Брачные ошибки

В детстве мама ласково называла меня «Паровозиком»: лет до восьми я была заводилой в любой компании. А в мои одиннадцать мама родила Любушку. Это был 1980 год. Мое детство быстро и как-то незаметно кончилось, и вовсе не потому, что мама так уж часто заставляла меня возиться с малявкой. Нет, я сама чувствовала ответственность за этот пищащий комок и проводила возле неё всё свободное время.

Отец, как и многие мужики в девяностые, очень быстро спился и исчез из нашей жизни полностью. Мама впахивала на двух работах, но всё равно дома частенько не было ничего, кроме картошки с собственного огорода и изрядно надоевших бочковых огурцов.

Эта собачья жизнь не могла не сказаться на мамином здоровье. Мне было двадцать два, когда мама сгорела от онкологии. Мы всё еще на что-то надеялись. Я потратила на поддержание надежды все копейки, отложенные на собственное жилье. Но через два месяца на остатки денег я хоронила маму. Последний наш разговор состоялся за день до того, как она впала в кому:

-- Паровозик, Любашу только не бросай. Обещай мне…

Любашке было одиннадцать лет, и малявка была в совершенной истерике оттого, какой груз рухнул на ее плечи. Ее пятый класс я и спустя много лет вспоминала с содроганием. Опеку мне дали без особых проблем: все же я уже работала крановщиком на местном заводе, и нам даже назначили пенсию по утрате кормильца.

Голодать не приходилось, но у сестры как будто крышу сорвало: она прогуливала уроки, дралась, связалась с какими-то отбитыми девчонками, года на четыре старше её. И все свободное от работы время я тратила на Любу. Бегала в школу разбираться с учителями, а когда могла, отводила сестру туда за руку. Таскалась по родителям тех самых девиц, угрожая им и их дочерям всевозможными карами, если они не оставят малявку в покое. И без конца разговаривала с ней, убеждая, что нужно жить дальше.

Годам к тринадцати всё тихонечко вернулось в свои берега, и я даже выдохнула на пару лет, ухитрившись набрать смен и откладывать деньги сестре на образование. Но в шестнадцать у сестрицы начался тот самый переходный возраст, и в семнадцать она объявила, что встретила любовь всей жизни:

-- …и ты ничего не сможешь сделать, потому что у меня уже пять месяцев! Я все равно рожу, и мы поженимся!

Пожениться особенно не получилось: великовозрастный кавалер быстренько собрал манатки и уехал в одну из дружественных республик, где у него были родственники по линии отца. Сестра рыдала, клялась, что больше никогда, а я понимала, что выбора у меня нет.

В общем-то, я так и осталась для неё Паровозиком. Ей было восемнадцать лет и три дня, когда она родила Павлика. Пособие для матери-одиночки было настолько мизерным, что даже говорить не о чем. Я набрала смен, а в выходные, давая отоспаться малолетней мамаше, таскала племянника на длинные прогулки. Всё время нас спасала дача-кляча, оставшаяся от благополучных, ещё доперестроечных времён. Домишко из палок и фанеры был уже очень ветхим, но шесть соток в пригороде давали нам возможность не просто питаться, а даже потихоньку растить племянника.

Когда Паша пошел в садик, я запихнула Любашу в вечернюю школу, а через год – на курсы бухгалтеров. Ей было уже двадцать два, когда она наконец-то вышла на работу. Жить стало существенно легче, но в родительской двушке нам всем было тесновато. Тогда я начала мечтать о собственной квартире.

Мечта чуть не рухнула в двадцать три Любашиных года, потому что сестра снова оказалась беременна. Правда, в этот раз всё было немножко лучше: имелся в наличии жених, готовый отвести её в ЗАГС. На мой взгляд, он ничего особенного из себя не представлял: работал на том же заводе, что и я, в должности грузчика, был несколько ленив и не обременён жильем или машиной. Витёк отличался смазливой внешностью и спокойным характером, так что особо возражать я не стала: пусть их женятся.

Сестрица клянчила свадьбу, но это был единственный раз в жизни, когда я показала ей смачный кукиш и взяла однушку в ипотеку на себя. Молодая семья тихо расписалась в ЗАГСе и отправилась в самостоятельное плавание. Денег им, как водится, не хватало. На даче мой зять работать брезговал, заявляя, что он де не крестьянин. Поесть при этом любил и на пивко по выходным денег не жалел.

Так что я не только одевала-обувала Пашу, но и таскала молодой семье бесчисленные сумки: с картошкой, огурцами и квашеной капустой. И малиновым вареньем: малина на даче самозародилась, но оказалась на редкость удачным и зимостойким сортом, так что выводить её я не стала. Люба решила продавать дачу, но я упёрлась и выкупила ее половину. На эти деньги семья приобрела крепенький Рено Логан. Виктор отучился на каких-то курсах повышения от завода, и его, как самого непьющего и образованного, назначили бригадиром грузчиков.

Жили всё же тяжеловато, так как брать дополнительные смены зять не любил, а маленький Андрюшка, уже в три месяца бросивший материнскую грудь, требовал хорошего питания. Глядя на ревущую Любу, дополнительные смены брала я…

За эти годы у меня, конечно, бывали мужчины, но, увидев мою семью, они тихо «сливались». Я даже думала родить сама и бросила предохраняться. Но мне так и не повезло забеременеть. Впрочем, племяши были мне настолько родными, что я не сильно и печалилась.

К сорока пяти ипотеку я выплатила. Но совсем уже взрослого Пашу нужно было учить: в институт он поступил хоть и на бюджет, зато в областном городе. Я оплачивала треть однокомнатной квартиры, где он жил с двумя одногруппниками, и подкидывала ему на питание, понимая, что от его родителей толку не будет. Бросить мальчишку барахтаться одного я не могла. У сестры дома бывала редко: видеть лежащего на диване Виктора было тошно, а скандалить с ним я не умела. Даже когда он по пьяной лавочке в хлам разбил Логан, только перекрестилась, что жертв нет, и единственный раз назвала его скотиной.

В семье у сестры все было относительно тихо и мирно до моих пятидесяти. Паша заканчивал институт и возвращаться домой не собирался. Андрей готовился к поступлению. А впереди у него был одиннадцатый класс и ЕГЭ. И тут грянул скандал: зятю надоело лежать на диване и пить пиво по выходным, и он за спиной у Любы сошёлся с какой-то разбитной разведёнкой. Сестра привычно билась в истерике, вызывая в этот раз у меня не жалость, а какое-то раздражение:

-- Люб, ну что ты рыдаешь? Знаешь, как говорят? Баба с возу – кобыле легче… У тебя зарплата больше, чем у него. Жилье у тебя есть. Андрюшку я тебе выучить помогу. Радоваться надо, что этот трутень с нашей шеи слез!

Вот тут я и получила сполна за все годы:

-- Ты… – сестра резко убрала руки от зарёванного опухшего лица и с какой-то дикой ненавистью выговорила: – Ты на себя-то посмотри! Ни мужика за всю жизнь, ни котёнка, ни ребёнка. А туда же, поучать лезешь! Пригрелась возле моей семьи и таскаешься сюда как к себе домой... Не зря Витек говорил, что ты свою половину наследственной квартиры проверяешь! Иди, судись теперь со мной! Чего ещё от тебя ожидать?! Если б не ты, он бы, может быть, и не ушёл! Своего заведи и обзывай, как хочешь! А ты из зависти всё косилась на него! Всё тебе не так было! Всё не по нраву! Какой мужик такую надсмотрщицу выдержит?! Гадина… ненавижу тебя!

Наверное, я не первая и не последняя, кто получил от жизни оплеуху. Но в момент этой истерики во мне что-то сломалось. Прямо из маминой квартиры я отправилась домой, собрала все документы и поехала к нотариусу. Долю в родительской квартире, свою однушку и давным-давно выкупленный у сестры дачный участок я завещала мальчишкам, чётко оговорив, что все должно быть продано сразу после моей смерти, а деньги разделены пополам.

А потом сидела дома, выпив для успокоения чуть не флакон пустырника и даже не имея возможности нареветься вдоволь: всё во мне замёрзло до такой степени, что вряд ли эта ледышка когда-то растает.

Я по-прежнему ходила на работу, откладывала деньги на обучение Андрея, но категорически отказывалась видеться с сестрой. Ей, похоже, как всегда, не хватало денег, и она отправляла ко мне то одну, то другую соседку, то свою приятельницу с работы, то даже передавала письмо через Андрея.

Племянник, к этому времени переросший меня уже на голову, забегал достаточно часто. В отличие от своего диванного папы, парень он был рукастый: мог и розетку заменить, и старенький мой комп почистить от вирусов. По моей просьбе он больше не заводил речь о собственной матери, поэтому ладили мы с ним достаточно хорошо.

Про то, что я откладываю ему деньги на обучении, он тоже знал и был благодарен. Мы часто чаёвничали вместе, иногда он приезжал помочь мне на даче. А окончив одиннадцатый класс и сдав вступительные в институт, вернулся домой вместе с Пашкой. И за пару недель парни изрядно подремонтировали мне дачный домишко. Павел даже остановиться предпочел у меня на кухонном диванчике. Хотя к матери домой пару раз заглянул, но жить с ней не захотел:

-- Знаешь, тетушка, я маму, конечно, люблю… Но она как дурой была, так ею и осталась, – жёстко заявил он. – Цену папаше моему ты и сама прекрасно знаешь, а она всё выслеживает его в соцсетях. Даже к бабе его ходила скандалить… Тьфу! Было бы о чём жалеть! Вроде он и руку на меня никогда не поднимал, но как вспомню этот вечный студень на диване… – племяш скорчил брезгливую гримасу, а потом сообщил: – Знаешь что? Мы тут с мелким тебе сюрприз приготовили. У тебя отпуск когда?

-- Отпуск? – от такого простого вопроса я даже немного растерялась. Крановщиков у нас на заводе вечно не хватало, поэтому начальство только радовалось, когда вместо отпуска я брала компенсацию. – Не знаю я когда.

-- Смотри… – Паша подвинул ко мне по столу длинный конверт, аккуратно огибая тарелку с пирогами: – Мелкий весь год с подростками репетиторством занимался. Ну и я подработать успел. В общем, мы вот тут скинулись… Съезди-ка ты в нормальный человеческий отпуск. Картошку твою драгоценную Андрюха и без тебя выкопает: как раз у него до отъезда еще неделя будет.

-- А ты? – растерянно спросила я.

-- А что я? У меня диплом уже на руках. Где практику проходил, туда меня и взяли. Пока на начальную позицию, но компания неплохая. Если клювом щёлкать не буду, через годик повыше поднимусь. Жильё я уже снял. Квартирка убитая, но когда Андрюха на учёбу приедет, мы её подшаманим. Зато ему к институту близко, а мне к работе.

Неожиданно для меня самой в горле что-то сжалось, и из глаз часто закапали слезы. Выдохнув ставший колючим воздух, я ответила:

-- Спасибо вам, солнышки вы мои.

До отъезда Паши на работу было еще три дня, и мы провели их, обсуждая всевозможные варианты санаториев и домов отдыха. Сидели у моего старенького ноута, выбирая лучшее из возможного. Кажется, мальчишки были увлечены даже больше, чем я.

Думаю, этот отдых и дал мне силы протянуть следующие пять лет. Андрей уже сдал все госэкзамены и даже договорился в Пашкиной конторе, что его возьмут на работу.

Пашка, а точнее теперь уже Павел Викторович, молодой и обаятельный начальник отдела, женился в прошлом году. На свадьбе я первый раз за долгое время столкнулась с сестрой и поразилась тому, как скверно она выглядит. Собственного папашу Павел Викторович не пригласил.

