драгоценную. И так всех расхватали. Ценный товар! Шутка ли, мать двенадцать детей родила, выкормила, ни одного не потеряла, значит, дочери тоже добрыми женами станут. Наследников родят. Полюшку, младшенькую выдали, как раз перед кончиной последнего государя законного, Федора Иоанновича. Потом уже спокойные времена закончились. И остались младшие мальчишки, пятеро,  не пристроенные.

Надо парней пристраивать, а куда? Раньше таким знатным отрокам был хороший путь – на службу государеву. Нет, не служивым дворянином, которому что царь дал, тем и богат, по деревеньке он каждому все же наскреб, князья как-никак! Да где того царя взять? Борису служить что ли?! Безродному, трон в обход более знатных семейств подло захватившему? Вон, Шуйские ближе родня к почившему Федору! Не жаловал царь-выскочка родовитых. Соперниками считал. Романовых, хоть и дальнюю родню царского рода, и то в заговоре и воровстве обвинил и всех мужчин в монахи постриг, с женами. И в ссылку! Там часть царских родичей и померла. Крохи от сильного рода остались. И то, Федор – Филарет в монашестве, в плен к полякам угодил, отказался грамоту о передаче престола Московского польскому Владиславу, королевичу, подписывать, если тот в православие не перейдет. Вернется ли, неизвестно. Сынок его у родни, сиротой при живых родителях мается. Хорошо, хоть мать из ссылки вернули, взяла сына под крыло. Вот и четвертый княжич Муромский тоже постриг принял, но по своей воле. Теперь инок Симеон. Начал прислуживать Филарету, как тот захворал, выходил, так при нем и остался. Жаль. Он из старших единственный с даром был. Изо всех сыновей с даром только двое. У младшенького, Миши дар, пожалуй, посильнее Симеона будет. Вырождается дар семейный. Надо к невестам приглядеться. Тоже с даром искать. Да где их взять, одаренных? Ведьмы все больше черные пошли, тяжелые времена сказываются. А черная ведьма в женах – убьет дар у потомков. Да и искать одаренную надо только Мишеньке. Симеон клобуком монашеским прикрылся. А белые ведьмы под кустом не инициируются, им обряд нужен, муж венчанный, иначе не проснется сила. Тревожно, за Симеона, выживет ли православный в плену у латинян! Они одаренность за страшный грех почитают, на кострах сжигают, как еретиков, всех у себя почти повывели! Одна надежда – защитит Господь слугу своего! Трое младших в военное дело пошли. Предпоследний у князя Пожарского в учении оказался, двое постарше, двойняшки, свои дружины на отцовские деньги собрали, вооружили, и тоже с князем на Москву пошли, честь и славу добывать.

 Мишенька остался, последыш. Названный в честь предка, пресвятого Михаила, сына Константина Муромского, отдавшего жизнь за примирение горожан и князя. Мальчишка вырос при матери, которая долго не отпускала баловня от своего подола, оказался сильным чародеем, видимо, спящий в семье дар перешел к мальчишке. Образование ему дали хорошее, да он и сам стремился к знаниям, нашли и старого чародея, обучить чароплетству.

Только в 12 лет забрал отец Мишу от матери, учить мужским наукам – как мечом владеть, как дружиной командовать, однако умом понимал, что образованному мальчишке прямой путь на государеву службу, в посольский приказ. Да только время смутное, ни посольства, ни приказа. Однако, как Москву освободили, появилась надежда. Собрали всенародный Собор, царя выбирать. Долго спорили, и наметили сына Филарета, Михаила, Мишеньки тезку. Сыграла роль, конечно, тут личность отца, да и родство с угасшей царской династией. Слабенькое, дальнее, но все же лучше, чем ничего.

Филарет из плена письмецо передал ближним людям. Попросил найти наставников для отрока, жил неприкаянным, по родственникам, грамоту еле-еле осилил, надо подобрать кого посмышленей, что бы увлек сына науками!  И выбор пал на Михаила Муромского. Род достойный, однако, не на виду, претензий на большую власть нет, опять же трое святых в роду, Константин, Феодор и Михаил, и от самого Владимира киевского род числят. И отрок образован, три языка знает, не считая латыни и греческого. Да и старше Михаила Романова всего на два года. Мать, Ксения, в монашестве Марфа, одобрила, княгиня Муромская, Наталья, с ней поговорила, обещала Марфа ей беречь второго Михаила, как своего. Познакомили. Отроки друг другу понравились. Да началась вокруг претендента подозрительная возня в Москве, и увезла Марфа обоих отроков от греха подальше, в Костромскую вотчину Романовых, им возвращенную.

Отроки – тезки подружились. Марфа что бы различали, кого она кличет, стала звать по отчеству – Михаил Федорович, и Михаил Константинович.  Много времени проводили вместе. Михаил Романов радовался обретенному другу, раньше у него, сына ссыльных, друзей не было. Равные по происхождению сторонились опальных бояр, а худородных родня до него не допускала. Михаил – старший понял свою роль правильно, постарался увлечь тезку чтением, осторожно к письму приучить, что бы хоть свою подпись красиво написать умел, объяснял, как важно уметь прочесть документ не только печатный, но и писцом писанный. А вдруг подпишет то, что ему писец прочтет, а в документе на бумаге совсем другое, и казнят по его подписи хорошего человека, да вот хоть друга Мишу!  О выборах царя Миша с ним не заговаривал напрямую. Михаил Романов боялся этого до дрожи, да и мать его то молилась, что бы участь сия ее Мишеньку миновала, то в разговоре со своими девушками планы рассказывала, как она править при сыне будет, пока муж далеко. Миша Муромский о ее планах знал все, недаром почти всех девушек своим вниманием почтил. Лукавая была Марфа, бывшая Ксения  Шестова, по мужу Романова. Кроме Миши Муромского, приставила к сыну племянника своего, Бориса Салтыкова, молодого человека больших амбиций. Но был он старше обоих Михаилов больше, чем на 10 лет, заносчив и горд, так сердечным другом Мише Романову, в отличие от тезки, не стал. Очень был чувствителен Миша к чужой заносчивости. Да и упрям порядочно. Если что решил – не переупрямить, даже матери. Только напрямую не конфликтовал, притворялся послушным сыном, на малые уступки шел, в результате все поворачивал по-своему.  Миша Муромский на прямой конфликт с Салтыковым не лез, умен был,  все его промахи видел, и иногда, в нужный момент другу Михаилу напоминал. Умел Миша интриговать, да и дар помогал. Волшебство, если его вовремя применить, большую пользу оказать может. Например, почувствовать угрозу неминуемую. Так убедил Миша Марфу, что ненадежна их костромская вотчина, много народа на ее Мишеньку ножи точит, и уехали они в Ипатьевский монастырь в Костроме, под защиту высоких стен.

Наконец, в первой половине месяца березозола (марта), приехали послы от Собора, объявили весть, что избран Михаил Федорович царем всея Руси! Миша заметался, не зная, что ответить. Марфа, как всегда, лукавить стала, сутки возражала, но Миша, друг ободрил. Да и Борис, видя впереди блестящее будущее, помог. Марфа, для виду поломалась, но благословила сына принять царский венец! Послали гонца. Стали к отъезду в Москву готовиться. Но снова заупрямился Миша - потребовалось ему перед иконой Тихвинской Божьей матери помолиться, испросить у нее благословления на царство. Миша Муромский рассказал ему как-то, что Иоанн Грозный молился иконе перед казанским походом, и потом взял неприступный город. Мать возражала, и, что  шведы под монастырем шастают, и припомнила недавний рейд поляков, когда спасло их чутье Миши Муромского и самоотверженность старосты Сусанина, заведшего отряд ляхов в непроходимые дебри, где они и померзли. Но Михаил уперся.

Друг Миша, видя тупик, как всегда, нашел решение. Развернул перед дружком карту, и подсказал выход. С маменькой не ругаться,  поехать, как решила она, по Волге, пока лед не сошел, через Ярославль, Углич. В городке Калязин, на Волге, не сворачивать на тракт, ведущий к  Троице-Сергиевской лавре, а потом на Москву, а заявить, что хочет ехать через Тверь, снова по Волге. Благо весна холодная и Волга еще не вскрылась ото льда. Чуть дальше Калязина, есть городок Кашин, от него тракт на Бежецк, и дальше на Устюжин, городок с железными промыслами, его, Мишино, наследство. Наскреб папенька младшему, любимому, не деревеньку, а городок малый, железным промыслом славный. Отсюда по ярославскому тракту прямой путь на Тихвин! По самому тракту можно не ехать,  проберутся по обочинам, лесами, да и чутье Мишино никто не отнимет. А от Тихвина или на Тверь, или в Новгород, по Волхову, если не вскроется. А уже оттуда на Москву. Марфа позже выезжает, скажешь, что устал и хочешь в Калязине, тихом городке, передохнуть сутки. Салтыкова ушлем вперед, путь проверить, и доложить о приезде. Пусть через Лавру едет, там короче!

Если честно, надеялся Миша, что устав от дороги, Михаил передумает, и изберет путь покороче, но не учел упертость молодого друга.  В Калязине, услав надутого от собственной важности Салтыкова «торить» дорогу, Михаил отдыхать не стал, поднял дружину, настроившуюся хорошо погулять вечером, и, без отдыха, приказал свернуть на Бежецк. Благо, путь наезженный, обозы с железом постоянно идут.

- Бабушка! – прислушавшись к завыванию ветра, вдруг воскликнула Анюта – послушай, кто-то «помогите» кличет!

- Что ты, девонька, не блажи, только ветер завывает!

- Нет, бабушка, это человек! Вот, еще, неужто, не слышишь? Ты же полноценная ведьма, не то, что я, всей силой владеешь!

- Ох, Анюта, стара я стала! Только и мечтаю, как бы до солнышка дожить, старые кости погреть в последний раз! Тебе надо мою силу передать, этим и живу. Мой Юрочка давно меня ждет.

- Бабушка, не говори так, на кого ты меня оставишь! Все разъехались, папенька с братиком и маменькой на войну ушли. Никого у меня не останется! Налетят дядьки-тетки, братья-сестры отцовские, растащат все наше добро, предками накопленное, останусь я сиротой у них в приживалках! Послушай, передай мне силу? Я приму, не испугаюсь!

- Да то-то и оно, что не может девица невинная силу ведьмовскую принять!

- Так что делать, бабушка? Не с мужиком же деревенским честь девичью терять? Не пойду на это даже ради родовой силы.

- И правильно, не перейдет наша сила к девице, с первым встречным честь потерявшей. Только с венчанным мужем, после как вокруг аналоя обведут, кольцами обменявшись. Так наша прародительница постановила. Мы ведьмы чистые, белые. Для спасения людей сила нам дана, не то, что черные, вредительницы! Вот, весна придет, поедем в Тихвин, отгонят, небось, от него ворогов, защитит свою обитель пресвятая Богородица, и сыщем там тебе мужа, лучше бы с даром, а нет, так и простой подойдет. Дар у наших женок сильный, и без мужней силы для ворожбы достаточен.

- Ой, бабушка, послушай, снова зов слышен, уже близко!

- Погоди-ка, плат накину, и ты шубку надень, голову покрой, да топор возьми! Жаль, что Гашки нет. Девка здоровая, двух мужиков стоит! Да не зевай, что не так, топором по лбу, и все разговоры.