Люба попробовала было заговорить со мной. Но самым странным было то, что прощения она просить не пыталась. Напротив, слегка перебрав, начала нести какую-то обвинительную ерунду, называя меня сухостоем и паровозихой.

Благо, что Андрей среагировал моментально: подхватив мать под руку, вывел из зала и отправил в гостиницу на такси. А я прожила еще два дня в квартире у племяша, поближе познакомилась с невесткой. Иришка оказалась очень славной и хозяйственной. Домой я отправилась, успокоившись и понимая, что дети уже выросли…

Последняя хорошая новость пришла от племяшей через год после свадьбы. Звонил старший и солидным голосом сообщил:

-- Ну, тётушка, готовься! Мы с Иришкой ребенка ждем. Скоро ты станешь бабушкой.

Я плакала и смеялась от радости одновременно. Ощущая… Я сама не могу сказать, что именно я ощущала.

Стаж у меня был давно выработан, поэтому на работе я написала заявление о выходе на пенсию. Продам свою квартиру и дачу, переберусь в областной центр. И там, если ребятам будет нужно, всегда смогу помочь им с малышом. Только эти планы так и остались планами.

На работе мне устроили небольшой банкет по поводу выхода на пенсию. И прямо с него увезли на «скорой»: сердечко прихватило…

Первыми в темноте появились звуки: странное шуршание то приближалось ко мне, то, наоборот, отдалялось. Поскрипывал пол под чьими-то тяжелыми-то шагами, хлопнула дверь…

Из беспамятства я выныривала медленно, с трудом понимая, кто я такая, и вяло соображая: «Скорая… Сирена скорой… Это меня в больницу везли… Странно, что такая кровать мягкая… Пить… Надо открыть глаза и позвать сестру…». Глаза почему-то не открывались. Во всём теле чувствовалась очень сильная слабость: казалось, что руки и ноги как варёные, и я не могу даже пошевелить ими.

Дверь снова хлопнула, кто-то грузно прошел по скрипнувшим половицам и, двинув по полу стул, затих. Наверное, сел. Я приоткрыла запекшиеся губы и тихо просипела:

-- …и-и-ить…

Шаги торопливо приблизились, под затылок скользнула тёплая большая рука, и человек поднёс к моим губам узкий носик какой-то посудины. Может быть, это был заварочный чайник, но мне было совершенно всё равно: оттуда в пересохший рот, а потом и горло хлынул изумительный по вкусу чуть сладковатый напиток, мгновенно смягчая шершавую пустыню во рту.

Голос же над ухом в это время бормотал:

-- Слава тебе, Господи, очнулась! Не иначе, маменька покойная отмолила! Ведь пять дней в горячке – мыслимо ли дело! Я уж и надеяться чуть не перестала…

Рука ласково опустила меня на подушку, а затем с лица исчезла небольшая тяжесть, прежде мной и не замеченная: сняли мокрый пласт ткани. Влажному лбу сразу стало немного прохладнее, а голос добродушно пояснил:

-- Чуточку потерпите, маленькая госпожа. Сейчас я компресс сменю.

Почему-то слова «маленькая госпожа» меня немного напугали. Было в них что-то настолько необычное и чуждое, что я резко, даже сама не понимая как, открыла глаза. Залитая солнечным светом комната, совершенно чужая и незнакомая, показалась мне странной.

На окнах кружевные шторы, похожие на деревенское ручное вязание. Они только частично приглушали бьющие в стекла солнечные лучи. На той стене, что видела я, одно окно. Но в комнате их явно больше. Белёные голубоватые стены. К противоположной от меня приставлен комод: четыре ряда по три ящика. Сложная тонкая резьба с позолотой, вычурные блестящие ручки завораживали взгляд. Не комод, а прямо музейный экспонат.

Этот комод сильно расплывался в мгновенно заслезившихся глазах. Я поморгала, и слеза скользнула по виску, скатившись на подушку. Но антиквариат никуда не пропал, а напротив, стал виден гораздо отчётливее. Теперь я различала даже рисунок – виноградные лозы с резными листьями и золочёными гроздьями плодов обвивали края каждого ящика.

Наверное, именно эта мебелина и вызвала у меня какой-то шок: всё же в больнице предполагаешь увидеть нечто совсем другое. Я медленно и как-то очень вяло попыталась сесть. Тело почти не слушалось, настолько было ослаблено. Откуда взялась крупная женщина в белоснежном переднике, я так и не поняла. А женщина торопливо подхватила меня под мышки, ловко придерживая одной рукой, сунула мне под спину вторую подушку и несколько ворчливо сказала:

-- Долго сидеть всё одно не позволю, маленькая госпожа. Конечно, столько времени лежать тяжко, а только и поберечься не помешает. И так за последнее время столько всего свалилось на вас, что не приведи Господи.

Я таращилась на простоватое, но достаточно добродушное лицо женщины, которая хмурила редкие брови только для вида, и ощущала какой-то ступор, мешающий мне опустить глаза вниз. Почему-то я уже догадывалась, что я могу увидеть. И именно эта безумная догадка сдерживала меня: я не хотела верить в очевидное.

Следила взглядом за этой женщиной, внимательно разглядывая платье из грубоватой серой ткани и передник из белой холстины. На передник, совершенно очевидно, пошло домотканое полотно. Я отчетливо видела узелки непропрядов, вспоминая, что похожая ткань хранилась когда-то на даче в старом, выкрашенном коричневой половой краской бабушкином сундуке.

Саму бабушку я практически не помнила, а вот ее добро мама не позволяла выкинуть. Там, в этом сундуке, хранились не только домотканые простыни, но еще и парочка кружевных подзоров, связанных маминой мамой себе в приданое: рельефное грубое кружево из довольно толстой нитки. Это самое приданое бабушка вывезла еще до войны из какой-то крошечной деревушки под Вологдой.

Помнится, после смерти мамы я отдала этот сундук со всем добром соседке по даче, которая работала театральным художником. Но в детстве я иногда шарилась в непонятных мне вещах: подзорах, деревенских салфетках, сплетенных из толстой неровной нити, и жёстких наволочках с вышивкой крестиком. Поэтому прекрасно запомнила и фактуру тканей, и их грубоватую натуральность.

Шторы на окне и одежда женщины были именно такого качества. А вот великолепный комод выглядел здесь чем-то чужеродным. Эти вещи настолько не вязались между собой, что я, коротко вздохнув, все же опустила глаза и посмотрела на хрупкие, худощавые, почти детские руки…

Никакие слова и объяснения мне не требовались: истории про попаданок в чужие миры долгие годы было одним из моих привычных развлечений. Не то чтобы я читала их запоем, но периодически что-нибудь этакое находила на просторах интернета. И даже любила погружаться в чужие миры и жизнь тех, кто получил второй шанс, иногда примеряя такие судьбы на себя: а смогла бы я? Теперь мне предстояло узнать это лично…

***

Я находилась в этом мире уже четвертый день. И до сих пор никто не догадывался о замене личности баронетты Эльзы фон Зальц. Не догадывался только по одной причине: в этом доме никто не знал настоящую Эльзу.

Около трех недель назад девочка с матерью катались в лодке, но мама не справилась с управлением. Лодку понесло и перевернуло. По счастью, на берегу располагался кавалерийский полк. Несколько человек нырнули в ледяную весеннюю воду и вытащили обеих.

Разумеется, и Эльза, и баронетта-мать слегли с простудой. Девочка, кажется, пошла на поправку, а вот её матери становилось все хуже и хуже, и спустя восемь дней она скончалась. Кроме Эльзы и матери в этом поместье жила ещё бабушка, которая и настояла, чтобы только-только пошедшая на поправку Эльза присутствовала на похоронах матери. Очевидно, это добило обеих: и бабушку, которая умерла от сердечного приступа в тот же вечер, и девочку, которая слегла в горячке.

Казалось бы, самым благоразумным в такой ситуации было лечить бедняжку там, где она находилась сейчас – в родительском доме. Однако в связи с тем, что в семье не осталось никого из совершеннолетних, права на опеку юной баронессы заявил приезжавший зачем-то в поместье двоюродный брат покойной матери: баронет Гельмут фон Роттенфельд.

Небольшое поместье фон Зальцев находилось всего в сутках езды от столицы, и по требованию баронета девочку перевезли в городской дом.

-- Плакать вам не о чем, маленькая госпожа, – рассудительно приговаривала нанятая сиделка Берта, та самая женщина в белоснежном фартуке, которая ухаживала за мной. – Все же баронет фон Роттенфельд вам родня, а не чужой человек. Дядюшка ваш как никак… Сейчас он хлопочет, бумаги оформляет… А потом, глядишь, возьмётся и вашу судьбу обустраивать.

Мой так называемый дядюшка все эти дни не появлялся. А мне казалось более чем странным, что ему так срочно понадобилось тащить с собой в столицу больного ребенка. При этом в поместье наверняка были какие-то слуги, которых девочка знала с детства. Однако никого из них с собой “добрый” дядюшка не привез. Я спинным мозгом чувствовала: здесь что-то нечисто!

Дважды меня навещал лекарь, мэтр Аугусто: пожилой, толстый и неряшливый. Он брюзгливо разговаривал с сиделкой, почти не обращая на меня внимания, затем обедал где-то в столовой в глубине дома и, не прощаясь, уходил. После его визита, часа через два, приносили новое лекарство.

Скатанные вручную сероватые шарики местных таблеток я прятала под матрас, не рискуя пить непонятные снадобья. А вот чабрец и шалфей, которые мне заваривала сиделка, пила: я чувствовала себя слабой и явно недавно была достаточно крепко простужена: хотя горло уже и не болело, но периодически случались довольно сильные приступы кашля. Так что противомикробное и отхаркивающее мне точно не помешают.

Все эти сведения я выцеживала из сиделки очень аккуратно, не давая понять, что со мной что-то не так. Женщина она была солидная, рассудительная, но говорливая. Никаких подвохов во мне не замечала, зато любила поболтать.

С одеждой все оказалось немного легче, чем у большинства попаданок: никаких кринолинов и корсетов не наблюдалось. Тонкая батистовая сорочка до колена, сверху белое платье из шелковистой плотной ткани, затем цветное, со шнуровкой на груди. Эта шнуровка и заменяла собой бюстгальтер, придерживая грудь и помогая платью плотно облегать фигуру.

На ноги Берта натягивала мне довольно плотные чулки и подвязывала их льняными лентами под коленками. Обувь – почти обычные балетки без каблука, только довольно тяжелые и не слишком изящные. На шее у меня на длинном шелковом шнурке – висел странный золотой медальон. Вроде бы обычный крестик, но вписанный в круг.

Грудь, кстати, у меня была так себе, еле-еле единичка. Похоже, Эльза начала “созревать” совсем недавно, так что это меня не сильно печалило. Внешность и вообще не главное, а на мою новую точно не стоит жаловаться: миловидная темноволосая девочка-подросток. Выглядела я сейчас лет на четырнадцать-пятнадцать.

Кроме нас с сиделкой в доме еще жила горничная Корина, спокойная и молчаливая женщина лет тридцати и толстая добродушная повариха с солидным именем Брунхильда.

Из дома я выходила только один раз: Берта разрешила мне посидеть на крыльце на солнышке, при условии, что я закутаюсь в огромный шерстяной плед. Пришлось согласиться. Дом находился где-то на окраине столицы. Снаружи это оказалось достаточно старое и неуклюжее двухэтажное строение с маленькими тесными комнатками.

Похоже, особнячок долгое время был заброшен, так как небольшое количество мебели в моей комнате, самой светлой в доме, а также частично меблированная столовая казались чужими в этом здании. Остальные комнаты содержали в себе только покрытую пыльными чехлами мебель и паутину по углам.