           -   Миша, жив?

          –   Как видишь. Сам-то как?

           –  Очухался. Где мы?

- А черт его знает! На север ушли, далеко ли, не знаю, три часа уже тащу коня в поводу.  Лес, сугробы хоть и подтаяли, но все равно, тяжело. Надо подальше от места битвы уйти. Трупы, кровь.

- Страшно?

- Не страшно, опасно. Весна поздняя, волки голодные, набегут на кровь. А нам и оборониться нечем! Вот, ищу, где на ночь остановиться можно.  Жилья здесь на много верст, видимо, нет. Боялся, что ты умер. Теперь, раз жив, выберемся. Давай я тебя сниму! Конь устал, корма нет, а без него совсем пропадем!

- Подожди, там видишь, темное пятно, ельник, наверное.  Лапник наломаем, ложе устроим. Одежда не промокнет от талого снега, вот и переночуем. Коня только покрепче привяжи, я встать попытаюсь. Надо же, выложился до обморока. Слышал, что так при большом расходе чар бывает, но у меня первый раз.

Приют нашли под большой елью. Михаил, несмотря на слабость, помог усталому тезке наломать большую кучу лапника. Коня привязали. К сожалению, вьюк оторвался во время битвы.  И у Миши Романова шапка с головы потерялась. И оказалось, что оба ранены. Будущему царю бок пропороли острием меча, слава Богу, по ребрам скользнул, ни в грудь, ни в живот не прошел. Муромскому из шведского хитрого оружия – арбалета плечо пробило, высоко, крови много натекло, поэтому и сил на чары не хватило.  Коня расседлали, привязали, седло отложили в сторону, а потник и вальтрап бросили на еловые лапы, улеглись в обнимку, что бы теплее было. К ночи подморозило,  но не сильно, переночуют, плохо, что ветер подниматься стал, плохой признак. Заснуть не могли. Ветер шумит, все мерещиться, что слышны чьи-то шаги. От потери крови морозит. Да и есть хочется, если честно. И вдруг оба вздрогнули. Вдалеке раздался волчий вой.  Заржал испуганный конь, рванулся, оборвал поводья, привязанные к стволу деревца, и поскакал куда-то в лес,  не слушая криков.  Лишились они средства передвижения! Теперь только свои ноги. Под утро мороз только усилился. Небо заволокли тучи.  Полетели первые, пока редкие снежинки. Мишу Романова бил озноб. Муромский усиленно старался вспомнить карту. Ясно было – одни, раненые, в непроходимом лесу, без еды, если не найти жилья, они погибнут.  Или замерзнут, или зверье разорвет. Кажется, на севере, у озера, была деревенька. Только сколько до нее, один Бог знает.

- Миша, скажи, ты точно на север шел?

- Старался, если запад слева, а там солнце садилось, то север прямо. Ты так меня учил!

- Так. Только… – подумалось Мише, – «солнце в марте еще не на самом востоке встает, и не на западе заходит, а ближе к северу садится так что, если Миша по солнцу путь рассчитывал, то он на восток отклонился, и хорошо, деревенька как раз на северо-востоке от места побоища»!

- Что?

- Ладно, нормально все! Ты что дрожишь? Замерз?

- Немного. Сейчас бы взвара горячего!

- Да, с пряниками и пирогами! Забудь. Если я правильно карту помню, и она точная, то на север чуть к востоку деревня должна быть. Название смешное, Рыбка, или Рыбешка. Наше спасение в том, что бы до нее дойти. Так что зубы сжимаем  и вперед!

- Миша, а может, лучше назад? К тракту? Может, кто из наших уцелел!

- Ага, прямо к волчьей трапезе, на десерт! Они теперь долго не уйдут от добычи. Если, конечно, лесной хозяин, топтыгин, еще не проснулся. Все-таки март, берлога подтаяла, тогда мы ему на закуску прибудем. Или шведам на радость. Целый будущий царь и княжич при нем!  Да и далеко ты от тракта ушел. За целый день. Пошли, дольше сидим, меньше шансов к темноте хотя бы до озера дойти. Деревня на озере стоит, проточном. Значит, рыба не дохнет зимой, значит, рыбачат мужики!  Вставай, пошли, а то погода портится!

Небо заволокло тучами, солнца не видно, пришлось ориентироваться по лишайникам на стволе и по проталинам у стволов. Миша вспомнил отцовскую науку.  Не зря он его в лес на охоту брал, и как в лесу не плутать, объяснял! Наметил путь на север и чуть-чуть на восток, взял ориентир, ель высокую, что бы лешак кругами водить не стал, и пошли потихоньку. Снегопад все усиливался. Начиналась настоящая пурга. Миша Романов брел еле-еле, он на него не злился, помогал. Вчера, пока он без сознания валялся, на спине коня, тот вон, сколько верст по чащобе прошагал. Устал с непривычки, но виду не показал, друга не бросил. А то, что пурга началась, так это неплохо. Их следы заметет, враги не найдут. То, что их отряд отбиться сумел, он не верил. Ополченцы против регулярного войска! Так и ползли, пробираясь через бурелом, увязая в сугробах, сколько времени прошло, неизвестно. Сбились с пути, или нет, тоже. Кругом непролазная чаща. Признаков близкого жилья никаких. Все-таки, около  деревень и валежника меньше, и сухостоя, мужики на дрова рубят. А вокруг один лесоповал.  И небеса как взъярились, снег все гуще и гуще, ветер резкий, снегом в лицо бьет, и холодает, будто и не март. Михаил, тезка, шел, шел, не жаловался, удивительно даже, совсем ведь домашний мальчишка! Но вдруг резко встал, зашатался и осел прямо в очередной сугроб.

- Миша, ты что?

- Все, друг, не могу больше. Извини, оставь меня здесь, где-нибудь, под приметным деревом. Дойдешь, вернешься с мужиками. А то вместе сгинем!

- Ты что удумал? Давай, поднимайся, пошли, не будь бабой! Дойдем!

Михаил лежал неподвижно, будто не слышал Его била крупная дрожь.

Муромский тряхнул его, перевернул, лицо красное, потное, а самого озноб бьет. И горячий весь! Заболел. Попытался потрясти, нет реакции, только забормотал что-то неразборчивое.  Михаил прислушался:

- «Мама, не буди, я сегодня службу пропущу, голова болит, и холодно»!

Бредит! Заболел! Господи, пропали! Он идти действительно не может, у него жар!  А я его не брошу! В такой снегопад все следы заметет, потом не найти, так и сгинет. Надо тащить! Как? С собой ни ножа, ни меча, нечем лесины на волокушу срубить. Да и сбрую конскую они бросили, что бы тяжесть не тащить, не до нее было.  Михаил в отчаянии сел прямо в снег, обхватив руками голову. Все, конец.

Сколько он просидел, не понял. Но очнулся, когда почувствовал что-то неправильное в порыве ветра.  Принюхался, точно! Ветер пах дымком. Слабым, еле заметным, но дымком! Значит, люди в той стороне! У него как бы проснулись новые силы. Он попытался поднять Михаила, бесполезно! Тогда решился. Скинул с себя шубу, перекатил на нее бредящего Михаила, надел ему на голову свой треух, не дай Бог мозговая горячка приключится!  Перехватил полы, и потащил тяжелое тело против ветра. Дымок становился все отчетливее, но силы таяли. Открылось кровотечение в раненой руке.  Запах дыма есть, но впереди все такой же густой лес! Наконец, показалась полянка. Но ни огонька, ни следов! Миша уже полз из последних сил. Упал, и почувствовал, что уже не встанет! И он закричал в отчаянии. Вдруг услышат? Но вой ветра заглушал все звуки, уносил его жалкий крик в другую сторону. Тогда он пополз, подтягивая свой груз еще несколько метров, впереди ясно виделась большая тень. Жилье! Люди! Спасение! Но сил уже не было. Там, совсем рядом убежище, тепло, но до него не доползти! И утром, люди, явно боящиеся выглянуть и посмотреть, кто к ним приполз за помощью, найдут два трупа, занесенных снегом.  Он снова закричал, хоть горло и саднило, и получался больше хрип, чем крик, и снова пополз к такому близкому спасению. До крыльца, уже отчетливо видимого в сумерках, оставались считанные сажени. Так близко, и так далеко! Он даже не сообразил, оставить Михаила, доползти одному и постучать! Выпустить полы шубы казалось ему невозможным! И тут дверь в избушку распахнулась и на пороге появилась тень. За ней вторая.

- Помогите! – из последних сил прохрипел он и упал лицом в снег.

 - Бабушка, смотри, двое! Что делать будем? Платье наше, русское, свои! Давай в дом занесем, там расспросим.

- Подожди, Анюта, боязно, кто такие, не знаем, горница у нас одна, не запереть, в сенях холодно.  Все-таки двое мужиков. Откуда взялись, неизвестно! Хотя… погоди-ка!

Тут один из лежавших на снегу людей застонал и забормотал что-то невнятное. Агафья сошла  с крыльца, склонилась над человеком, лежащим на разодранной в клочья когда-то богатой шубе, пощупала голову, и кивнула внучке.

- Этот болен, жар сильный, горит весь. И ранен, бок распорот. А этот его тащил, видно, на своей шубе, так как сам в одном кафтане!  Придется в дом нести! – вздохнула старушка – как бы только болезнь не заразная, хотя о море никто в округе не слышал! Не вовремя Гашка ушла, придется нам с тобой вдвоем в горницу нести. Давай за ноги берись!

- Бабушка, давай ты за ноги, полегче все же!

- Цыц, тебе еще детей рожать, а мне уже все равно, так что бери за ноги, подожди, шубу с него снимем, тяжелая, боярская, все легче будет!

Сняли шубу, шапку оставили, занесли в комнату. Пока положили на пол, у печки, пошли за вторым.  Тот подняться пытается, и что-то сказать. Хорошо, значит сам дойдет! Помогла Анюта на ноги встать, плечо подставила, завела мужика в избушку, усадила на лавку у стола.  Бабушка шубы подобрала, в сени занесла, завтра посмотрит.  Дверь затворила, засов задвинула, занавеску плотную на окна спустила, и засветила ценность великую – свечу.

Первым делом больного осмотреть решила. Совсем молодой отрок, лет 16-17, только усики пробиваться стали. Темно-русые волосы стрижены в кружок, слиплись от пота. Кафтан зимний, суконный, куницей подбитый, сукно тонкое, на груди галуны золотом шитые, ворот и обшлага тоже. Дорогой кафтан. Верхние порты тоже на меху, бархатные, сапожки сафьяновые, с меховой же подкладкой Шуба не длинная, с разрезами, на соболях, явно дорожная, что бы на коня садиться удобно. Рукавицы мехом внутрь. Пояс дорогой, шелковый, плетеный, узорчатый. Левый бок кафтана прорезан и испачкан в крови. Смотреть надо, что за рана. Не из-з нее ли жар?

Стала раздевать.  Спутник болезного сунулся помогать, отстранила, сказала, что бы не мешал, а то сам свалится! Так, рубаха шелковая, оберегами расшитая, в крови измазана, шелк к ране присох. Кровотечения нет. Надо отмочить, перевязать с травками, с ромашкой, да тысячелистником. И, скорее всего, жар не от раны! Согнулась приложила ухо к груди. Дыхание тяжелое, но не хрипит.  Легкие не тронуты. И то хорошо! Позвала Анюту, что у печи крутилась, чугунки ставила, воду вскипятить. Ухватом за зиму ловко научилась орудовать, прямо как девка-чернавка.  Не пристало боярышне, да нужда всему обучит. Гашка одна не справлялась, а бабке учиться поздно.  Приказала внучке ложку принести, серебряную. И свечу держать. Сама зеркальце взяла, дорогое, венецианское, покойным Юрой еще невесте подаренное, зайчик поймала, ложкой рот открыла и в горло заглянула. Точно! Здесь зараза, все красное, и белым обметано. Как бы не горловая зараза! Анечка ей не болела, да и страшная она, почти всегда смерть! Не задохнется, когда налет ниже сползет, так от сердечной слабости умрет!  Обернула платком шелковым палец, зеркало велела Анне держать, да отвернуться, что бы выдохом больного не дышать, сама аккуратно белый налет снять попыталась. Счастье какое! Легко снялся! Значит, простая горловая жаба! При заразе налет цепко держится, не снимешь! Видать, воды холодной, разгорячившись, хлебнул, али снег в рот положил. Видно, в битве побывали, разгорячился, пить захотел, снег почище схватил, и в рот! Вот и застудил горло! Не придется грех на душу брать, да выволакивать умирающего на мороз, что бы внучку спасти. И поправиться у него шанс есть. Травками отпоим, медом, малиной, вот и полегчает. Надо только рану проверить, не глубокая ли. Если живот вспорот, то не жилец!

- Анюта, готовь отвар против жару! Да малины и смородины сухой добавь, а как чуть остынет – меду! Там, в закутке почти полная кадушка! Ох, не вовремя я Гашку отпустила! Тебе помогать придется! Да часть отвара без меда отлей, рану обмыть.

- Ничего, бабушка, заодно твоей науке поучусь! От меня не убудет! У нас в сенях клюква мороженая, давай я воду клюквенную сделаю, с медом – и жар снимает, и горло очищает! Пить-то ему много надо!

- Умница, все помнишь! Только полушубок накинь, как в сени пойдешь, а то сама простудишься, у печки час крутилась, разгорячилась. – Полушубок, я сказала! – прикрикнула. И девице подмигнула. Шуба-то дорогая, с воротником из белой лисы, северной, на соболях, аксамитом крытая. Нечего перед гостями незваными, неведомыми, богатством светить!  А нагольный полушубок простенький, , почти крестьянский, только то, что сшит не из грубых местных овчин, а из шкур овец, что на дальних южных горах пасутся, у басурман. Да и выделан тонко. Но с первого раза не заметят! – Да свечу возьми, там, в ларе, у самой стены дедова одежда сложена. Выбери отроку пару рубах попроще, полотняных, он потеть будет, как жар спадать начнет, менять придется. Шелк, он для этого не подходит. И порты прихвати, тоже полотняные. У него исподнее шелковое, заменим. Гашка потом постирает. Да, чуть не забыла, простынь возьми тоже холстинную, постарее, помягче, на повязки порвем. Дружок-то его тоже ранен, вон, сидит, помалкивает, а рукав весь в крови. Пропал кафтан! Завтра на чердак слазаю, подберу что-нибудь из Юрочкиных.

Пока женщины хлопотали вокруг друга, Муромский огляделся. Странная изба. Вроде срублена на манер крестьянских, сени да горница, печь простая, русская, да только изразцами узорными выложена, вся, кроме шестка. На лежанке – постель, видно, в мороз на ней спали.  Да и мебель не крестьянская. Стол дубовый, доски полированы, столешница воском натерта, ножки толстые, но резные, как столбы у крылечка. За печкой кровать с перинами, горой подушек, наволочки с кружевными оборками. Полог над кроватью тоже из мелких кружев. Дорогая вещь, крестьянам не по карману.  Окошки завешаны толстыми шторами, что бы свет наружу не проникал, не выдавал лихим людям. Да только занавешены не рядном, а дорогим бархатом на шелковой подкладке. Старуха просто одета, вдовье платье, сукна темного, тонкого. Плат вдовий, опять же шелковый. Внучка у печи хлопочет, прям как деревенская девка, и наряд похож – посконный сарафан, крашенный, а вот сорочка под ним – шелковая, атласная, по вороту и на запястьях мелким, речным жемчугом изукрашена. В сени выходила – полушубок накинула, но когда  его в дом вела, то в шубке была, богатой. Ворот из белой, серебристой лисы, что на дальнем севере, в краю вечной зимы живет, ценности неимоверной. Да и крыта даже не просто бархатом, аксамитом дорогим.  Непростые хозяева у избы, ох непростые! Девица лицом чиста, пригожа ли, не разглядеть в темноте, свеча у бабки в руках, в подсвечнике золоченом. Хлопочет старуха около Миши, раздевает, умело так Внучка исподнее полотняное принесла, развесила у печи, чтобы нагрелось после холодных сеней. Вдова с Миши уже рубашку снимает, на присохшую к ране ткань чистой водой полила, отодрала, свечой светит, рассматривает. Миша так на полу и лежит, даже на лавку не переложили. Старуха рану промыла, вздохнула, как показалось, с облегчением:

- Повезло парню, меч по ребрам скользнул, внутрь не проник! Жить будет, если горловое воспаление переможет! Ты-то вроде старший, чего не остерег, что нельзя снег в пылу драки глотать?

- Да я, почти сразу, как они подскакали, сознание потерял, силы не рассчитал. Да и ранили меня.

- Что же ты, Аника-воин, от стрелы в плечо силы теряешь? Али учили плохо?

- Учили хорошо, – обиделся за папеньку Миша,  – да кровь пошла, вот, сила и ослабла, надолго не хватило. Но отбились, живы. Миша меня на коня взвалил и увез подальше от битвы.

- Родичи, что ли?

- Нет, друзья.

- В наших краях неспокойных что потеряли?

Миша решил приять весь удар на себя. Прикрыться князьями Муромскими.

- Поехал в Устюжном проверять, как промысел работает, не надо ли чего, охраны достаточно ли, Время тревожное, пригляд нужен. Да наслушался разговоров о чудотворной иконе Тихвинской, дорога, сказали, спокойная, решил съездить, когда еще в этих краях окажусь. Только кто-то весть шведам подал. Ждали нас в деревне Острочи, в полон хотели взять, дружина в бой вступила, а как я силу потерял, Миша меня  увез, чем закончилось, не знаю. Весточку бы послать, что жив.

- Устюжин, слышала, князьям Муромским принадлежит. – Прищурилась бабка умело промывая рану на боку у Миши. – Пожалован, как отобрали  имущество у окаянной бабы Марфы, что Новгород хотела ляхам да литвинам отдать. Анюта, подай ларец медный, там нити шелковые, да иглы. Я нити отберу, ты их с иголками кипятком обдашь, и вином хлебным зальешь. Еще вином этим мне на руки плесни! Да не много, мало его от деда осталось, в деревне такого нет. Так ты, вьюнош, кем Муромским приходишься? На приказчика не похож, приказчики бархатную ферязь не носят, тем более, в поездку! Не боись, представься, надо же знать, кого к нам занесло, сами пуганые!

- Княжич я, младший. А это друг мой, Романов, из опальных бояр родом.

- Знатные отроки, значит. Сильна матушка твоя, сорока с лишним годочков такого сынка ладного родила. Анюта, возьми свечу, зашью рану, неглубокая, но он в жару мечется, растревожит. Ни к чему это. Потом, княжич, тобой займусь. Потерпи уж, дружок твой совсем плох, помрет без помощи. Вот и ладно.  А теперь, княжич, помогай, переодеть твоего друга надо в полотняное исподнее. Мне одной тяжело, а Анюта девица чистая, ей на мужское естество смотреть невместно. Анюта, постель разбери, простынку чистую постели, да перинку одну достань. Постелем гостю на лавке, а его другу, как болезному, ты кровать уступишь. Со мной, на печи поспишь. Мне спокойнее. И не подглядывай, не на что там любоваться!

- Бабушка! – возмущенно воскликнула девушка, и, отвернувшись, стала разбирать кровать. Миша спиной чувствовал ее возмущение. Помог бабке переодеть  друга в чистое, перевязать бок чистой полотняной полосой, оторванной от простыни, помог уложить в кровать. Бабка велела внучке напоить его отварами и поставить чашку с клюквенной водой рядом, на складной столик. Закончив с Мишей Романовым, повернулась к Муромскому.

- Кафтан пропал. Но, ежели снять сможешь, может получится спасти. Иначе рукав вспарывать придется.

Миша, скрежеща зубами, принялся стягивать  ферязь. Она была ему дорога, матушка сама расшивала, своими руками.  С рубахой уже не церемонились, просто срезали пропитанный кровью рукав.

- Ого, –  сказала бабка, рассматривая рану, – смотри, Аня, почти весь болт арбалетный в плече, а добраться сюда сумел, и друга вытащил! Силен ты, парень.

Она начала щупать вокруг раны.  И вдруг, замерла, как будто прислушиваясь к чему-то.

Потом остро посмотрела на Мишу, и сказала, уже с почтением:

- Силен ты, парень, да только сила твоя не в оружии. Так?

- Так, сударыня, не знаю, как вас величать!

- Аглаей Сергеевной Воеводиной кличут. Можешь бабушкой Аглаей звать. Не обижусь. Огорчу сейчас. Болт арбалетный у тебя в плече застрял. Обломался, но почти все в ране. На верхушке у него не гладкий наконечник, как у стрелы, а такой зазубренный, как гарпун, кованный. Крепко сидит. Ежели его прямо так тащить, все плечо разворотим, крови море, долго заживать будет, да и рука усохнуть может, ежели какую-нибудь жилу важную повредим. Так что путь один – разрезать плоть, что наконечник не прошел, там чуть-чуть осталось, Он почти под кожей, да и вытянуть его не обратным, а прямым ходом. Понял? Потерпишь? Стара я стала, чары боль снимающие попробую наложить,  но не уверена, что получится. Выложилась, друга твоего, леча, жар снимая. А ты сам тоже почти пустой. Швыряться шарами огненными научили, а силу рассчитывать – нет. Чудо, что с истощением смог сюда от тракта доползти и друга вытянуть! Так что терпеть придется.

- Потерплю.

- Аня – скомандовала бабка – достань из дедова сундука нож его охотничий, заточи остро, промой и прокали на углях, да не докрасна, просто проведи над огнем раза три! Не дергайся, княжич, каленым резать не буду, с тебя и холодного хватит. А прокалить надобно, что бы заразу убить. Болт и так грязный, лишнего не надо. Аня готово? Тогда нитки готовь, может шить придется. Да, еще щипчики дедовы достань, которыми он снасти чинил, и тоже прокали! А ты, княжич, держись! Могу деревяшку дать, закусишь, что бы губу не прокусить!

- Давайте – тихо сказал Миша, и добавил, – меня Михаилом зовут.

- В честь святого вашего, Муромского, что ли?

- В честь него. Давайте деревяшку!

- А я уже разрезала! Рука у меня легкая, не заметил!  Держи, деревяшку, тащить больнее будет!