С крыльца сходить мне Берта не дозволила, строго наблюдая за моим поведением. Все, что мне удалось рассмотреть: здесь ранняя весна, деревья вполне похожи на земные. Соседние дома стоят от нас метрах в тридцати-сорока. Мне виден был только кусочек одного из них. А чуть ниже невысокого холмика, на котором находился мой дом, из земли бил довольно мощный родник. Через небольшой каменистый ручеек, весело играющий и журчащий на солнышке, был переброшен подгнивший мостик.

Сведения о мире я собирала очень медленно и осторожно, поэтому моя “добыча” за эти несколько дней была достаточно скромной. Я сходила на кухню, попросила у Брунхильды горячего взвара и попутно узнала, что перед Светлым Воскресенье она поедет Роттенбург за покупками.

-- Здесь у нас, в Тауберге, молоко и сливки добрые, конечно. Но колбасами местным со столичными не сравняться! А после воскресенья господин баронет обещался приехать. А он и поесть любит, и попить – сами, маленькая госпожа, знаете.

Я покорно кивала головой, подтверждая, что да, знаю. Но прекрасно понимала, что любой серьезный разговор выдаст во мне чужачку. Приезда дяди-баронета я откровенно боялась: в отличие от остальных, он знал настоящую Эльзу фон Зальц.

Какие-то крохи сведений я вытянула из молчаливой горничной. Но больше всего, конечно, мне «помогала» сиделка, бесконечно вяжущая длинный чулок и рассказывающая о своей семье и собственных детях. Это давало хоть какое-то представление о местном быте и нравах. И больше всего мне не нравилось то, что свой заработок Берта отдавала мужу: сапожнику, который по “слабости здоровья” не работал уже несколько лет и пил на деньги жены.

-- Что греха таить, конечно, утаиваю! Когда дочке помогу, когда сыну денежку суну. У них-то ребятни у каждого – полное лукошко. Эх, была бы я вдова в своем праве!.. – мечтательно вздыхала она – Или бы он мне лизенс подписал, – сиделка расстроено махнула рукой и замолчала.

-- Лизенс? Что это такое?

-- Вам, маленькая госпожа, такое не понадобится никогда, – грустно ответила Берта.

-- И всё же, что такое лизенс?

-- Это когда муж жену своим ремеслом прокормить не может и на заработки собирается куда-то. Путёвый-то мужчина возьмёт жену под руку да сведёт в приёмную к бургомистру. А там специальный такой человек есть, который этот самый лизенс печатью прихлопнет! Вот так вот порядочные-то делают! – казалось, сиделка говорит это не мне, а кому-то другому. Пожалуй, она сейчас мысленно спорила с собственным мужем.

Понятнее мне не стало, и я снова уточнила:

-- А тебе зачем эта бумага?

-- А как же! Ежли бы мне этакий документ дали, я бы сама в своём праве была! Не ходила бы сиделкой по чужим домам, лишь бы пьянчугу не видеть лишний раз, а открыла бы хоть торговлишку какую. И денежки бы с торговли сама бы распределяла, на что надобно. А так… – она возмущённо махнула рукой и даже бросила вязание, недовольно договорив: – Как господин баронет за мной Корину прислал, так мой-то, понятно дело, впереди нее побежал! Договорился за меня на две недели и аванс ведь до копеечки забрал. И пока я тут с вами ночей не сплю, маленькая госпожа, он к моему возвращению всё до последнего пфенни пропьет! Хоть и не велит пастор ближнему зла желать… – она снова сердито махнула полной кистью и договорила: – А ничего другого в душе и не осталось. Только то моё и будет, что господа на чай пожалуют. А еще ведь и не все на чайные-то деньги щедрые! У других бывает и больной тяжёлый, и ночей-то с ним не поспишь, и кормят худо, а вместо чайных ещё и выговаривают, что болящий, дескать, недоволен уходом.

Берта раздосадованно посопела и, как бы извиняясь за свое недовольство, закончила:

-- Я на больных-то обиды не имею, маленькая госпожа. Когда человеку худо, многие норовят на других свою боль и обиду слить. А что с болящего возьмёшь? На таких точно что обижаться грех. А вот которые здоровые, да здоровье-то своё по трактирам и пивным расходуют, горше-то обиды и не придумаешь!

Провязав еще несколько рядов, Берта вздохнула, воткнула спицы в клубок и строго заявила:

-- Давайте-ка в дом, маленькая госпожа. Вон и солнце уже к закату. Скоро роса выпадет, а холодом вам дышать никак нельзя.

По дому я уже передвигалась самостоятельно и довольно сносно. Особых проблем сиделке не доставляла. И днём она стала уходить на кухню к Брунхильде, чтобы почаёвничать с поварихой от души. Я же, поняв, что из дома меня пока выпускать не будут, решила осмотреть окрестности хотя бы через окна. Выскользнула из комнаты, поднялась по одной из лестниц на второй этаж и, пытаясь не запутаться в сторонах света, распахнула дверь в совсем пустую комнату.

Оконное стекло было настолько пыльным, что рассмотреть сквозь него хоть что-то было почти невозможно. Я с трудом, чуть не ободрав пальцы, отковыряла две проржавевших защелки вверху и внизу рамы и попыталась распахнуть окошко. Однако, сколько я ни толкала деревянный переплет, ничего не получалось.

Досада была велика, но тут я углядела на нижней части рамы две странные ручки. Похожая деревянная рукоятка была у старой, ещё советской картофельной толкушки, что хранилась у меня на даче. Эти две ручки явно не предполагали, что окно открывается наружу или внутрь.

Стряхнув с ладоней чешуйки налипшей от рамы старой краски, я взялась за них и резко дёрнула окно вверх. Краска посыпалась небольшим потоком, зато окно я открыть смогла. Придерживая его одной рукой над головой, я немного высунулась на улицу.

С этой стороны дом смотрел на небольшой сад, где клубилась белой пеной цветков пара яблонь и три нежно-розовые вишни. Видна было куча сгнивших деревяшек, когда-то выкрашенных в белый цвет. Похоже это останки беседки. На трёх огороженных темно-красным кирпичом круглых клумбах радостно зеленела сорная трава. Забор, охватывающий небольшой садик, наполовину прогнил, а на вторую половину светил оторванным досками.

А вот за нашим забором шел чужой: из старого, чуть замшелого кирпича. За ним открывался примерно такой же сад, как и мой, только аккуратно ухоженный. Над черной вскопанной землей гнулась какая-то женщина в белом чепце, высаживая на клумбы из низенького ящичка маленькие зеленые кустики.

Деревьев у соседей было побольше, и выглядели они гораздо более ухоженными: стволы побелены, а сухих или подмороженных веток не видно вовсе. Да и сам дом выглядел гораздо приличнее: два этажа из сероватого камня, коричнево-красная черепица, ярко поблескивающие на солнце отмытые стекла, а свежевыкрашенные рамы сияют снежной белизной.

Пройдя несколько метров по тёмному коридорчику и свернув к следующей двери, я уже знала, что делать. В этой комнате было два окна, и я торопливо распечатала правое. Здесь на подоконнике лежали две совершенно одинаковые крепенькие дощечки с металлическими рогулькам сверху. Я быстро сообразила, для чего это приспособление: уперев широкий конец дощечки в подоконник, рогулькой я подпёрла раму. Теперь она не упадёт сама собой, и я могу глазеть на улицу сколько мне угодно.

У этих соседей дом был тоже побольше и побогаче, чем в котором сейчас жила я. Во дворе даже устроены качели. И сейчас, в эти минуты, молодая женщина там развлекала пухленькую хорошенькую малышку. На девочке было светло-голубое ситцевое платьишко, а в светлых волосах небольшой бант из голубой атласной ленты. Рядом с качелями на траве валялся и потягивался крупный рыжий кот.

Примерно такую же картину я рассмотрела через окно в другом торце дома. Все вокруг было так пасторально и мило, что страхи мои немножко утихли. Может быть, тут так и живут: без проблем, ссор и скандалов? Этакая полудеревенская вольница с добрыми соседями?

С первого этажа раздался голос Берты:

– Маленькая госпожа, обедать пора! Вы где есть-то?!

Я торопливо спустилась вниз, не желая привлекать внимание к своим розыскам. Тем более я и не смогла бы объяснить, что именно искала.

– Кушать садитесь, госпожа баронетта, – недовольно пробурчала сиделка. – Ишь какая! Только я на минутку отошла, сейчас давай лезть, куда не нужно…

– Берта, не ворчи, мне просто скучно сидеть без дела.

– Без дела – грех, – подтвердила сиделка, ставя передо мной миску с густой похлёбкой и небольшие пресные хлебцы, которые мне уже поднадоели. – Без дела – и Господь осудит! А вы бы, маленькая госпожа, добро свое перебрали. Всегда найдётся, что заштопать. Вот и дело вам будет! Или бы вот хоть молитвенник открыли! Тоже пользительное дело. А ходить, где не звали, не надобно! А сейчас кушайте.

– А где мой молитвенник, Берта?

– Так думаю, что в ваших сундуках и лежит. Быть того не может, чтобы прислуга не положила к белью и одежде самое-то главное! Вон в углу комнаты дверь. После еды посмотрите. Оба ваши сундука там и стоят.

Сундуки я нашла и тщательно пересмотрела всё, что там есть. Действительно, нашла старенький молитвенник, рукописный и переплетённый потертой бархатной тканью, уже выцветшей и слегка облысевшей. Села с книгой у окна, рассматривая желтые плотные страницы.

Читать смогла, хоть и не слишком быстро: очень уж непривычно выглядели буквы. Но если не задумываться особо, не всматриваться в строчки, разглядывая каждую завитушку, то вполне получалось. А вот цифры, разделяющие молитвы, почти обычные арабские, отличаются лишь мелкими деталями. Только не это главное…

Главное то, что оба сундука битком набиты вещами Эльзы. Там было свалено всё сразу. И шкатулка с простенькими украшениями, и теплые платья, и даже свернутая в рулон тяжелая зимняя накидка. Зачем бы ее уложили вместе с остальной одеждой? Напрашивается вывод, что возвращение Эльзы домой, в поместье, никто больше не планировал? Получается, с её собственных земель девочку увезли навсегда?! Все это мне сильно не нравилось…

Посидев еще немного, я дождалась, пока Берта вернётся за посудой и принесёт горячий травяной взвар с медом.

– Пейте, госпожа, пока тёплое.

– Спасибо, Берта. Ты ступай, поешь, а я еще помолюсь – кротко ответила я, держа палец между страниц книги как закладку.

– Ну вот и добро! Я за чашечкой после приду, маленькая госпожа. Только пейте сразу! Остывшее уже негодно питье-то будет.

– Обязательно сразу, Берта, – успокоила я сиделку.

Подождала, пока вдалеке хлопнет кухонная дверь, и снова скользнула на второй этаж. Там какая-никакая жизнь. Хоть посмотрю на людей, раз уж на улицу не пускают. Все равно Берта и Брунхильда обедают долго, да потом еще чаи распивают и болтают.

Погода немного испортилась: ветер стал сильнее, на небе рябью бежали облака, все время пряча солнце. Потянула вверх раму и застыла, уловив движение там, вдали: между домами, поднимая пыль на немощёной дороге, мелькнула черная коляска, запряжённая парой упитанных рыжих коняшек.