Через час пытка закончилась. Крепко застрял окаянный болт в плече. С трудом вытянула старая ведунья. Пришлось внучку на помощь звать, руку княжича держать. Он все время ее за болтом, который старая ведунья с силой за наконечник тянула, перемещал. Несознательно. Просто намученное тело само хотело боли избежать. Пришлось Анюте крепко держать, за само плечо и за локоть. Да еще пару раз срывался со щипцов скользкий от крови железный наконечник. Легче стало, когда он все же из плоти весь вышел, смогла бабка ухватить пальцами, за стержень и выдернула остаток болта. Миша всю деревяшку прогрыз, крик давя. Вторую сунули. Стыдно было перед девицей слабость показать. Но все-таки вскрикнул, когда старуха рану чистила. Вначале отваром лечебным, а под конец хлебным вином плеснула. Вот тут Миша, уже искрошивший зубами вторую деревяшку в щепки, и вскрикнул. Так обожгло, что казалось, железом каленым прижгли! Слышал, что так лекари латинские делали. Аглая Сергеевна на его вопрос усмехнулась, сказала, что это только лишнее мучительство, а пользы ноль, больше вред.  Так как кроме раны еще и ожог. А крепкое хлебное вино и всю заразу убьет, и плоти не повредит. Да, жжет, но все быстро пройдет и больше болеть не будет! И шить она его рану не станет, наоборот, завтра ещё раз расширит, что бы все, что скопится в глубине вытекло. Глубокая рана. Не дай Бог закроется снаружи, а внутри вся грязь скопится. Антонов огонь начаться может, а это смерть неминучая, тут даже, если руку отсечь ничего не поможет, слишком высоко ранение. Антонов огонь быстро расползается. Мигом до сердца дойдет. Так что лучше помучиться несколько дней, рану тревожа, чем его допустить! Рубец, конечно грубый будет, но он не девка, что бы гладкими телесами мужиков пленять, а как говорят, шрамы мужика украшают. Сразу видно, воин.

Измученный Михаил, как повязку наложили, придремал, на стену головой прислонившись, но его девица, Анюта, потревожила. Остатки рубахи помогла снять, старуха ее прогнала, и сама Михаилу грудь и спину от крови и пота обтерла. А Анюта рубашку подала. Так же дедову, но шелковую, нарядную. Расшитую по вороту, подолу, и нарукавьям шелками разноцветными. И поясок к ней плетеный. Поясок к месту пришелся. В той рубашке двое Михаилов поместиться могло.  Богатырского сложения был муж покойный бабки Аглаи. Миша себя дохляком не считал, тело упражнял постоянно, хотя особо этого ему не нужно было. Обычно чародеи больше на дар полагались. Видел он таких в Москве, да и в Костроме тоже. Тело слабое, худой, как червяк, вся сила в дар ушла. Сколько такой супротив войска в битве продержится? Теперь Миша по себе знал, сколько сил дар забирает. Не следил бы за телом, не копил силу телесную, так и не очнулся бы после перерасхода сил чародейских. А если бы и очнулся, то еще целую седмицу бы лежал, пальцем пошевелить бы не смог, так и пропали бы они с другом. Есть хотелось, хоть сапог кожаный грызи, но стеснялся попросить у хозяев.  Живут в дремучем лесу, от деревни почти две версты, наверняка у них с припасами не густо.  Вон, старуха несколько раз сетовала, что услала девку-холопку, видимо, прислужницу, в деревню. Наверняка за припасами. Так что потерпит. Анна продолжала у печи хлопотать. Бабушка что-то растирала в глиняной миске деревянной ложкой. Обернулась к нему

- Что, соколик, отошел от моего лечения? Сейчас ужинать будем. Гашка, видимо, в деревне, у родни заночевала. Местная девка. Дочь лесника, что мужу на охоте помогал. Всю науку у отца переняла. Братья-то в младенчестве померли, а эта богатырша, вот ее отец премудростям и обучил. И силки ставит, и снасти под лед спустить умеет, дает нам приварок к обеду, а то на солонине, да на соленой рыбе зиму тяжело бы пережили. Только вот готовить не умеет. Пришлось Анюте стряпню осваивать.  Не боярское дело, но справилась. Да и мужу будущему, приятнее будет, если жена, своими руками пирог испеченный, поднесет! Так, гоголь-моголь, яство заморское я сбила, для друга твоего. Пропотел. Хорошо. Сможешь помочь переодеть исподнее, да простыню сменить? Нехорошо ему во влажном лежать.

Пришлось Мише подниматься, да из последних сил помогать.  Справился. А тут по горнице такой дух от поспевших пирогов поплыл, что слюной чуть не захлебнулся. Старуха на него посмотрела и головой покачала. А Анюта уже на стол собирает. Протерла тряпицей влажной, скатерть каемчатую расстелила, посуду ставит. Посуда простая, деревенская, но ложки серебряные, и вилки, новшество латинское, к ним. Налили Михаилу щей суточных, на солонине. На блюдо большое, басурманское, Анна пироги выложила. Скромно потупилась и сказала:

– Не обессудьте, сударь, простые, с капустой, морковью и с зайчатиной. Гашка вчера утром, силки проверила, зайца словила и разделать успела. Сама я потрошить дичину не могу, противно. Но начинку приготовила. Бабушка, гостю нашему пирога можно, после голода-то?

- Можно, все можно, только помалу. Так что щей половник, не больше, ему бы сейчас что полегче, ухи куриной бы.  Тяжеловаты щи-то. Но ничего, от одного половника худа не будет! И пирожок один съесть может. Взваром запьет, и порядок!

- Бабушка, к ужину я ватрушек с ягодами напекла!

- Хлопотунья моя!  Ватрушки попозже, поспит, и потом чаю с ватрушками отведает.  Все-таки почти двое суток не ел! Давай, сударь, кушай! Да не торопись, медленно, а то еда на голодный желудок комом встанет!

Какое там, медленно, Миша и понять не смог, куда и щи и пирог исчезли. Он бы сейчас быка бы съел и не поморщился. Но ведунья строго-настрого запретила больше есть. Сказала подождать, перед сном взвар сделают с ягодами сушеными, да с кипрейным листом, тогда еще пироги можно съесть, один с мясом и один сладкий, с ягодами. А остальные Анюта на шесток поставит, вот они теплые и будут. Постелили ему на лавке, напротив устья печи. Тепло что бы было. Догадливая бабка принесла рубаху попроще, полотняную, в которой спать не жалко. Перину с кровати сняли. У Анюты их целых три лежало, да под самым низом – сенник. И большую доху положили, тоже, видимо, дедову, что бы укрываться.  Под голову – подушку пуховую. Только Муромский лечь собрался, как Миша очнулся. Смотрит удивленно, его зовет. Подбежал. Тот на локтях приподнялся, озирается.

- Миша, где я? – хрипло, но внятно.

- Добрались мы, друг с тобой до жилья человеческого. Спаслись!

- А я что, заболел? Помню, как в метель шли, потом, раз, и все!

- Жар у тебя был, сильный. Упал без памяти. Тащить пришлось. Шубу свою вместо волокуши использовал, дотащил.

- До деревни?

- Нет, до деревни здесь две версты еще, до избушки охотничьей. Здесь вдова хозяина здешних мест с внучкой хоронятся. Вот, приютили, согрели, накормили, тебя отварами от жара отпоили.

- Так, – прозвучал властный голос Аглаи, – очнулся. Хорошо. Не утомляй его, княжич. Горло-то болит, отрок?

- Болит, глотать больно.

- Значит так. Болит, не болит, а пить-есть надобно. Так что, давай покормим тебя. Я тут гоголь-моголь сбила, яйцо с медом.  Потихоньку глотать будешь.

- А можно сначала попить? А то горло сухое, как будто наждак там!

- Да, конечно. Анна, давай питье клюквенное, смешай горячее с остывшим, что бы теплым было.

Анна подала новое питье. Михаил жадно приник к кружке. Выпил больше половины, вздохнул. Аглая его начала кормить с ложки неведомым гоголем-моголем. Михаил глотал, не морщился. Так все и съел. Потом снова кислым питьем запил, а под конец, кружкой отвара против жара. Потом подозвал Михаила, заставил наклониться, и прошептал просьбу о неотложных нуждах. Михаил, краснея, оглядываясь, что бы Анюта не услыхала, прошептал бабке на ухо просьбу. Та хмыкнула, принесла зачем-то валенки большого размера, но короткие, велела одеть, так же и доху, потом вытащила откуда-то горшок с ручкой, как для малых детей, велела помочь приятелю, а потом она ему нужник покажет. Он в сенях, так что бы не вздумал босиком и без дохи туда ходить. Сама оделась и Анюту с собой увела, слава Богу. Михаилу сказала не вставать слаб еще. В посудину поганую дела сделать. Тот краснел, но все успешно совершили. Миша посудину унес, валенки надевать не стал, сапоги зимние, на меху он так и не успел снять. Доху только одел. Показала где нужник, прямо в сени встроенный, но аккуратный такой, дыра крышкой закрывается, запаха нет. И сиденье для задумчивых дел на крючке кованном висит, бархатом обито! Вылил Миша посудину, зачерпнул ковшиком из большой бочки воды, сполоснул и снова вылил. Аглая строго запретила  из маленькой кадушки брать. Вода в бочке из озера, из проруби,  для нужд простых, руки помыть, умыться, постирать. Посуду помыть. А в кадушке родниковая, для готовки и питья. Кстати, Аня мыть посуду не стала – сложила в ушат и горячей водой залила.

- Не разрешаю ей ни стирать, ни посуду мыть, – пояснила Аглая, –  и так готовит, а ручки белые, благородные, загубить можно. Так что это все на Гашке!

Горшок велела под кровать подставить. И  самому к другу вставать, если приспичит. Ей с печи тяжело слезать будет, да и засмущается отрок – хоть старая, а все равно, баба! Но Мише на руки сама слила. И на печь залезла! Анна уже там тихо сопела – пока он поход в нужник совершал, тихо разделась до нательной рубахи и на печь, на лежанку залезла. Миша убедился, что наевшийся и напившийся друг спит, жара нет, тоже, наконец-то прилег и провалился в глубокий сон без сновидений.

Утром все, утомленные вчерашним днем, проспали. Миша проснулся от сильного стука в дверь. Подскочил. С печи торопливо спускалась Аглая. Слегка приоткрыла уголок занавески, присмотрелась. Выдохнула: – Свои! Гашка с отцом и староста. Но все-таки, спрячься, княжич от греха, пусть лучше не знают, что у меня гости! Миша удивился, но старуха быстро задернула отгораживающую часть комнаты с кроватью занавеску.

-  Анна, быстро оделась и туда!

Свернула перину на лавке, сунула Мише в руки, и кивнула туда же. Вслед полетели его сапоги и обрезанные валенки. И скользнула Анна, растрепанная со сна, в свободном, домашнем летнике, прижимая к себе одежду.

- Тихо сидите, Аня, ты спишь!  И отрока предупредите!

Миша тихо опустил перину с подушкой и дохой прямо на пол, в углу, у окна, и присел на кровать к Михаилу тот открыл глаза, хотел что-то спросить, но Анна властно закрыла ему рот ладошкой, прижимая палец к губам. Михаил понял. Послышался стук засовов, негромкий разговор, в горницу вошло несколько человек.

-  Здрава будь, боярыня! – послышался густой бас.

- Тсс, Еремеич, не голоси! Аня спит. Вчерась допоздна пироги пекла! Да поздно уснула, все Гашку ждала, переживала.

- Да что со мной сделается в родных краях! Метель бушевала, вот и осталась на ночь. Предупреждала же, что непогода будет, а барышня верить не хотела! Сегодня уже тихо, снег лег, прямо зима! – Прогудел женский низкий голос, под стать первому говорившему.

- Мы с братцем решили проведать вас, боярыня. Почитай всю зиму не виделись, как уговаривались, что бы дорогу не торить. Сегодня решились, думали, ветром следы заметет, а он стих, проклятый.  Ничего, Пару лесин срубим, заметем дорогу. А потом подтает и не видно будет. Дозволишь, боярыня, лесину не сухостойную срубить? – раздался мужской голос пописклявей, чем первый.

- Хитер ты, Акимушка, да по старой памяти разрешаю для благого дела. Новости-то какие, выкладывайте!

- Новостей полно, за этим и приехали. Да и помочь, чем можем. Дров подколоть, если надо,  Перенести что тяжелое. Приказывай!

- Давайте сначала новости, Гашка, растопи печь, подогрей пироги и взвар. Угоститесь, гости дорогие, чем бог послал. Анюта как знала, наготовила пирогов, как на полк, пропадут, нам столько не съесть.

- Там мы припасов привезли, гостинцы. Медведь-шатун объявился, двух коров задрал, прямо в хлеву, окаянный. Одну успели прирезать, да и теленка вытащить, живой, отпаиваем, телочка. Хорошая коровка будет. Так что мяса привезли немного, корова худовата, но хоть суп сварите, не все солонину есть. Так вот. Мы с братом вдвоем того шатуна  выманили на вторую коровку, мертвую, да с собачками боярина покойного, Юрия, и взяли на рогатину. Шкура негодная, линючая, но окорок для тебя закоптили. Рыбки тоже, богатый улов перед ненастьем был, привезли. Ушицей побалуешься. Да пяток кур собрали, к твоим трем, с петухом. Зерно у тебя есть, прокормишь, яйца будут.   Двух петухов зарубили, заморозили.  Молока и творога немного, коровы-то почти у всех в запуске, молока пока мало, как отелятся, много молока будет!

- Спасибо, мужики, балуете вы свою боярыню! Новости давайте!

- Сейчас барыня! Новости у нас хорошие. Заканчивается смута! Царя на Соборе избрали. Давеча вестник проезжал, по всем селам ездит, весть разносит. Избрали Романова, Михаила Федоровича, отрока. Хоть какая-то родня  прошлым правителям! Да и отец у него великого ума мужик. За веру сейчас страдает, что не допустил католика, латинянина на Русь! Так что скоро порядок в государстве наведут. Царя нового в Москве ждут, венчать на царство готовятся! Шведы зашевелились, разлад у них. Король велел сыну своему домой ехать, раз на Руси ему ничего не светит, а верхушка против.   Солдаты тоже домой хотят. Много богатства с нас не возьмешь, разорена страна-то, а их король на Польшу нацелился, там много чего пограбить можно! Вот и боятся не успеть к грабежу! Вот такие новости.

- Хорошие новости, спасибо!

- Так ты говори, боярыня, что нам делать, а то дни еще короткие,  не успеем.

- Так раз кур привезли, оборудуйте клеть в сараюшке, крепкую, что бы лиса не добралась, да воды принесите, в большую бочку с озера, а в кадушку с родника, да дрова дорубите, что с осени лежат, вот и все дела. Гашка, покажи все. А я хоть приоденусь, а то выскочила к вам чуть ли не простоволосая!  И одного петуха в дом занеси, пусть разморозится, давно ухи куриной не едала!

- Так мы привезли еще одну курицу, только она старая, нестись почти перестала, но цыплят высиживает. Может, ее под нож?

- Нет уж, у нас пока щи еще не доедены, как раз петух разморозится. Не будем куру губить, раз цыплят хорошо водит. В курятник ее, со всеми, и гнездо сделайте. Цыплят наведет, летом молодыми петушками полакомимся! Хоть и приходит страна в порядок, а я думаю, нам лучше зятя здесь дожидаться.  Спокойнее!

Мужики разошлись работать, Гашку отправила Аглая им помогать и шагнула за занавеску. 

- Анна – сказала строго – пройди в горницу, переоденься! Да продуктами с Гашкой займись. Петуха ближе к печке положи, как немного оттает, разрубим и варить поставим. Уха куриная больным и раненым очень полезна.

Боярыня присела на кровать к Михаилу, пощупала шею, зажгла свечу, велела Муромскому ее держать, сама взяла серебряную ложку и осмотрела горло.

- Хорошо, налеты уменьшились. И жара нет, но к вечеру вновь подняться может, поэтому отвар выпей. Настоялся, полезнее будет. Три раза в день пить будешь! Раньше горлом страдал?

- Да, особенно как ноги промочу. Горло болело и колени. Но такого жара, что бы сознание терять, не было. Поболит, пополощу солью, и пройдет. Почти само. Лекарю не показывали.

- Зря, но ладно. Я полоскание сделаю, будешь три раза, после еды полоскать горло. Раз умеешь. Сейчас завтракать будем. Есть хочется?

- Хочется!

- Хорошо, аппетит первый признак выздоровления. Княжич сказал, что ты из рода Романовых, опальных при Годунове. Отец, мать живы?

Михаил задумался, что отвечать. Врать не хотел, хозяйка их, почитай спасла, признаваться было страшно. Старуха нахмурилась. Миша Муромский чутьем понял – нельзя сейчас врать. Вчера эта боярыня их жизни в руках держала. Соврут – обиду затаит. Как им тогда ее хлеб-соль есть, под одной крышей спать? А ехать пока нельзя, ежели в деревне лошадей просить с санями, то тоже признаваться придется! А это опаснее, шпионы шведские могут прознать, а у них ни охраны, ни оружия, ни сил. Да и старуха с внучкой – ведуньи, хорошо вчера помогли. Вон, Миша чуть не умер, а сегодня уже есть хочет. И жара нет! Он посмотрел на друга и головой кивнул – признавайся!

Михаил вздохнул.

- Михаил Федорович  Романов я, слышали, что мужики рассказывали?

- И как вы здесь, на севере очутились? Дорога на Москву вон где, отсюда далеко!

- Знак мне был. Иконе Тихвинской Божьей матери поклониться. Вот и свернули с пути. И хорошо ехали, быстро. И обо мне никто не знал, за приживальщика княжьего принимали. Так что шведы не на меня охотились, на Мишу. Хотели знатного отрока в плен взять и выкуп богатый получить. Наемники. У них только выгода на уме.

- Хорошо, что сознался. Только я не буду тебя именовать, как положено. Не обессудь. Мишей звать буду, как бабушка старая. А Михаила, дружка твоего, княжичем, что бы не путать. И весть пока посылать не будем. Я так думаю, пропажу твою или еще не вскрыли,  думают, устал отрок, отдыхает. Или вскрыли, но скрывают, тайно ищут, а может быть и то, и другое.  Воеводы в Калязине, Кашине, Бежецке да в Устюжине  доложить боятся, сами ищут! А, ежели, как ты, княжич заподозрил, предатель в Устюжном сидит, то тем более беречься надобно. Только я думаю, нет там предателя. Уж слишком шибко ненавидят здесь шведов за все их непотребства! Скорее всего, разосланные их соглядатаи вашу дружину углядели и доложили.  Много здесь варягов, русский хорошо знающих, столетия торговлю вели! Все поняли? Значит, тобой, Муромским, прикрываемся – поехал, мол промысел отцовский проведать, да решил иконе чудотворной поклониться, благо недалеко. А с тобой, дружка твой, приживальщик, сирота роду хорошего. Ясно, отроки? Но, пока можно, прячу вас. Это когда Михаил полностью поправиться,  надо будет вас в Москву отправлять. Тогда сказку и объявим.

Оба закивали головами.

- Складно выходит! Только, что бы совсем правдиво было, не отцовские то промыслы, мои. Отец мне в наследство отписал.

- Так даже лучше, а то малая ложь все испортить может. Подозрительно, что князь сына младшего на промыслы отправил в такой край неспокойный. А тут все просто – своей волей поехал, на наследство взглянуть не терпелось! Складно! Хорошо, завтракать сейчас будем. Княжич, там тебя пироги дожидаются, вчера обещанные, Проспал ты их! Давай я сюда принесу, на столике рабочем поедите. Анюте некогда рукоделием заниматься будет – готовить надобно. Так скрытно будет, а то, не дай Бог,  войдет кто из мужиков без спросу, увидит. И Аниной чести убыток! Муж мой покойный со старостой, да лесничим дружбу мужицкую водил, боярством не кичился.  Да  сродственники они, в каком-то роде!  Вот и могут по старой памяти, без спроса ввалиться!

Видя удивленное лицо обоих отроков, пояснила: – Я тогда к дочери уехала, она первым беременна была, молодая еще, тяжело носила, да и ребеночек слабым родился, десять дней только прожил. Боялись, что и дальше так пойдет, троюродные они.  Митрополит Новгородский с трудом разрешение на венчание выдал. Но потом наладилось. Вон, Анна какая ладная да здоровая получилась. Второй сын послабее будет, но тоже уже двенадцать годков полных справил.  Так вот, на смертном одре Юра мне и покаялся, что, пока я в отъезде была, он девку деревенскую здесь, в Рыбежках, испортил, и понесла она.  А лесничий прикрыл. Вот Гашка, Агафья, и родилась. Юра крестным отцом стал. А больше детей у них с Акимом, лесником,  не было, вернее, были, но дольше трех лет ни один не дожил.  Так что она в него, в Юрочку. Богатырша! И я обет дала, Гашку под крыло взять. И, если найдется молодец, что не испугается замуж взять, то приданым хорошим оделить. Только пока не нашелся! Вот такая история. Так что прошу к Гашке относиться по-доброму, не шпынять, как девку деревенскую. Кровь в ней наполовину боярская, даром, что в подоле принесенная. И она о своем положении не ведает. Лесничего отцом почитает. Ясно? И Анне не сболтните. Не знает она ничего. Дева чистая, никакая людская грязь ее пока не коснулась. Да и я, пока жива, не допущу.

Парни переглянулись и дружно кивнули.

- Анна, это такая красивая девица, что с нами вместе за занавеской сидела? Боярыня еще просила ее не будить? – спросил Михаил, слегка покраснев. Муромскому это почему-то не понравилось.

- Она.

- Красивая, – вздохнул Михаил.

- Красивая. Сегодня рассмотрел, наконец.

- Почему сегодня? Ты же вчера сознания не терял, в беспамятстве не лежал, неужто не разглядел?

- Не до того было. За тебя переживал. Да и одета она была, как девка-чернавка, я  не рассматривал! Только когда болт из плеча тащили, а она руку держала, рассмотрел, что сарафан простой, из домотканной пряжи, а рубаха под ним шелковая, жемчугом шитая.  Видно, прячет бабка девицу, переодевает, но простое, грубое полотно она на теле носить непривычная, вот, шелк и надевает. Издалека не разберешь! Да и с ухватом здорово управляется. Вот за прислугу и принял.