А может, это и не коляска, а бричка: я в них совершенно не разбираюсь. В коляске сидел пожилой грузный мужчина в странном головном уборе: что-то среднее между кепкой и фуражкой. Почему-то в моей памяти само собой всплыло слово картуз…

В свою комнату я добежала быстрее, чем застучали в уличную дверь. Тихо уселась у окна, взяла в руки молитвенник, и уткнулась в книгу. Некоторое время из прихожей доносились голоса, потом дверь в комнату распахнулась и вошел полный, неприятный мужчина довольно преклонных лет.

Там, когда я наблюдала его сверху, был виден только забавный головной убор и что-то вроде черного плаща-накидки, скрывающего грузную фигуру. Сейчас же я с любопытством, но осторожно рассматривала несколько нелепый его костюм: довольно узкие суконные короткие брюки, плотно обтягивающие жирные ляжки и застегнутые под коленями; белые хлопчатобумажные чулки, обтягивающие кривоватые икры и собранные в гармошку на оплывших щиколотках; громоздкие кожаные туфли с позеленевшими медными пряжками и широкими тупыми носами. А вот поднять глаза и взглянуть ему в лицо я почему-то так и не рискнула.

-- День добрый, Эльза. – Голос у мужчины сипловатый, с неприятным то ли хрипом, то ли покашливанием к конце предложения.

-- Добрый день. -- это все, что я рискнула произнести.

-- Ты можешь идти, Берта. Я должен сам поговорить с племянницей. Ступай.

Дверь захлопнулась за сиделкой, а мужчина подошел к столу и отодвинув стул уселся так близко ко мне, что почти касался своими коленями моих. Некоторое время он выдерживал паузу, а я замерла как мышь, опасаясь сделать что-либо не так.

-- Это хорошо, что ты понимаешь свое место. – И опять неприятное покашливание в конце фразы. – После смерти моей дорогой сестры я, как твой единственный родственник, принял на себя опеку. Мне пришлось воспользоваться своими связями, чтобы ускорить дело – важно добавил он, и, похоже, ждал от меня какой-то реакции.

Я молчала, мужчина досадливо то ли кашлянул, то ли вздохнул и продолжил:

-- Ты уже достигла брачного возраста, Эльза, а я слишком беден, чтоб содержать для тебя компаньонку. Жить же в моем доме без женщины, защищающей твое доброе имя, ты не сможешь. Так что я думаю, лучший выход для тебя – замужество.

Мое изображение в зеркале и полудетское тело говорили о том, что лет мне около пятнадцати, вряд ли больше, потому слова о возможном замужестве прозвучали настолько странно, что я подняла взгляд на собственного «дядюшку».

Ему явно было сильно за пятьдесят и вокруг неприятной бледной лысины вились неряшливые, полностью седые сальные кудри. Длиной остатки волос доходили почти до плеч, и с одной стороны между прядями торчало большое ухо, поросшее внутри короткими седыми волосками.

Лицо дяди оказалось довольно противным: под седыми кустистыми бровями и складками набухших век прятались маленькие поросячьи глазки с нездоровыми розовыми белками; оплывшие щеки и отчетливый второй подбородок поросли короткой, минимум неделю небритой седой щетиной. Суконный сюртук на нем лоснился от старости, а на белой несвежей рубахе видны были желтоватые пятна от какой-то уже высохшей жидкости. На жилетке отсутствовала одна пуговица, да и сама жилетка была весьма потертой и не новой – часть вышивки на ней торчала лохмотьями ниток.

Со слов сиделки я помнила, что этот мужчина – двоюродный брат покойной матери Эльзы и зовут его баронет Гельмут фон Роттенфельд. Но я молчала потому, что совершенно не представляла как мне к нему обращаться: «дядя», «дядюшка», «господин фон Роттенфельд»? Пауза затянулась, и старик, недовольно нахмурившись, спросил:

-- Так ты что, даже не поблагодаришь дядюшку Гельмута? А ведь я ради тебя бросил все свои дела! – он недовольно поджал пухлую нижнюю губу и укоризненно покачал головой.

Благодарности я точно не испытывала, но его подсказка была очень кстати.

-- Дядюшка Гельмут, я бы никогда в жизни не хотела, чтобы вы нанимали мне компаньонку на свои деньги. Но ведь кроме поместья у нас есть и еще кое-какое имущество… – я не задавала вопроса, а утверждала, хотя и не представляла, о чем говорю.

Тут действовала обычная логика: этот дядюшка Гельмут не вызывал у меня доверия уже потому, что рядом с его племянницей не было ни одного из старых слуг поместья. Раз он вырвал девочку из привычной среды – значит намерения его не слишком-то чисты. А если у семьи нет никаких финансовых бонусов кроме поместья – он меня просто поправит, а я смогу сослаться на незнание. Однако то, что я услышала от дядюшки, напугало меня довольно сильно.

-- Негоже бы столь юной девице лезть в дела взрослых! – гневно провозгласил старик. – А если ты, милочка, рассуждаешь о дубовой роще, то запомни: мать твоя подписала мне дарственную на эту рощу и никаких прав ты на нее больше не имеешь!

У-упс! Все страньше и страньше!

-- Когда же она успела это сделать, дорогой дядюшка?

-- Через два дня после того, как вы с ней искупались! И все это сделано в присутствии свидетеля, достойного доверия! И в земельной палате бумага уже зарегистрирована! А если ты, Эльза, начнешь разговаривать со мной в этаком тоне, так мне проще будет внести вклад в монастырь и сдать тебя туда.

Он грузно встал, сердито двинув стул, и пошел к выходу из комнаты. Уже распахнув двери, дядя остановился и, развернувшись ко мне всем корпусом, сообщил:

-- Я отобедаю с дороги и дам тебе время прийти в себя. Но если ты решишь и дальше дерзить… Помни про монастырь, Эльза.

Он ушел, а я сидела и понимала: сказки не будет. Может быть конечно я излишне подозрительна, но этому мужчине я не верила ни на грош. Не так ведут себя порядочные родственники с только что осиротевшим ребенком. Однако, нравится мне все это или нет, в данный момент он – мой опекун.

Я не могу обнаружить свою иномирскую сущность, так как даже не представляю, какие законы существуют в этом мире. Однако раз уж я баронетта, то наверное будет какой-то брачный контракт? Вот его я должна прочитать максимально внимательно. А уж потом, исходя из того что узнаю, возможно смогу требовать хоть что-то.

Теоретически я в любой момент могу сбежать из дома. Но при всей пасторальности окружающих пейзажей мне кажется, что это не тот мир, в котором пятнадцатилетняя сирота может выжить. Здесь нет камер и полиции, здесь явно нет службы социальной защиты или какой-нибудь опеки. А вот преступность здесь есть точно! Так что как минимум сейчас я должна согласиться с предложением «любимого дядюшки». Скорее всего, здесь все решается деньгами и знакомствами, а закон,как и в любой стране без электричества, телефонов и самолетов – что дышло.

В том, что я права, я убедилась достаточно быстро: примерно минут через сорок в комнату вернулась Берта, которая огорченно покачав головой, принялась меня увещевать:

-- Разве ж так можно с дядей, маленькая госпожа?! А ну как правда он вас в монастырь запрет?! Думаете там, среди монашек вам легче будет? – она перекрестилась и продолжила: – Уж на что я Бог гневлю и на мужа жалуюсь, а токмо на мой вкус лучше уж мой пьянчужка, чем пожизненно в келье просидеть. Все ж таки, как не смотри, а я и деточек родила, и живу не так уж и плохо. А ведь дядюшка ваш огневаться может, да и засунет вас в орден Сестер Молчащих. Ну-ка как это вам будет, если под рясу вам вериги власяные оденут?! Жизнь то у сестер и так не сахар, а уж в Ордене Молчащих-то и вовсе… – она раздраженно махнула рукой и убежденно сказала: – Просите, маленькая госпожа, прощения у дядюшки и ступайте-ка вы замуж! Какого не пошлет Господь мужа, а всяко это лучше монастыря.

Ситуация была омерзительная и внутреннее меня сильно потряхивало. Что-то вроде пред истерического состояния. Я почти силком заставила себя медленно и глубоко дышать, пытаясь справиться с эмоциями. Я понимала, что Берта советует мне от души, даже если ее об этом попросил мерзкий старик. Я понимала также, что пока я не могу сопротивляться.

Успокоила себя следующими мыслями: «Если этот брак будет совсем уж невыносимым, я все равно успею хоть немного познакомиться с миром и смогу решить, что делать дальше. Вряд ли муж будет водить меня на цепи, а я побег смогу подготовить, если понадобиться. Никто ведь не ожидает такой прыти от робкой девочки.».

Как бы мне не было тошнотно, но спросив у Берты, где находится дядюшка, я пошла в указанную комнату – просить прощения. Мне просто хотелось выжить, а сбежать из монастыря точно будет на порядок сложнее.

Прощение в итоге дядюшка мне милостиво даровал…

Ощущала я себя во время этой сцены актрисой погорелого театра. Мне казалось, что ненатуральность эмоций, вымученность моих реплик и показное раскаяние просто били в глаза. Однако то ли старик принял все за чистую монету, то ли ему было решительно наплевать, что я там себе думаю, но главным для дядюшки оказалось именно показное смирение. Разумеется, мерзкий старикашка не отказал себе в удовольствии прочитать мне длинную и нудную нотацию. На все его слова я, глядя в пол и покорно кивая, отвечала:

-- Да, дядюшка… конечно, дядюшка!

-- …очень достойные люди! Эти почтенные господа будут свидетелями на твоей свадьбе и проследят, чтобы все документы были оформлены правильно. Я пригласил их на обед в следующее воскресенье, поэтому, будь добра: оденься поприличнее и веди себя как положено! Помни, если ты разрушишь этот брак… – он многозначительно помолчал, а затем, погрозив сосискообразным пальцем, по слогам произнес: – Мо-нас-тырь!

Наконец он отпустил меня, и я, дойдя до своей комнаты, свернулась клубком на кровати. Старый вампир своими нотациями выпил из меня все силы. Немного полежав с закрытыми глазами, я принялась обдумывать теперешнее положение и пришла к выводу, что пока всё делаю правильно. Кроме того, я понимала одну важную вещь: в момент подписания брачного договора будут присутствовать не только свидетели, но и какой-нибудь местный нотариус или кто-то вроде него. Значит, у меня будет хоть один шанс понять, что именно я подписываю и во что пытается втравить меня «любимый дядюшка».

Берта, которая заботливо укрыла меня пледом, когда я легла, заметив, что я зашевелилась, с любопытством спросила:

-- Ну как, маленькая госпожа?

-- Особо ничего хорошего, Берта. Но дядя сказал, что в следующее воскресенье со мной придут знакомиться свидетели, которые будут подписывать документы. Он просил, чтобы я принарядилась.

-- Ну вот и слава Богу, маленькая госпожа! Оно, когда всё мирно, так еще и лучше! А чтобы принарядиться… Так давайте мы с вами сундучки-то ваши разберём, найдём, что покрасивше, чтобы господина баронета порадовать. Может, платьице погладить надо, может, где шнуровку подправить или кружевца подшить. Да и нам с вами не без дела сидеть, а всё какое-то занятие.

Сундуки мы потрошили долго и тщательно, вынув сразу всё и разложив на кровати отдельными кучками: нижние сорочки, чулки теплые и тонкие, нижние платья, которых оказалось всего четыре. И верхние платья, те самые, со шнуровкой, которые выглядели вовсе не шикарно. Почти все они были довольно изношены так, что в швах ткань казалась белесой. А пара из них оказалась просто мала. Даже Берта, с некоторым недоумением поглядывая на меня, спросила:

-- Похоже, маменька-то ваша не из богатеев была, маленькая госпожа? Или слуги не всё упаковали?

Я замялась, совершенно не представляя, что ответить на этот вопрос. И Берта проявила удивительную деликатность, решив, что я стесняюсь собственной нищеты:

-- А вот не дело, маленькая госпожа, невесту в этаком туалете гостям показывать! Надо бы сходить к дядюшке вашему и сообщить, что никак невозможно его приказание выполнить, – она вопросительно посмотрела на меня.

Я яростно замотала головой:

– Нет уж, я к нему не пойду! – вторую беседу за день я просто не выдержу.

-- А и не ходите, маленькая госпожа, – легко согласилась Берта. – Он вас, может, и слушать не станет. А вот ежли вы не против, я бы сама к нему сходила, – она смотрела на меня, как бы спрашивая позволения на такой разговор.

И я с облегчением согласилась:

-- Сходи, пожалуйста. Я буду очень тебе благодарна, Берта!

Не откладывая дело в долгий ящик, сиделка выплыла из комнаты и отсутствовала минут десять, не меньше. Я уже пожалела, что согласилась на эту авантюру. Кто знает, может действительно прежняя Эльза жила в очень стеснённых условиях? Однако Берта вернулась с победным румянцем на щеках и огорчённо доложила мне:

-- Оказывается, маленькая госпожа, как вы в беспамятстве-то слегли, так слуги старые всё, что ни есть в усадьбе растащили! Я уж и то дядюшке вашему высказала: мол, надобно бургомистру пожаловаться. Пущай их, поганцев этаких, научат и плетьми накажут! Опекун-то ваш ведь сказывал, что у вас даже туалет для гостей золотом был вышит! Ан ничего и не осталось, – она расстроенно развела руками. – А только я ему так и сказала, что благородную госпожу не позволительно в таком-то виде гостям важным представлять! Так что завтра с утречка, маленькая госпожа, поедем мы с вами аж в центр Роттенбурга, на Ткацкий рынок! Там изо всех самые наилучшие ткани! Уж один-то туалет хоть как надобно перед свадьбой справить, – и скромно потупившись, но с некоторой гордостью в голосе добавила: – Господин баронет попросил меня с вами заместо компаньонки вашей прокатиться! Я уж и не стала отказывать…

Следующим утром выехали мы еще в ранних сумерках. Дядюшкин экипаж был тесноват, а на улице довольно тепло. Именно тут, сидя рядом с ним, я и заметила, что от старика изрядно пованивает. Похоже, вместо того, чтобы поменять рубаху или хоть обтереться мокрым полотенцем с утра, он вылил на себя пару флакончиков духов. И теперь тяжелый едкий запах каких-то сладких восточных благовоний смешался с кислым духом старческого немытого тела и лука. На завтрак мой опекун предпочел обычной каше плавающую в жире огромную яичницу из четырех яиц с жареным беконом, которую заедал белым хлебом и закусывал порубленным на крупные дольки сырым луком. Аромат получился непередаваемый, и я искренне завидовала Берте, которая сидела на скамейке напротив.

Спасало меня то, что провинциалке было простительно глазеть на столичные дома. Дядюшка, пусть и ворчливо, но периодически комментировал то, что мы проезжали:

-- А вот это на площади арка триумфальная. Это в честь победы в прошлой войне сам король повелел герцогу фон Рогерду построить. А вон смотри-смотри! Видишь, шпили торчат?! Там, во дворце сам его величество живет! – произносилось это с такой гордостью, словно опекун старался произвести на меня впечатление масштабами и роскошью города. – Если бы не моя доброта, Эльза, сидела бы ты всю жизнь дома и никогда не увидела столичного великолепия.

– Да, дядюшка. Спасибо, дядюшка.

Город был большой, шумный и не слишком чистый. Однако все же каких-то совсем уж кошмарных средневековых ужасов я не наблюдала: не текли по вымощенным дорогам ручьи из нечистот, не валялись в гигантских лужах посреди дороги свиньи. Да и самих луж не наблюдалось. Под хвостом у каждой встреченной лошади болтался специальный мешок для сбора конских яблок. Попахивало, конечно, от упряжек, но не так, как воняло от дяди.

Ближе к центру дома попадались двух- и даже трехэтажные, с чисто вымытыми окнами и цветочными клумбами-вазонами у парадных входов. Зелени, правда, было маловато, зато изобиловали небольшие площади с центральными фонтанами-поилками, где толпились местные жители, набирая воду.

Я с интересом рассматривала одежду. Как ни странно, статус человека определялся достаточно легко. Все дорогие ткани, шелка и бархаты были либо на всадниках, которых по столице передвигалось множество, либо на людях, которые ехали в колясках или каретах.

Горожанки, передвигающиеся пешком, носили платья, похожие на мои. Самые богатые даже ухитрялись отделывать такую одежду аппликациями из бархата или шелка. Но полностью дорогих туалетов на пешеходах не было. Зато туалеты горожанок были достаточно ярко окрашены. А вот бедные люди сразу отличались от этих пестрых фигур серо-коричневой цветовой гаммой. Грубоватые льняные рубахи у мужчин и такие же платья на женщинах. Лен чаще всего даже не белёный, а природного желтовато-серого цвета. Но даже среди простонародья были модники, которые красили штаны или пояса к платьям. Я сильно подозревала, что этот коричневый цвет происходит от луковой шелухи.

А в целом у меня все равно было странное ощущение, что я попала на съемки какого-то художественного фильма и сейчас передвигаюсь между декорациями.

Длилось это ощущение ровно до того момента, пока по требованию дяди мы не остановились на краю довольно большой площади. Старик грузно повернулся, чтобы лучше рассмотреть действо, и сидел полубоком, изрядно прижав меня к краю коляски.

Там, среди огромной собравшейся толпы зевак, на высоком помосте секли привязанного к столбу мужчину. Был он обнажен по пояс и стоял спиной к нам. Пару мгновений я, не понимая, таращилась на это зрелище. А потом палач хэкнул, кнут просвистел в воздухе и спину жертвы украсила новая алая рваная полоса. Мужчина вздрогнул и обмяк…

К сожалению, зрение у меня всегда было великолепное, и я видела кровавые лохмотья мяса, свисающие по обе стороны рассеченной кожи. Кровь стекала на его голую поясницу ровным тонким потоком. В глазах у меня потемнело…

В себя я пришла под непрерывное брюзжание дядюшки. Обеспокоенная Берта пихала мне под нос крошечный стеклянный флакончик, отвратительно воняющий нашатырем.

-- …хилая какая! Не вздумай при гостях вспоминать, что в обморок упала… – брюзгливо добавил он. – Немощные девицы никому не нужны! Сорвёшь свадьбу, сама знаешь, чем тебе дело обернётся.

Слава Богу, с площади мы уже уехали. И хотя дядюшка был недоволен тем, что ему не дали досмотреть “представление”, Берта сумела его успокоить:

-- Оно, может, и к лучшему, господин баронет. Сами знаете, чем позже на рынок приедем, тем больше там толкучка. А чем больше толкучка, тем сильнее цены задирают. Это с утра да ближе к вечеру поторговаться можно, а днём-то они не больно уступать в цене склонные.

Дядя только раздражённо махнул рукой, и дальше мы ехали молча. Ткацкий рынок оказался огромным пространством, где длинными ровными рядами шли крытые прилавки, приспособленные к торговле тканью. 

У некоторых продавцов было выкуплено два-три места, чтобы они могли раскинуть весь ассортимент. Такие купцы, как правило, работали не одни, а с помощью приказчиков. К сожалению, деления на дорогие и дешёвые ткани почти не было. И торговец, продающий роскошный алый аксамит* с золотом, на этом же прилавке держал и практичную полушерстяную ткань скучного коричневого цвета. 

Дядюшка, привстав в коляске и взглянув на толпящихся и снующих от прилавка к прилавку покупателей, недовольно поморщился, поколебался и заявил:

-- Нет уж, ступайте-ка вы сами! Как найдёте что подходящее, тогда я приду да расплачусь. Стар я уже в этакой толчее локтями пихаться.

Берта недовольно поджала губы, но возражать противному старику не стала. И мы с ней отправились смотреть, что можно взять для нарядного платья. Самым неприятным было то, что дядюшка никак не оговорил сумму, потому я даже примерно не представляла, к чему стоит присмотреться. 

Однако сиделка моя была свято уверена, что баронетта должна носить на праздник только дорогие ткани, и потому пренебрежительно отмахнулась от предложенной мной добротной серой шерсти:

-- Ежли вы, маленькая госпожа, не понимаете, то лучше и помолчите! Дядюшка ваш обрадуется и купит такое, а у вас ни ленточки, ни украшения лишнего. Мыслимо ли дело, чтобы баронетта, как горожанка, в праздник одевалась.

-- Берта, мне кажется, дядя не захочет тратиться на дорогую ткань, – осторожно сказала я.

-- Вестимо дело, не захочет! – пренебрежительно фыркнула Берта – А только голова-то вам для чего дадена, маленькая госпожа?! Это просто у вас опытности не хватает. И не понимаете вы, как с мужчинами обращаться нужно. Лучше-ка скажите мне, какую бы ткань вы хотели?

Я задумалась, соображая, что лучше. Пожалуй, стоит обратить внимание на хороший шелк. Местные аксамиты* были слишком уж толстыми, и по летней жаре я в таком платье заживо сварюсь. Смотрелись они, конечно, роскошно. Некоторые были украшены еще и золотой вышивкой по краю. Но такое верхнее платье будет больше напоминать хорошее теплое пальто. Вот зимой бархатное – самое то. А сейчас нужно что-то полегче выбрать.

Конечно, на рынке у меня глаза просто разбегались. Это не поточное производство. Каждый из этих кусков ткани создан индивидуально и практически не повторялся. Здесь были аксамиты и шелка, плотный гипюр ручной вязки и тончайшие невесомые газовые отрезы, фай** и белоснежный лен, роскошный кастор***, безумно дорогой глазет**** и блестящая тафта. Половины этих названия я даже не знала, но Берта, кажется, прекрасно разбиралась во всем:

– Я, маленькая госпожа, у матушки своей обучалась. Она при папеньке лавку небольшую держала, ну и шила на заказ по знакомым. Конечно, сильно-то дорогой тканью не торговала, но все же кой-что мне рассказывала.

Бродили мы не так и долго, как я ожидала. Выяснив, что я предпочту — синее или зелёное шёлковое платье, Берта согласно покивала и помогла мне выбрать подходящую ткань. Цену при этом она даже не спрашивала, а еще раз бросив взгляд на разноцветные залежи, потащила меня к коляске, попутно обучая:

-- Вы, маленькая госпожа, ни во что не вмешивайтесь и только мне поддакивайте. А заодно и смекайте, как в будущем от мужа что требуется получить.

Была она удивительно оживлённая, и мне казалась понятной эта ее женская радость: такое количество тканей способно немножко поднять настроение, даже если купить их невозможно. 

Я невольно вспомнила старую интернетскую шуточку из своей прошлой жизни: «Есть шопинг, а есть зыринг. Это как шопинг, но только без денег.». В общем-то, этим самым зырингом мы с ней и занимались.

Невзирая на то, что я уже выбрала две вполне приличных ткани, Берта потащила дядюшку куда-то вглубь  и остановилась у прилавка, где поверх остальных тканей раскинулся огненно-алый с золотом кусок роскошного бархата.

-- Вот такой, господин баронет! -  она протягивала ему край ткани и не переставая говорила: — Это же какое качество замечательное! И добротное, и нарядное, и для невесты самое то, что нужно! Каждому сразу понятно будет, что не абы кто замуж выходит, а дворянская девица! Все ж таки свадьба не каждый день бывает, а у нас еще и невеста красавица!