- Надо же, здорово ты вымотался вчера, раз девицу не разглядел. Маменька жаловалась, что ты всех ее сенных девушек перебрал, ни одной не пропустил!

- Так поэтому и знал все ее замыслы. Твой отец, через моего брата, Симеона, что при нем состоит, весть мне передал, что бы я за Марфой, матерью твоей приглядывал, пока его нет.  Предупреждал, что характер у нее властный, как бы в дела государственные вмешиваться не стала, да его вызволению из плена не мешала. Извини, тебе не сказал.  Меня же к тебе по его воле приставили, что бы персона мужского пола была, но незаметная, кто отрока моложе 20 лет заподозрит!

- Надо же, не знал! Думал, маменька. Она все вокруг меня по своей воле держать пыталась!

- Поэтому отец твой и всполошился. Знал, что ты можешь быть избран. Его избрать не могли, инок, но понадеялись, что он тебе помогать будет. Вот так-то. Я-то вначале думал, прости, что ты вообще тряпка безвольная, в руках маменьки своей. А родня у нее многочисленная, до власти жадная. Салтыковы одни чего стоят!   Тебя бы венчали на царство, а коли управлять тобой не вышло бы, то уморили бы, и вот, уже они родственники царя последнего, тоже избраны могут быть. Твоя матушка их остерегалась, Борису Салтыкову много власти не давала, держала от тебя подальше. А я подозрений не вызывал, просто отрок роду хорошего, а то, что инок Симеон, что при  Филарете состоит из роду Муромских, брат мой родной, Сергей, так это многим не ведано. Тебе всего не рассказал, прости. Ты натура открытая, в пылу высказал бы все Борису, и не получилось бы интригу тайно вести.

- Миша, я не обижаюсь, да и прав ты, глупо иногда я себя вел, да и образования почти никакого. О большом мире узнавать начал только из рассказов твоих! Но ты-то всего на два года меня старше, а так знаешь много!

- Последний я у отца. Он и Устюжен мне с трудом выскреб, в наследство. Меня с детства к службе государевой готовили, учить годков с трех начали. Отец мечтал в посольский приказ на службу пристроить. Я тебе не говорил, но я и латынь знаю, и греческий, и на трех иных языках говорю – на Франкском, Немецком и Аглицком. Когда Иоанн Грозный к Аглицкой королеве сватался, мой учитель письмо писал! Так что, если к какой принцессе свататься станешь, зови, сочиню. С чувством, что бы пленилась и согласилась!

- Не думаю, что получится. Страна в руинах, казаки бунтуют, кто в такое государство царицей ехать захочет. Да и наелся народ иноземками. Польскую Маринку долго нехорошим поминать будет. Ему царицу русскую подавай, что бы матушкой всему народу стала. Маменька уже про смотрины невест заговаривала. И наши девицы жуть, как пригожи… а скажи, кого на царский отбор допускают? Каких родов?

- Клич бросают по всем землям, отбор ведут вначале по наместничествам, да по городам крупным, и лучших из лучших уже в Москву отправляют. А там уже маменька твоя смотреть будет, женское естество проверять. И уже из ею отобранных, тебе представят. Так что, ежели кто люб, забудь. Вряд ли такое сито пройти сможет!

 Миша поскучнел, и перевел тему.

- Слушай, узнай про завтрак, есть хочется!  И узнай еще, вставать можно ли, все бока отлежал, да и  нужник посетить надо, извини.

- Ты тоже извини, но в нужник я тебя не пущу. Он в сенях холодных, так что давай в поганый горшок, не кривись, и я с тобой, а то налечу еще на мужиков, выдам наше присутствие.

Воспользовались, только княжич собрался посудину под кровать сунуть, как Аглая пришла, с миской глиняной, кувшином и рушником – умываться.

Посуду забрала, за занавеску вынесла, и Гашку кликнула:

- Гаша, вынеси Анютину посудину, холодно ночью было не стала в нужник вставать! Нехорошо, завтракать скоро будем.

- Так, может, и кроватку Анютину прибрать надобно?

- Не балуй мне девку. Кровать сама приберет, как еду сготовит, не барыня! Пусть пока, занавеской прикрытая постоит, подождет. Это не горшок поганый, в этом неудобства нет.

Вернулась, слила отрокам на руки, умылись, завтрак принесла. Муромскому давешние пироги и яичницу. Взвар в горшке поставила, горячий.  Михаилу – творог, стертый с яйцом и медом, и молоком разведенный. Миша сам вызвался поесть, усадили его прямо на кровати, подушками  обложили, на ноги валенки, что бы от пола холодного не замерзли.  Хоть и укрыт пол шкурой, а все равно, как дверь открывают, холодом тянет. Изба-то на здоровых мужиков рассчитана, не на болеющих.

Деревенские быстро со всем управились, домой засобирались. Аглая попросила, раз уж они лесину валить будут, срубить ту сосну, что на краю поляны растет, одна-одинешенька, она все боится, что в сильный ветер та рухнет, как бы не на избушку. Мужики головами покачали, они уже другую наметили, пониже и с развилкой, большой и ровной.  Колодезь с журавлем в деревне починить требовалось, но барыню уважили срубили, пришлось потом пилу брать, на двое распиливать, два бревна хорошие выйдут. Пригодятся, на доски распустить, али избу кому поправить, хорошее бревно всегда нужная вещь. Прицепили к одним розвальням два бревна, ко вторым вершок с ветками, что бы дорогу замести.  И уехали потихоньку. Тут барыня позвала Гашку, взяла с нее клятву на кресте, то никому не расскажет, даже отцу, и познакомила с ней постояльцев негаданных. Гашка спокойно восприняла, поклонилась в пояс, и пошла своими делами заниматься – кур обустраивать, провизию, привезенную в ледник прятать.  Стирать наметила завтра, а сегодня только воду сменить, и, по возможности, кровь замыть. Анна готовкой занялась – народу прибавилось, и работы тоже. Печь затопила, петуха варить поставила. Михаил придремал, наевшись. Слаб еще. Михаил Муромский тоже перину на лавку вернул и прилег. Бабушка Аглая, как откушали, плечо ему перевязала, как обещала, раскрыла оба конца раны, порадовалась, что она почти сухая. Но на завтра пообещала снова боль устроить. Что бы не дай Бог нагноения не пропустить. Вот, намучился Михаил, прилег, и сморило его.

Дальше дни потекли скучно и размеренно. Мише больше рану не расковыривали, Аглая в последний раз пошуровала в ней какой-то железной палочкой с кругляшом на конце, сказала, что все хорошо, дальше будет только менять повязку и уже подумывала о том, как их отправить в Москву. Михаил слезно просил помочь посетить Тихвин, но Аглая строго сказала, что там какая-то непонятная возня, шведы ожесточились, когда поняли, что их «прынцу» ничего в России не светит, начали притеснять местных, и это плохо закончится. А Богородица явно явила свою волю, не пропустив его в монастырь. Так что надо выбираться в Москву, принять царский венец, очистить государство от иноземной нечисти, а потом уже ехать на богомолье.

Михаил со вздохом согласился. Он уже начал потихоньку вставать, при поддержке Гашки, и даже отваживался дойти до нужника, но тут уже с поддержкой Михаила. Он напяливал на него шубу, которую удалось отчистить от крови и Анна аккуратно разрез на боку зашила, свою шапку, и обрезанные валенки, которые ему были отчаянно велики. Так и шествовали, в обнимку с Муромским. Аглая ворчала, что княжичу самому еще лечиться и лечиться, но отказать Михаилу Мише не позволяла дружба, хотя было тяжеловато. Дар тоже восстанавливался, но медленнее, чем рука. Пару раз даже выводил друга на улицу, подышать весенним воздухом. Весна все решительнее брала погоду в свои руки.  Солнце пригревало, снега таяли, наступала весенняя распутица. Что затрудняло будущее возвращение к старой цели путешествия – в Москву. Аглая смотрела на будущего царя и качала головой. Больно ударили по его здоровью и тяжелые детские годы, заключение с сестрой Татьяной в тюрьму в Белозерье, где бы он и умер, но спасла тетка, сестра отца, княгиня Черкасская. Увезла сирот при живых родителях в свое имение. Потом, страшный 1611 год в Москве, голод, и только почти два относительно спокойных года в Костроме.  Все сказалось на здоровье будущего царя. Вот и сейчас, другой отрок  давно бы поправился, а Михаил все еще слаб, вечерами не-нет и начинается лихорадка. Поит она его лечебными отварами, поит, да почти бестолку. Тут дар лекарский нужен, сильный, да уже нет у нее былой силы. Часть дочь забрала, Часть – годы прожитые, болезни вылеченные.

Инициировать бы внучку, тем более, кандидат под боком. И родовит, и молод, и одарен, да только вряд ли решится без родительского благословления руки внучки просить.  А видно, что тянет обоих друг к другу.  Вот и сейчас, сидят оба, рука об руку на лавочке, Анюта ферязь княжича зашивает, дырку от болта арбалетного. Дорога оказалась одежка отроку, матерью собственноручно расшитая. Как бы подтолкнуть молодежь, да страшновато. Без году неделя знакомы. Вдруг характер у княжича тяжелый, а того хуже, если не у него, а у его матери. Хуже нет, если свекровь невестку невзлюбит, а как тут полюбить, когда привезет из глухого угла, неведомо кого!  А так, вроде подходящий, образован, получше Анюты, пожалуй. Сама слышала, как они по-франкски ворковали, язык вспоминали, а потом он ей на немецком стихи читал, и на аглицком, вроде тоже! Нет, пусть идет, как идет, не буду вмешиваться, но за Анной надо лучше смотреть, как бы греха не вышло! Девица неопытная, из мужчин только с братом, да отцом общалась! Михаил-то, царь избранный, рассказал ей, что по княжичу Муромскому все девки его маменьки сохли. Удачливым ходоком по девицам слыл.  Так колебалась до поры, до времени, боярыня Аглая Воеводина, пока сама судьба не вмешалась, и отступать стало некуда.

Проснулся Миша Муромский как-то под утро от стонов Михаила. Подскочил, подбежал – опять весь в огне горит! Спросил, что болит? Горло? Но нет, тот на колени жаловался, говорит, огнем горят, и распухли! Он со страху Аглаю разбудил. Та слезла с печи, посветила в горло, там все чисто. Михаил бледен, губы синевой отдают. Бабка ухо к груди приложила, сердце глухо бьется, и часто. Колени распухли. Дотронуться больно. Она примочку из скипидара и настоя листьев сирени сделала, шерстяными вещами колени закутала, приготовила отвар от лихорадки и воспаления, руку на груди подержала, постаралась сердце успокоить. Тут и настой сердечный подоспел, валериана, да пустырник, да плоды боярышника и мята. Напоила, велела княжичу подушек побольше под спину подложить, что бы дыхание облегчить. Сама села у стола, рукой голову подперла, задумалась. Плохо дело!

- Бабушка Аглая, что с ним? Какая напасть? Вроде на поправку шел, уже ехать собирались!