Опасливо покосившись на раскинувшуюся перед ним роскошь, дядя брюзгливо спросил у стоявшего за прилавком парня:

-- И почём такое? Да цену-то не ломи сильно, милок, не ломи! Я ведь ваши-то уловки все знаю, не первый раз за товаром пришел.

-- Вы, господин хороший, только посмотрите, какого качества ткань! Богом клянусь, даже похожего больше здесь ничего не найдёте! Наилучшая это ткань для самых состоятельных господ! – торопливо заговорил продавец, ловко переворачивая ткань так, чтобы на нее падали солнечные лучи. – Посмотрите, как играет-то! Любой поймёт, что этакую красоту только обеспеченные смогут купить господа, а не всякие там! – тараторил он, не давая дяде отвлечься от товара.

-- Ты мне зубы-то не заговаривай, не заговаривай! Почём такая?

-- Да не дороже денег, господин хороший! По одному золотому за спанн, и будет у вашей жены самый роскошный туалет в городе!

Дядюшка аж шарахнулся от прилавка и, ни слова не говоря, отправился обратно к выходу. А на губах Берты я заметила довольно ехидную улыбку. Кажется, она искренне потешалась над реакцией дяди. Впрочем, тут же успокоительно заговорила:

-- Оно, конечно, точно, что цена кусачая, но ежли вам, господин баронет, сильно дорого, можно и подешевле присмотреть.

Дядя с побагровевшим лицом шёл к выходу. И тут Берта, ловко забежав вперед, тормознула его у того прилавка, где я выбрала себе шёлк.

-- Все же на свадьбу-то холстиной не обойдёшься, господин баронет. Никак не обойдешься! А вот тут, поглядите-ка, шёлк какой добротный. И цена-то за такое на столь ниже, что и жалеть не придётся! – не давая дяде пройти дальше, она потянула с прилавка темно-синий отрез, перегораживая ему путь. -- Ежли вы, господин баронет, не хотите племянницу как нищенку отдать, то хоть бы вот такой шёлк глянули. Всего по одному серебряному за спанн и спрашивают. А выглядит товар… – она торопливо нагнулась к уху дядюшки и что-то зашептала.

Баронет затормозил у прилавка, брюзгливо и недовольно оглядывая ткани и с подозрением косясь на продавца. Здесь за прилавком стоял сам хозяин.

Торговался дядя долго и упорно, и, хотя хозяин не уступил за ткань ни монетки, зато в подарок противный старик выпросил атласную ленту. Для невесты, как он заявил продавцу. Ленту, однако, аккуратно сложил и сунул себе в карман.

Довольная Берта, завернув шёлковый отрез  в кусок холстины и прижимая его к груди, торопливо говорила:

– А вот надо бы, господин баронет, еще туфли невесте и хоть какую ни есть отделку к платью. Конечно, ежли бы вы свадьбу, как положено, через полгода назначили, маленькая госпожа и сама бы вышить успела. А уж если вы так с торжеством торопитесь, надобно чем-то платье украсить. А то ведь никто и не поймёт, что баронетту замуж выдаём, а не горожанку.

Сколько дядя ни скрипел, однако прямо от ткацкого рынка заехали на небольшой базар на окраине города, где Берта помогла мне выбрать довольно аккуратные туфельки, похожие на балетки. Домой мы возвращались уже после полудня. Всю дорогу противный старик причитал о том, какое это разорение – иметь доброе сердце.

-- Ведь если бы не я, так и пошла бы под венец, как нищенка. Ни наследства тебе не оставили, ни одежды приличной, а за всё я — плати! Эх, была бы ты кому другому племянницей, я бы сейчас спокойно дома сидел и взвар попивал!

– Благодарите дядюшку, маленькая госпожа, – прошептала мне на ухо Берта. Сейчас мы сидели с ней рядом, так как на своем сидении баронет расположил личные покупки: горшок с медом и завернутый в мятую серую бумагу свиной окорок.

– Благодарю вас за доброе сердце, дядюшка, – послушно сказала я.
_____________________
*аксамит -- старинное название бархата.
**фай -- шелковая ткань репсового переплетения, изготовленная из тонких нитей основы и более толстых нитей утка.
***кастор -- тончайшей выработки сукно с примесью бобрового или козьего пуха с ворсом на изнаночной стороне ткани.
****глазет -- блестящая парча на цветной шелковой основе с металлическим утком, затканная золотыми и серебряными узорами.
***** тафта -- глянцевая, плотная и довольно жесткая, одноцветная или двухцветная ткань из очень туго скрученных нитей.

Уже дома, выгрузив покупки, Берта с ехидным сожалением сообщила дядюшке:

-- Уж вы не извольте беспокоиться, господин баронет! Уж свадебное-то платье у маленькой госпожи будет наилучшее! Жаль только, что до прихода гостей пошить мы никак не успеем. Все ж таки шёлк – материя сложная, каждый краешек нужно обработать, чтобы не сыпалась ткань. Но к свадьбе успеем всенепременно!

Дальше произошла совершенно неприличная сцена: дядюшка побагровел и, набрав в легкие воздуха, заорал на Берту и меня, периодически топая ногами. Он даже замахнулся на сиделку, впрочем, ударить не рискнул. Берта же во время этой сцены смотрела исключительно в пол, кланялась и тихонько бормотала в перерывах между его воплями:

-- Так ведь, господин баронет, можно, конечно, портних нанять. Только ить это очень дорого будет… А я же вам сразу говорила, что к свадьбе успеем… А чем же я виноватая, что вы в шитье не понимаете? Вы уж не гневайтесь, господин баронет, а только никакой моей вины в этом нет…

Результатом этой отвратительной сцены стало то, что уставший баронет швырнул на пол несколько серебряных монет и пригрозил избить Берту тростью, если к нужному дню я не буду выглядеть прилично.

-- Ты, курица безмозглая, в такие растраты меня ввела, что тебя на лобное место надобно отправить! Все вы, бабы, только и смотрите, как бы в чужой кошелек залезть! Вам бы только на тряпьё ваше деньги тратить! Смотри мне, дрянь этакая, – он снова замахнулся на покорно молчащую Берту кулаком, но так и не ударил, а брюзгливо приказал: – Как хочешь крутись, а чтоб для гостей платье было!

Мерзкий старик уже двинулся вглубь дома, когда Берта тихо, но уверенно сказала ему в след:

-- Напраслину вы на меня, господин баронет, возводите. Я ведь вам не горничная и не швея.  Вы меня обругали всячески, а теперь хотите, чтобы я госпоже помогла платье сшить. А ведь вовсе я этого и не обязана делать.

Вторая серия концерта протекала под знаком «Бедный я, несчастный старик!». Он даже признал, что погорячился, замахиваясь на сиделку, но когда Берта объявила, что за работу нужно еще три серебряных, снова попытался орать. Однако сиделка твердо стояла на своём:

-- Какая ни возьми швея, а за этакую работу не меньше четырех серебряных стребует. Так что не извольте гневаться, господин баронет. А только не затем вы меня нанимали.

Не знаю, на что рассчитывала сиделка изначально, но две серебряных дядя вложил ей в руку, жалобно заглядывая в глаза и причитая:

-- Ты уж, Берта, постарайся, заради Христа! Племяшечка-то моя, сиротинка, кто ещё её и пожалеет, кроме нас с тобой?!

Когда дядюшка ушел, Берта лукаво подмигнула мне и,  подбирая с пола монеты, поучительно произнесла:

-- Вот так вот, маленькая госпожа, с ними и надобно!

Я подобрала укатившуюся в угол серебрушку и, подавая её сиделке, подумала: «Да не дай же Бог с таким вот козлом всю жизнь прожить!». Впрочем, пока что у меня не было особого выбора, и приходилось приспосабливаться к этому миру и его правилам.

В город за тканями мы не поехали. Берта решила, что просить у старого сквалыги еще одну поездку не стоит:

-- Здесь, в предместье, маленькая госпожа,  есть две лавочки, что тканями торгуют. Завтра с утречка мы с вами туда наведаемся и посмотрим, что там есть. Сама-то я в такие места не хожу: больно мне дорого. А для вас всенепременно подберём хорошенький кусок на платьице.

Так и получилось. Утром после завтрака я первый раз отправилась осматривать окрестности, не боясь оказаться в неловкой ситуации или заблудиться: рядом со мной солидно вышагивала моя сиделка.

Обе лавки с тканями были маленькие, темные и с достаточно скромным ассортиментом. Здесь не продавали ни парчи, ни бархата. Зато в наличии были добротные шерстяные и полушерстяные ткани, крепкие лён и бязь, надёжное сукно, всевозможные ленты, немного ниток для вышивки и разная тесьма. Именно там мы и купили довольно качественную полушерстяную ткань на шелковой основе ярко-голубого цвета. Цены, кстати, здесь оказались не такими уж и пугающими. Во всяком случае, денег хватило приобрести полушёлковой ткани на нижнее белое платье. Я внимательно следила за расходами и настояла на том, чтобы две серебряные монеты Берта оставила себе.

-- Ты их честно заработала. Если бы не ты, у меня вообще бы ничего и не было.

– Да как бы мне и неловко, маленькая госпожа. Я ж для вас старалась!

-- Ты и так для меня сделала больше, чем родной дядя. Кроме того, - напомнила я ей, – про эти деньги твой муж знать не будет.

Сиделка вздохнула и, прижимая ладонь к груди, чуть не со слезами проговорила:

-- Добрая у вас душа, маленькая госпожа. Дай вам Господь хорошего мужа!

Берта сама, лично, ещё до того, как расплатиться, вынесла отрез на улицу и внимательно рассмотрела каждый сантиметр, объясняя недовольному продавцу:

-- А ну как посередь брак какой обнаружится? В темноте не разглядим, а потом баронет  с меня же и спросит!

Впрочем, ткань оказалась качественная. И, добавив тесьмы на отделку, мы отправились домой. Там дядюшка уже ожидал нас в холле и забрал оставшуюся сдачу – шесть медных монет.

Швея из меня была средненькая, но и крой местных платьев не представлял ничего сложного. Вместе с сиделкой мы достали из сундука совсем уж потёртый туалет, примерили на меня, а потом аккуратно распустили на детали, превратив их в части выкройки. Дальше оставалось только сидеть и аккуратно сшивать между собой куски ткани. Работа небыстрая, нудноватая, но не тяжёлая. За день до прихода гостей Берта отправила меня показаться в новом платье дяде.

***

Гости дяди прибыли все одновременно. Я наблюдала за ними через окно на втором этаже. Сегодня с утра на кухне стоял дым коромыслом. Даже утренняя каша была чуть пригоревшей. Кухарка не уследила:  готовила праздничный обед.

Я забежала на кухню незадолго до прибытия гостей, просто из любопытства. Мне хотелось понять, какие именно блюда считаются здесь праздничными. Никаких салатов или зелени на стол подавать не предполагалось. Зато в духовке на противне запекался огромный кусок жирной свинины, нашпигованный чесноком и усыпанный приправами, так, что самого мяса было почти не видно. Под полотенцем на столе «отдыхал» огромный пирог с румяной корочкой, а в кастрюльке ждали своего часа два десятка яиц.

-- Я их отварю, горячими почищу, потом вилкой разомну, не шибко мелко, госпожа. А вот тут в кастрюльке у меня соус из масла и вина. Вот этим соусом я яйца полью и к мясу подам! – в голосе поварихи звучала гордость за такой, как она выразилась – «деликатный» рецепт.

На сладкое был испечён довольно большой бисквит, который кухарка пропитала ромом и вином, сверху горкой выложила взбитые сливки и называла сладким пирогом.

-- Ещё  перед подачей вишнёвым соусом полью для красоты, – пояснила она.

Неудивительно, что фигура моего дядюшки напоминает бочонок на ножках. Как он ещё при такой диете до седых волос дожил, не понятно. Оставив в покое кухарку, я убралась на второй этаж. 

Очень уж мне хотелось взглянуть, кто собирается быть свидетелями в этом мутном браке. К сожалению, сверху что-то рассмотреть толком не получилось: к дому  подъехали две коляски, похожих на дядюшкин экипаж. Из одной вышел жирный старик, опирающийся на трость и плечо собственного лакея, а из второй – двое мужчин помоложе.

Я утешала себя тем, что дядюшка собирался показывать меня гостям и у меня будет возможность рассмотреть их поближе. Так и случилось: примерно через час меня позвали в трапезную, где гости лакомились десертом.

-- Вот, господа, представляю вам свою племянницу, баронетту Эльзу фон Зальц. Сами видите, возраст девицы таков, что если я в скорости не заключу брачный контракт, то оная девица доставит мне кучу неприятностей. Хе-хе-хе, – то ли засмеялся, то ли закашлялся дядюшка. 

Гости ответили ему одобрительными улыбками, полными понимания. Они солидно кивали  и рассматривали меня так, будто я была премиальной коровой на выставке. Кстати, ни одного из своих гостей дядя не счел нужным представить мне. Я могла только догадываться, кто из них есть кто. 

Жирный старик, вытирая масляные губы льняной белой салфеткой, брюзгливо пробормотал:

-- Вы, любезный баронет, на какой день свидетельницу пригласить изволите? Девица-то, конечно, хороша, а вот в ее благонравии убедиться-то все одно стоило бы. Сами знаете, какова нынче молодежь…

– Через два дня, милости прошу  пожаловать, – любезно сообщил дядюшка. – Я, признаться, выбрал монастырь попроще. Тут от города недалеко обитель есть. Так вот, они не так и дорого берут за осмотр.

Я все еще стояла перед столом, где ели мужчины, мучительно пытаясь сообразить, что это еще за монастырский осмотр такой. Два гостя помоложе переглянулись между собой  с такими гнусными ухмылками, что я вдруг догадалась.

Вернувшись в комнату, я первым делом приступила с вопросами к Берте. И вопросы мои вызвали у сиделки удивление:

-- А как же ж, маленькая госпожа? Когда знатные под венец идут, обязательно такая проверка нужна! Там ведь не то, что у простых – в храм сходи, да и ладно. Там ведь деньги большие соединяют, земли, титулы. А только деньги деньгами, а вдруг невеста непутящая окажется? Обязательно такие проверки всегда проводят!

Слова Берты только подстегнули мое раздражение.

-- Вот интересно... Девушку, значит, проверяют перед свадьбой. А мужчин проверять не нужно?

-- Ну, маленькая госпожа, вы тоже и сравнили! Мужчине-то что проверять? Господь изначально так нам устроил, что у мужчины и проверять нечего. Потому и властью мужчин он наделил, что другие они. А нам, женщинам, только и остается, что их мудрости подчиняться!

– Да-да, вот ваш-то муж, конечно, самый что ни на есть мудрец!  

Ляпнула я от раздражения. Ляпнула и сразу замолчала. Стыдно тыкать хорошего человека в больное место. Берта мне ничего худого не сделала, а что такие глупости говорит, так это воспитание. Нет её вины здесь. Кажется, мои слова сиделке сильно не понравились. Кроме того, она сообразила, что говорит на запретные темы с юной и неопытной девицей. Поэтому она строго нахмурилась и заявила:

-- А не забивайте-ка себе голову, чем не нужно, маленькая госпожа. Само оно без вас все образуется так, как надобно. Не нашего это ума дело! Садитесь лучше платье шить свадебное. Не так и много времени осталось, а там еще работы непочатый край.

Спорить  с Бертой я не стала, хотя тема, конечно, была весьма раздражающая. Стараясь не думать о неприятном, я занялась свадебным платьем. Если ориентироваться на местные цены, то здесь не только встречают по одежке, но и жить ты будешь так, как одет. Я только тешила себя надеждой, что муж мой окажется достаточно разумным человеком, и я сумею с ним поладить. 

И хотя прекрасно понимала шаткость собственных мечтаний, но, наверное, в силу воспитания и жизненного опыта, серьёзного страха всё же не испытывала. Я взрослая женщина. Моего опыта точно хватит на то, чтобы устроить свою жизнь по собственному вкусу. Попадётся муж типа Бертиного, я просто сбегу и начну всё с чистого листа в каком-нибудь другом городе.

Однако сейчас, имея слишком мало сведений о мире и законах, подаваться в бега мне казалось глупостью. Такие решения нужно принимать после серьёзной подготовки, собрав деньги и сведения, а не сгоряча и с психу. Всё же при побеге я потерю дворянский титул, а в таком мире он кажется весьма важной частью жизни. 

Нравится мне это или нет,  пережить этот дурацкий и унизительный осмотр мне придется. Я просто слабо себе представляла, как это может выглядеть.

***

В назначенный день в доме снова собрались те же самые гости. Жирный старик, к которому мой дядюшка обращался господин фон Гольц. Это, как я поняла, представитель жениха. Два мужика помоложе – будущие свидетели на нашей свадьбе. Господин фон Рейсен – тот, что повыше ростом и господин Мирбах – тот, что поплотнее. 

Ни имени, ни статуса жениха я не знала до сих пор. Я даже не знала, сколько ему лет, так как на мой прямой вопрос дядюшка сварливо заявил:

-- Не твоего ума это дело! Жених не перестарок и не вдовец, а остальное тебе знать и не надобно. Не хватало ещё мне перед девчонкой отчитываться, что да как! – с возмущением продолжал мой опекун. –  До чего же нынче девицы распущенные пошли! Ей говорят, что муж барон, а ей всё мало! Никакой благодарности за все мои благодеяния!

Перечить старому хрычу я пока не осмеливалась. Оставалось только надеяться, что моему жениху не исполнилось лет этак тридцать пять-сорок. В моих глазах такой брак попахивал бы извращением, а вот для дядюшки такой жених вполне мог казаться “не перестарком”. 

Да и вообще, мне казалось, что Эльзе, то есть теперь уже мне, маловато лет, чтобы так срочно спихивать её в замужество. В зеркале я видела худенькую девицу лет пятнадцати, но точный свой возраст до сих пор не знала. А спрашивать я боялась. Слишком уж подозрительно выглядел бы такой вопрос. Так что приходилось терпеть и ждать...

Сегодня в трапезной стол был сдвинут в сторону, почти к дверям, часть мебели, вроде стульев, вообще вынесли, зато у окна поставили маленький, почти декоративный столик на одной ножке, на котором сейчас появились белый фарфоровый кувшин, наполненный водой, белая же фарфоровая миска, чистое полотенце и на блюдце кусок мыла. Кроме того, к стене была  прислонена огромная сложенная ширма, когда-то, наверное, дорогая и красивая. Сейчас же ткань ширмы выглядела ветхой и старой, а с резьбы стёрлась большая часть позолоты.

Никакой обед гостям сегодня не накрывали. А просто на угол стола поставили два графина с вином и блюдо с порционным жареным цыпленком. Так что мужчины перекусывали стоя. И мне казалось, что еда их интересует гораздо больше, чем моя скромная персона.

Меня, как и  прошлый раз, к столу никто не приглашал.  На нас с Бертой вообще не обращали внимания, как будто мы не люди, а просто часть меблировки комнаты. Я устроилась на стуле у окна, а Берта молча стояла за моей спиной, положив мне руку на плечо и слегка поглаживая, как будто успокаивала. Сегодня на мне вместо платья был тёплый домашний халат, а сверху для приличия накинута старая шаль.

Наконец внизу послышались голоса, и в сопровождении мэтра Аугусто, лекаря, который меня лечил, вошли две женщины в монашеских одеяниях. Одна из них явно была по положению выше второй: шёлковая ряса прямо говорила об этом. Да и выглядела эта монашка именно как мелкая начальница: надменное выражение лица, поджатые губы, никаких улыбок. 

Именно она, перекрестившись, громко поздоровалась с мужчинами. Вторая, та, что была постарше возрастом и одета попроще, просто молча поклонилась собравшейся компании.

-- Мэтр Аугусто, мать-настоятельница, – слегка засуетился дядюшка – Не желаете ли по бокалу прохладного вина?

Лекарь потёр руки и, одобрительно покивав, получил свою порцию угощения, а вот монашка, которую дядя назвал настоятельницей, постно возвела глаза к потолку и ответила:

-- Господь  в своей милости многие грехи людские прощает, а только сама я, господин баронет, предпочту сперва дело сделать. А уж потом с благодарностью приму любое угощение от вас.

Прозвучали эти слова так укоризненно, что улыбки мужчин слегка увяли, а мэтр Аугусто, торопливо дожёвывая кусок курицы, бокал вина допил залпом. Да и вообще, мужчины как-то неловко начали отходить от стола, делая вид, что угощением им не так и интересно. Настоятельница же, очередной раз перекрестившись, заявила баронету: 

– Извольте приказать, господин фон Ройтенфельд, стол поближе к окну передвинуть. Потому как сестре Секретере необходимо будет всё точно рассмотреть.

Поднялась небольшая суета: прибежали Брунхильда и Корина. Повариха торопливо собрала со стола закуски, Корина подхватила бокалы и кувшины, и они унесли  все это добро.  Через минуту горничная вернулась, и с помощью моей сиделки они попробовали перетащить тяжеленный дубовый стол ближе к окну. Ни один из мужчин даже не шелохнулся, чтобы помочь им. Зато мать-настоятельница, заметив непорядок, подняла бровь, и та сестра, что приехала с ней, кинулась на подмогу.

Со скрипом и скрежетом стол доволокли до  окна. Вернувшаяся Корина помогла Берте расставить тяжеленную старую ширму и слила монашке на руки из белого кувшина, вежливо подав полотенце.

Откуда-то из рукава монашка достала сверток. Развернула его и накинула на обеденный стол не слишком чистое полотно.

-- Ложитесь, госпожа, – обратилась она ко мне, не глядя в глаза.

Понимая, что на эту тряпку я не лягу никогда в жизни, я потуже запахнула шаль на плечах. Вышла из-за ширмы и обратилась к опекуну:

-- Дядюшка, а позволено ли мне будет узнать, сколько вы заплатили святым сестрам за помощь?

-- Эльза! Это что ты такое себе позволяешь?! Да твоё ли дело…

-- А сколько бы вы ни заплатили, дядюшка, а мне смотреть больно, как за ваши же деньги вас обманывают, – скромно потупившись, ответила я. 

Мужчины замерли и поглядывали на меня с интересом: кажется, намечался скандал! Мать-настоятельница оглядела меня сверху до низу, нервно выгнув одну бровь, и тихим голосом заговорила:

-- Милое дитя, если ты не уберегла себя и теперь попытаешься свалить свою вина на нас…

-- Пожалуйста, не говорите так, матушка. Я готова пройти проверку в любое время, – перебила я ее. – А только за те деньги, что заплатил вам дядюшка, вы для баронетты в вашем монастыре даже чистой простыни не нашли? Я что, девка гулящая, чтобы на грязной тряпке разлечься?! Бог знает, кто на этой простыне до меня лежал. Спаси Бог, – демонстративно перекрестилась я. – А только уж для баронетты могли бы найти чистую простыню.

В общем-то, всем было абсолютно наплевать, на какой именно тряпке происходит осмотр. Но дядюшка почувствовал себя обманутым и начал выговаривать настоятельнице свое недовольство, упирая на то, что плату он внёс и не маленькую, а племянницу его обделить норовят.