- Плохо, княжич, плохо дело. Болезнь это, осложнение после горловой жабы, часто бывает. И говорил он мне, что часто у него горло болело, и колени после этого тоже, не обратила внимания! А это заболевание серьезное, на всю жизнь!  Суставная лихорадка, по латыни – rheumatismus, называется. И что хуже всего, что видно, у него не в первый раз, просто раньше внимания не обращали. И то еще плохо, что при этой лихорадке не только суставы распухают от воспаления, но и по сердцу она бьет. Особенно, при повторных приступах.  От этой болезни лекарства пока нет.  Так и будет, при каждом обострении мучиться, пока она его в могилу не сведет.

- И что, он умрет??

- Все мы умрем, но не сейчас. Выздоровеет, переможет сейчас, надеюсь, но опасаюсь. Уж очень сильно сердце задето. И все равно, больным на всю жизнь останется. Годочков через двадцать она точно его в могилу сведет.

- И что, даже лекари с даром помочь не могут?

- Могут, если болезнь распознают вовремя. И силы хватит. У меня, честно говорю, не хватает. А Аннушка не инициирована. Дар полностью раскрыть не может.

- И что вам мешает ее инициировать?

- Кто тебя чародейству учил? Как ведьму инициируют?

- Ну… это, как бы поаккуратнее сказать?  Девичества лишиться, лучше с колдуном, или чародеем. Для этого у ведьм и существуют шабаши!

- Да, черные ведьмы так инициацию и проходят! Напьются зелий, и прямо под кустом, не пойми с кем! Так то черные. Вредные. А в нашем роду только белые, человеку вредить не способные! Да и наша прародительница заклятие на род наш положила. Дар передастся только честно девичества лишившейся, то есть с мужем венчанной. Понял разницу? А где, от ворогов скрываясь, я ей мужа равного по знатности и силе найду? Не за мужика же деревенского боярышню Воеводину, из рода, что Рюрика на Русь призвали, выдавать? Тут не каждый дворянин ровня! Так что ждет моя кровиночка своего суженого!

Миша потупился, подумал, и решился. Все равно, матушка уже заговаривала о женитьбе, вроде уже невесту с отцом вместе присмотрели! Так чего ждать, пока с какой-нибудь дурой, некрасивой, безграмотной, но родовитой свяжут! Вот же прямо перед ним персик. Свежий, красивый, и умный, и образованный, и знатный, и с даром. А родители…что родители! Ему уже почти 19 годочков, первое совершеннолетие уже прошло. Правда, у знати полное в 21 наступает, но поженились же отец с матерью, когда ему было 18, а ей 15! И хорошую жизнь прожили! А священнику можно не говорить, что знатен, крестьян, купцов, да простых дворян и в 16 венчают! Решился, женюсь! А то вон, Михаил на Анну какими глазами смотрит, когда думает, что я не вижу! Станет царем, хлопнет в ладоши, и поднесут ему мою лапушку на белом блюде! И Марфа ей в свекрови достанется! Не приведи Бог! Миша слабоват, болезнь еще эта! Не сможет пойти против матери, защитить жену! Рано ему жениться. Пусть 20-ти лет ждет. Тогда в его распоряжении все невесты России будут! Любую выбирай! А у него, Миши Муромского, сейчас на сердце только Анюта, и в любви он ей признался, только никто об этом не знает!   На франкском признался, что бы не понял никто! А она на том же языке и ответила, призналась, что я один у нее на сердце! Решено, прошу руки, как заведено у франков, у родственницы старшей! Сватов, по русскому обычаю, засылать некогда! А заодно и Мишу спасти сможем. Анюта дар раскроет, и спасет!

Михаил встал, поклонился старухе боярыне, и произнес:

- Аглая Сергеевна, времена нынче тяжелые, не получится весь обычай соблюсти! Поэтому я, Михаил Муромский, младший сын Константина Никаноровича, князя Муромского, из рода Рюрика, просто, без сватанья и прочего обряда прошу отдать мне в жены внучку вашу, боярышню Анну. Любим мы друг друга. Объяснились уже.  Я бы подождал, с родителями бы переговорил, они возражать не стали бы. Я в семье считайте, единственный одаренный. Так что они мечтали мне невесту с даром найти. А то совсем он в семье угаснет! Да времена не позволяют. Где мы все завтра очутимся, одному Господу Богу ведомо! Так что даже лучше, что обвенчаемся сейчас, что бы уже никто нас разлучить не смог. И, может быть, Мишу Аннушка вылечит!

- Быстро ты решился, княжич. Нет, ничего против тебя я не имею. Против быстрой свадьбы тоже.  Но Анну-то мы не спросили, она-то согласна, вот так, без родни, без праздника, наскоро?  И вообще, люб ли ты ей? Подожди, не перебивай.  Я в виду имею, не то, что вот так, встретились, понравились, не оттого, что привязанность сердечную получили, а просто долго без сверстников, в глуши Аня жила. А что бы захотела на всю жизнь, на горе и на радость с тобой жизнь связать. Так ли ты люб ей?

- Люб, бабушка, люб –  раздался тихий голос с печи,– я и сказала уже Мише, это, не постыдилась!

- Подслушиваешь, егоза? – нарочито суровым тоном спросила Аглая – Раз все равно не спишь, спускайся сюда, да одень на себя что-нибудь, обсудим все спокойно. Серьезное дело решаем!

Анна быстро спустилась с печи, уже одетая в летник.

- Когда одеться успела?

- Так, бабушка, когда Миша тебя будил. Подумала, серьезное что случилось, вдруг помощь потребна будет!

- Быстра! А скажи-ка мне, внучка, когда это вы столковаться успели? Я, вроде за тобой следила, никаких разговоров любовных не вели!

- А мы, Аглая  Сергеевна, на франкском. Хотел сначала на латыни слышал, что знает ее Анна, а потом засмущался, и решил на франкском. Думал, сердцем поймет, если что.  А она мне на франкском же и отвечает, другом сердечным назвала! Вот и объяснились, и никто ничего не понял! Миша, тот русский еле-еле знает, некому его учить было, а вы латынь знаете, меня Анна уже потом предупредила.

- Ну, раз вы сговорились уже, вопреки всем обычаям, то давайте обговорим все дотошно. Свадьба это дело серьезное. Вот, например, Михаил, привезешь ты молодую жену домой, а родители в штыки примут. Не по нраву она им! Что делать будешь?

- Я, бабушка, хоть и молод, но найду, чем на жизнь заработать не только себе, но и семье. При Михаиле, чую, недолго мне пребывать осталось.  Как венчание на царство пройдет, много народу к нему прибежит, милости искать. Не до меня станет. Да и поход этот на богомолье, честно скажу, боком мне может выйти.  Скажут, что и старше, и остановить должен был, много чего найдут, что сказать.  Так что я, наверное, сюда вернусь, в Устюжин, буду за промыслом наблюдать, так спокойнее.

- А ежели отец тебя совсем наследства лишит? Так осерчает, что все, что дал, отнимет?

- Не думаю, это уже его чести урон будет, но тогда найду выход. Вон, хоть через тетку, пристроюсь куда-нибудь на службу, где образованные люди с даром требуются. И еще один выход у меня есть. Секретный. – Михаил понизил голос, – брат мой родной  у отца Михаила служит, Филарета. Вместе с ним сейчас в Польше, в плену. Это через него меня к Мише пригласили, и с поручением, только секретным, о том говорить не буду.

- И не надо. Вижу, серьезно настроен. Тогда вот какое мое слово: дам я согласие на венчание, с тем условием, что ты, княжич, один Михаила провожать поедешь. Анна здесь останется, – Аглая подняла руку, предупреждая о возражениях, –  приедешь, родителей известишь, оглядишься, как тебя примут, обустроишься, и вызовешь Анну  к себе. Мы с ней никуда не денемся, а если место менять надумаем, то у старосты Рыбежки весть оставим. Ясно?

Михаил подумал, признал, что права Аглая, Анне при ней спокойнее будет, чем на Москве, и ответил: - Ясно, согласен, так спокойнее. Как мы еще доберемся до Москвы этой!

 - Теперь о свадьбе. В часовнях не венчают полным обрядом, так что в церковь поедем. Церкви ближайшие у нас – Егорьевский погост в Дыми, но он на тракте стоит. Там опасно может быть, Антониева обитель ближе, но разорена шведами. Так что остается Великий двор, Званы, погост Михайловский, Там батюшка серьезный, все книги церковные в порядке содержит, грамотен. Только дорога туда плоховата, вот и обошли шведы его стороной. И церковь в честь твоего святого, Михаил. Ну, по морозцу с утра проедем как-нибудь. 12 верст, за день обернемся. Я старосту вызову, пошлю Гашку, договоримся о подводе.  Все, решено.  Пошли, хоть немного доспим до утра. Хлопот много. Тянуть нельзя, раз уж решились. Отроку помощь срочно нужна.

Утром рано Гашка сбегала в деревню, вернулась с отцом и дядей, старостой. На подводе, сзади конь привязан. Не крестьянский, боевой. Только без седла, с одним недоуздком.  Уздечка в телеге. Знакомая скотина, ненадежная.  Михаила Аглая представила, полностью, рассказала, что ездил в свой удел, Устюжин, проверять промысел, что отец в наследство выделил. Прослышал, что на тракте спокойно, и решил в обитель Тихвинскую съездить, Матушке Одигитрии помолиться, да донес кто-то шведам, что боярин роду княжеского, хотели захватить и выкуп потребовать, но отбились, сам лесом ушел. И дошел до избушки, раненый, еле живой. Вот, поздоровел,  Анюта ему люба стала, просил руки ее. А так как времена сейчас опасные просят обвенчать их прямо сейчас, что бы потом уже не разлучили. Надо как-то до Великого двора добраться. До него ближе, чем до Егорьевского погоста, да и в стороне он от дорог стоит. Безопасно.

Мужики согласились довезти. Только, предупредили, что надо налегке ехать, что бы не вязла телега.  Лесник предложил сегодня быстро доехать, верхами, предупредить батюшку о венчании, и  попадью предупредить, что бы  посаженной матерью стала. А  шафером вон, Дормидонт, староста побудет. И все ладно будет. А еще приблудился к ним конь, сразу видно, господский, хоть и расседланный был. Злая скотина,  не дается в руки, и в деревне лишний. Только корм жрет в три горла, а в плуг не запряжешь, непривычен, так что пусть барич его забирает, коли сладит. Оборванную узду починили, а ни седла, ни сбруи на нем не было. И шорник местный не может сделать, не умеет господское снаряжение тачать. Миша с Аглаей подумали, и решили, что застелют спину коня шкурой медвежьей, ремнем перетянут, и как-нибудь он двенадцать верст на нем верхом проедет, и телега облегчится.

Миша только попросил шорника ремень широкий стачать, что бы шкуру закрепить, с расширением в середине, к которому стремена притачать. Так он устойчивее на спине конской держаться будет и скотине не даст дурить. Договорились с рассветом выехать, что бы по свету же вернуться. Аглая в шкатулке порылась, нашла кольца, правда не золотые, серебряные. Их ее Юра покойный приготовил, боялся, вдруг не отдадут за него Аглаю, тогда увозом венчаться придется! Но сговорились родные, венчались они как положено, золотом. Так в хлопотах весь день провели. Михаилу слегка получше стало, суставы болели меньше, и опухоль слегка спала, но сердце все еще колотилось при малейшем усилии. Его оставляли на Гашку. Она, конечно, попереживала, что на свадьбе не побывает, но поняла, что болезного не на кого оставить.  Аглая в отвар сердечный побольше валерианы добавила, что бы поспал подольше. Вечером баньку истопили. Баня у боярина была просторная, по белому, с отдельными парильней и мыльней, и с комнатой просторной для отдыха и удовольствия. Двумя печами топилась. Стояла на берегу Ландского озера. Любил покойный боярин после парильни с головой в озеро нырнуть. В этом году, правда, прорубь не рубили. Невеста убор свадебный, загодя подготовленный в этой комнате и разложила, и утюгом прошлась. Жениху давно уже пару рубах новых, боярских, ушили. Миша попросил Гашку помочь волосья обстричь, как положено. Уже порядочные лохмы отросли. К его удивлению, пришла сама Аглая с ножницами, пояснила, что часто сама мужа стригла, в Гашка в этом ничего не понимает, и сделает из него страшилище. Бриться не стал. Борода и так росла медленнее, чем ему хотелось бы. У Михаила и то уже и усики появились, а у него только пух какой-то. Как у всех чародеев. Утром следующего дня на рассвете собрались и выехали. Женщины на подводе. Староста принарядился, как-никак шафером на княжеской свадьбе будет! На подводу насыпали сена, покрыли покрывалом богатым из боярских запасов. Шорник не подвел, сделал ремень для коня, с расширением, как Миша просил, и стремена на кожаных же ремешках приделал.  Удобно получилось. Миша еще недавно на расседланных конях скакал, с мальчишками, только когда папенька за него взялся серьезно, седло освоил. Так что взнуздал жеребца, вскочил в седло, прикрикнул на расплясавшегося коня,  поехал вслед за подводой.  Жалел только, что выглядит хуже невесты. Ферязь, ручками Аннушки заштопана, порты, хоть и бархатные, но потерлись за время путешествия. Шубу пришлось Михаила накинуть, она в плечах ему была узковата, так что только накинул, в дань традиции, а рукава за спиной скрепили. Как будто, так и надо. Зато невеста, в богатом уборе, собственноручно сшитом и вышитом, вся сияла. В отличие от так любимого на Руси красного, она выбрала небесно-голубой, оттеняющий цвет ее глаз. Расшитый настоящим, восточным,  не мелким, речным, жемчугом роскошный венец, с височными подвесками, сапфировые серьги с алмазами индийскими.  Несколько ожерелий, одно другого богаче, душегрея парчовая, фиолетовая, на соболях, и шубка, крытая аксамитом. Сверху, дань традиции покрывало кружевное, узорчатое. Платок надевать не стала, солнце пригревало по-весеннему. Батюшка встретил ласково, в церковь народ набился, так что свадьба вышла, как положено, со зрителями. Сначала исповедовались оба, причастились. Миша чуть не вспылил, когда батюшка вопрос задал нескромный, не тяжела ли невеста, что с такой спешкой свадьбу устроили. Чуть в лоб попу не заехал. Но сдержался, объяснил, что времена неспокойные, никто не знает, что завтра случится. Родители все равно женить хотели, он младший сын, так что на наследстве это не отразится. Да и одна персона, властью большой обладающая на Аннушку глаз положила. Боится, что отнимет! Батюшка головой покачал, вроде понял.

Анне уже дурных вопросов не задавал. Выяснил, что и сама не против, и бабушка – опекунша одобряет, и благословил. Анне не было никакого дела ни до вопросов, ни до благословления. Она глаз не отводила от своего Мишеньки. Чудо, как был хорош верхом на борзом коне, не замечала ни одежды потертой, ни дыр зашитых на шубе и на рукаве ферязи.  Так что перед аналоем стояла радостная, не по обычаям. Бабы деревенские головой качали – грех на свадьбе веселой быть! Потом плакать придется! Перечесали косы, сняли венец, надели кику бабью, богато изукрашенную. Обвенчали.  Муж с  женой поцеловались, Аглая богатые дары церкви оставила, и старосту Великого Двора одарила, что бы пир деревне устроил, во славу молодых. Оказалось, что Великий Двор и еще пяток деревень, ближе к Устюжному, были отписаны Мише отцом. Устюжен кормить надо было, земли там плодородной нет, вот подати провизией туда и свозили, а прибыль железное дело давало, а он и не знал. Хорош хозяин! Так что присутствовали крестьяне на свадьбе своего барина. Пустились в обратный путь. Доехали засветло. Ужин накрыла Гашка в зале, в бане. Анна переживала, как там тесто, но пришла жена старосты, тетка Гашкина, и напекла пирогов на свадебный ужин, а еще пару уток и гуся зажарила. Аглая из мужниных запасов меда выставила старые, настоявшиеся, и заветную бутылку мальвазии. Так что свадьба вышла настоящая, и с угощением, и с криками «Горько». Михаил же так все и  проспал в избе, за занавеской.

Уложили молодых спать здесь же, в бане, принесли кровать супружескую, боярскую, собрали, устелили перинами, простынями, покрывалами узорчатыми.

Ближе к полуночи отправили молодых во временную спальню. Никто не удивился. Знали об Аниной силе. Не положено ведьму в доме инициировать. Развалить может, если с силой не совладает! Так что бабы со стола все собрали, с собой унесли, и с веселыми пожеланиями молодым, по домам разошлись.

Оставшись наедине с молодой женой Миша, неожиданно для себя, оробел. Он, считавшийся одним из самых удачливых дамских любезников, сбивший не одну девицу с правильного пути, растерялся, оставшись наедине с этой девочкой, такой манящей, такой желанной. Анна, смущалась, как положено невинной деве, готовой расстаться с девичеством, но выглядела гораздо увереннее жениха. Она заметила необычную молчаливую робость у всегда бойкого на слова и дела Михаила, и в голову полезли совсем не те мысли. Она нахмурилась, сдерживая готовые пролиться непрошеные слезы. А Мише вспомнился отец. Князь Муромский был суров и скор на расправу. И, часто, выплатив очередной обиженной чересчур бойким и любвеобильным сынком, дворяночке, отступные за «первую кровь», которой, собственно и не было, и собственноручно наказав чересчур прыткого отпрыска, часто внушал ему – не той дорогой идешь, Михаил. Все это грех плотский, и любострастие. Нет в таких отношениях сладости. Вот когда полюбишь свою единственную, только тебе принадлежащую, вот тогда и поймешь, в чем сладость женщины никем, кроме тебя не тронутой. Только твоей. И, вот, получивший именно такую, чистую, нетронутую, любимую, вдруг оробел. Анна, постаралась справиться с внезапно охватившей ее обидой и гневом, не лучшими чувствами перед инициацией, так можно и черной ведьмой стать! Присела перед небольшим зеркальцем, принесенным в баню заботливой Гашкой, И, что бы успокоится, стала аккуратно снимать с себя ожерелья и серьги. Отстегнула богатый ворот, стала снимать кику, и запуталась в крепящих ее заколках.

- Подожди, не рви волосы, помогу,  – отмер Михаил, говоря каким-то не своим хриплым голосом. Подошел, и стал аккуратно выпутывать шпильку из густых прядей. От прикосновения к мягким, густым волосам жены его начала бить дрожь. Хотелось подхватить на руки, швырнуть на ложе и целовать, целовать, пока пощады не запросит, не сдастся. Но нельзя. Нельзя пугать и так испуганную, никем не целованную девушку. Надо медленно, спокойно, подвести ее к принятию его, как мужа.

От прикосновений умелых пальцев Михаила к ее волосам, Анну охватило какое-то странное томление и нега. Нет, нельзя расслабляться. Надо прояснить все между ними сразу, что бы не копить обиды в себе всю оставшуюся жизнь. Она решилась.

- Скажи, Михаил, – спокойно спросила она, сдерживая готовые пролиться слезы – ты согласился на эту поспешную свадьбу только, что б инициировать меня, и спасти будущего царя? Я сама тебе безразлична? Так давай, покончим с моим девичеством быстро и без лишних слов. Если у тебя ко мне нет влечения плотского, то у бабушки есть в запасе афродизиаки для мужской силы.  Выпьешь, и порядок, раз я тебя совсем не привлекаю.

Мише, после этих слов показалось, что на него вылили ушат холодной родниковой воды. Он понял, что его нерешительность в глазах этой неопытной девочки, явно представляющей первую брачную ночь по рассказам вышедших замуж подружек и запрещенных девицам книжек, тайно читанных ночью, потихоньку от родных. Вот к чему приводит знание франкского! Сам читывал привезенные из неметчины, зачитанные до дыр книжки, за чтение которых, если застанут, одними розгами не отделаешься! Папаша с матушкиного благословления мог и плеткой отходить! Значит, по ее мнению, он должен был накинуться на нее, бросить на кровать, разорвать изукрашенный сарафан, и взять ее, невзирая на крики и слезы! А его робость, боязнь испугать, желание, что бы их близость была бы в радость и ей тоже, и, даже некоторое благоговение, было воспринято, как равнодушие, и даже неприязнь! Хватит мяться. Надо сделать так, то бы она забыла девичий стыд, и сама умоляла взять ее. Ну и что, что нетронута! Бабы все одинаково устроены! И с преградой в естестве, и уже без! Действовать надо! Он осторожно достал из волос все шпильки, снял кику, расплел косы, и зарылся лицом в густые волосы.

- Что ты себе надумала, люба моя! Берегу я тебя, больно же будет, в первый раз, боюсь, испугаешься, и неприятна потом наша близость тебе будет, терпеть будешь, как долг невыносимый. Не хочу этого! Хочу, то бы ты меня в постели нашей ждала, не как обузу докучливую, к семейной жизни прилагающуюся, а как мужа любимого, желанного. Но, раз тебя мои колебания неприятны, то тогда покажу тебе, как влюбленные соединяться должны!

Он раздвинул тяжелые пряди золотых волос, припал губами к нежной коже шеи. Умелые пальцы в то же время проворно расстегивали пуговицы сарафана. До конца не расстегнул, просто стянул одеяние с тонких девичьих плеч, и позволил ему упасть на пол, когда он резко поднял жену, развернул к себе и впился в ее розовые губки жадным, требовательным поцелуем. Анна всхлипнула и обмякла в его руках, но через несколько секунд попробовала отвечать. Робко, неумело, но отвечать.  Тогда он бережно отнес ее на ложе, и стал освобождать от рубашки, аккуратно, что бы не повредить драгоценный узор, вышитый ее ручками. Попутно освобождаясь и от своей одежды.   Через несколько минут все было кончено. Короткий вскрик Анны, невесть откуда прогремевший гром среди ясного ночного неба, и со всех сторон в баньку потекла сила, осветив ее неземным сиянием. И тут же в импровизированную спальню, без предупреждения, ворвалась Аглая.

- Прикройся, молодой! –  крикнула она ошеломленному Михаилу, швыряя ему, бог весь, как оказавшееся на полу покрывало, схватила внучку за руку и зашептала какие-то заклинания.

- «Передает дар»! – сообразил Михаил, ошеломленный бесцеремонным вторжением в самое святая святых!

- Чего смотришь, знал, кого в жены брал – ворчливо пояснила Аглая, когда все закончилось, и Анна уже спокойно спала, – всего ожидала, но не такой силищи. Вижу, не обидел ты ее, все правильно сделал, но теперь не трогай до завтра, пусть силу спокойно примет. Одна из самых сильный ведьм, что я встречала, внучка моя!