-- Я, преподобная мать, за свои денежки хочу получить всё, что положено! Уж для родовитой-то девицы могли бы и постараться! Она ведь сирота, а вы этак с ней поступаете…

Поскольку серьёзный скандал не был моей целью, а я всего лишь хотела получить чистую простынь, я сама же и успокоила старого брюзгу:

-- С вашего позволения, дядюшка, я Берту отправлю за чистой простынёй. Негоже гостям нашим ждать. А то мы так и до обеда провозимся.

При слове обед гости запереглядывались: кажется, они не имели ничего против остаться здесь  и на обед. Однако в планы дядюшки не входило снова кормить компанию, и он, недовольно пыхтя, заткнулся. Настоятельница явно собиралась сказать что-то в ответ, но я её заткнула простой фразой:

-- Господь, дядюшка, нам смирение заповедовал, – постно, в тон речам матери-настоятельницы сказала я. – А чистое белье у нас найдется, что уж теперь…

Несколько минут царило напряжённое молчание. Потом Берта вернулась с чистой тканью, застелила стол, ширму вновь раздвинули. И  мне пришлось-таки пережить несколько неприятных минут, когда монашка осматривала меня. Благо, что делала она это достаточно аккуратно, но все равно ощущения были весьма мерзкие.

Пока я одевалась за ширмой, святая сестра вышла к гостям и объявила:

-- Юная госпожа чиста и невинна, болезней по женской части не имеет и если Господь даст, рожать сможет.

Мне очень понравилась эта оговорочка: если Господь даст. Святые сёстры явно снимали с себя ответственность за любые проблемы с деторождением. Больше всего меня поразили слова господина фон Гольца. Задыхаясь то ли от кашля, то ли от смеха, старик заявил:

-- Наше дело – поженить молодых. А уж там, будут ли у них дети, только Господь и рассудит.

– Так и есть, дорогой друг, так и есть! – “подпел” гостю мой “любимый” дядюшка. – Не изволите ли еще бокал вина?

– По жаре вовсе вино не полезно, – сварливо отказался фон Гольц. – А вот от кусочка курицы я бы, пожалуй, не отказался. Удачного каплуна ваша кухарка нашла. И мясо нежное, и пряностей в меру.

– Угощайтесь, господа, – совсем не радостно предложил дядя. – Да и вы, мать-настоятельница, отпробуйте птицу, – похоже, старый жадина понадеялся, что выпив вина гости уйдут и ошибся.

Я вышла из-за ширмы в сопровождении Берты. Гости увлеченно доедали курицу и уходить пока не собирались. Дядюшка скромно молчал, не предлагая им остаться на обед. Сестра, что осматривала меня, стояла у дверей – ей, явно, угощения не досталось вообще.

Я тихо проскользнула в дверь, оставляя комнату и гостей. Задавать вопросы не осмелилась: вряд ли бы мне кто ответил. Но вот мысль о том, что с будущим мужем что-то  не так, у меня появилась. Иначе, на что тогда намекал господин фон Гольц?

Дядюшка уехал, пообещав вскоре вернуться, и в доме воцарилось спокойствие. Большую часть дня мы с Бертой занимались шитьем моего свадебного платья, но  у нас хватало времени и на то, чтобы немного прогуляться по столичному предместью с утра и посидеть на крылечке вечером. 

Этот район, где я очнулась, обладал определенным деревенским шармом. Здесь не было каких-то крупных мастерских и лавок, административных зданий или чего-то подобного. 

Даже церковь, которую посещали прихожане этого района, казалась достаточно скромной и совсем не столичной. Не огромный величественный храм, а милая провинциальная церквушка, куда по выходным приходила помолиться местная элита: небогатые дворяне, частенько даже нетитулованные. Многие из них были безземельными, и  в скромных соседних домиках жили семьи, старшие мужчины в которых добывали себе  пропитание службой в гвардии его величества или службой при особе одного из Великих герцогов.

Всего Великих герцогов в государстве существовало семь семейств, но большей частью они правили на своих землях  и в столице собирались только по особым случаям. Поэтому некоторые семьи видели своих мужчин раз в полгода-год. Обустроившись на новом месте, отец семейства, как правило, возвращался сюда и увозил родню к месту службы. 

Поэтому какой-то особой дружбы между соседями не было. Слишком уж часто по местным меркам менялись жильцы в арендных домах. Какие-то семьи уезжали, некоторое время дом стоял пустой, а потом туда заселялись новые жильцы: очередные искатели удачи и карьеры при дворе. При этом большая часть соседей были небогатыми дворянами. На их фоне баронетта Эльза фон Зальц смотрелась достаточно внушительно.

Узнавались мелкие бытовые правила этого мира очень медленно, так как никаких контактов с посторонними  у меня не было. Поэтому я без конца расспрашивала Берту, но иногда все же попадала впросак. Уже дважды мы ходили с Бертой в храм, и я даже успела выучить молитву, но никто из местных семейств так и не рискнул свести со мной знакомство. 

Когда же я  в беседе с сиделкой завела разговор о соседней семье и очаровательной девочке, которая жила там с матерью в ожидании вызова от отца, и спросила, нельзя ли мне познакомиться с ними поближе, Берта пришла в ужас:

-- Это что вы такое говорите, маленькая госпожа?! Где это видано, чтобы баронетта к простым дворянам сама ходила? Вот ежли бы вас с ними дядюшка познакомил, ну тогда бы оно и можно… Или бы они сами пришли к вам знакомиться со всем почтением. Тогда бы вы их на чай пригласили, и все стало бы прилично. А самой, маленькая госпожа, бегать и на знакомство напрашиваться вам зазорно! Уж на что я женщина простая, а такие вещи знаю.

-- Что бы я без тебя делала, Берта! – я тут же отступила от своего желания.

-- Больно вас маменька ваша жалела и баловала, маленькая госпожа, – Берта даже немного нахмурилась и, перекрестив меня, добавила: – Как же вы дальше-то жить будете? На одно только и остается уповать: что мужа вам дядюшка постарше найдет и разумного, чтобы следил за вашим поведением и не дозволял честь свою ронять.

Дядюшка нос не казывал к нам уже третью неделю. Платье было практически дошито. В церковь мы второй раз ходили только вчера, и я совершенно не понимала, чем себя занять в ближайшие дни. Небольшие прогулки по предместью в сопровождении Берты – это, конечно, здорово, но даже рассматривать здесь было уже совершенно нечего. 

Больше всего меня угнетало отсутствие книг. Кажется, я обрадовалась бы даже любовному роману в мягкой обложке: безделье и скука наваливались на меня все сильнее. Небольшая авантюра, на которую  я подбила Берту, заключалась в следующем: мы ещё раз перетрясли мои сундуки и отобрали пару стареньких платьев из тех, что оказались мне малы. Я попросила Корину продать это добро хоть за сколько. 

Выручка была не велика, так как вещи были изрядно поношены, но денег хватило на то, чтобы купить для меня в лавке спицы и несколько мотков обычной серой пряжи: я задумала связать себе колготки. Чтобы не слишком пугать Берту нововведением, вязать я начала с носков и успела дойти только до колена, когда мы получили  новость. Этот день начался как обычно: завтрак, прогулка, сидение в комнате и вязание, обед…

Торопливый стук в дверь раздался тогда, когда мы с Бертой немножко спорили из-за длины чулка. Она утверждала, что уже хватит, а я собиралась продолжать вязку.

-- Это кто ж там так в дверь барабанит?!

-- Может быть, дядюшка приехал?

-- Нет, маленькая госпожа. Это вряд ли. Господин баронет не так стучит. Пойду-ка я гляну…

Выйти, однако, Берта не успела, так как в нашу комнату постучалась Корина и сообщила:

-- Там до вас мальчишка прибежал. Говорит: срочно. Спуститесь  к нему?

Берта торопливо встала и вышла, а я, движимая любопытством, вышла из дверей буквально через полминуты после нее. Разговор Берты и мальчишки меня поразил. Парнишка оказался сыном ее соседей, которые прислали сообщить, что муж Берты скончался.

В доме поднялась суматоха. Охнувшая Корина побежала на кухню и вернулась с Брунхильдой. Они вдвоем принялись креститься, охать и хлопотать вокруг плачущей Берты. Посланник уже давно ушёл, а шум всё ещё продолжался, перейдя на кухню. 

Немного поколебавшись, я отправилась туда. В общей суматохе никто как-то не обратил внимания на то, что баронете на кухне делать нечего.

-- Берта, успокойся…

-- Да как же я теперь жить-то буду?! За что же Господь такое испытание посылает?! – Брунхильда сочувственно пододвигала рыдающей сиделке чашку с травяным взваром и, поглаживая ее по плечу, успокаивала:

-- Смирись, дорогая. Осподь лучше знает, кому какую ношу подать.

Рядом Корина сочувственно кивала головой и незаметно вытирала редкие слезинки, которые были этаким выражением сочувствия к горю Берты. Одна я смотрела на весь этот цирк с удивлением: в отличие от женщин, «сочащихся» жалостью к «осиротевшей» сиделке, я прекрасно помнила ее рассказы о том, какой никчемушник достался ей в  мужья. Впрочем, вслух это проговаривать я благоразумно не стала.

Немного успокоившись, Берта заохала на тему похорон.

-- Мне ж бежать надо… А как же вы тут без меня?! Дядюшка ваш, ежли узнает, что я вас бросила, он ведь и огневаться может!

-- Ты ведь на похороны уйдёшь, а не на бродячих артистов смотреть, – тихонько подсказала Корина и с надеждой уставилась на меня.

-- Пойдем-ка в комнату и спокойно поговорим.

Больше всего я переживала, что у Берты не будет денег на похороны своего алкоголика. Тут я ей, к сожалению, ничем бы не смогла помочь. Однако на мой вопрос о деньгах Берта только махнула рукой и, тяжело вздыхая, сообщила:

-- Да уж теперь-то чего! Всегда у меня малая денежка припрятана была. Сейчас всю её на этого ирода опять и изведу.

-- Что ж ты так по ироду-то убиваешься? Ты осталась вдовой. Похоронишь его, больше никто с тебя деньги тянуть не будет. А уж на кусок  хлеба всегда себе заработаешь.

-- Ну а как же?.. Сколько лет с ним бок о бок прожили, дети осиротели… – эти свои «несчастья» Берта перечисляла даже как-то растерянно.

-- Дети осиротели?! Ты же говорила, что дети своими семьями живут?

-- Так и есть.

-- Чего тогда реветь и душу себе рвать? Собирайся и иди, договаривайся о похоронах. Если дядя в эти дни не приедет, так и не узнает, что ты уходила. Ну а если приедет… ну, вычтет у тебя оплату за два-три дня. Тоже ничего страшного.

-- Ой, маленькая госпожа… – она всё ещё не могла прийти в себя – Как же теперь всё будет-то?

-- Смею тебя заверить, что будет гораздо лучше.

Расстроенная Берта ушла и вернулась в дом только через три дня. На кухне немедленно собрался целый консилиум по утешению бедной вдовы. Но лично я заметила, что за эти три дня сиделка не только успокоилась по поводу и своего, и детей “сиротства”, но и, кажется, начала строить какие-то планы на будущее. Сочувствующим она охотно поведала, сколько платила за гроб, сколько за отпевание, сколько пришлось заплатить за место на кладбище, сколько чего принесли соседи на поминки…

Чтобы не смущать женщин, все это я слушала, стоя за приоткрытыми дверями кухни. Не то, чтобы меня интересовали похороны алкаша, скорее, просто я получала сведения ещё об одном местном ритуале.

Дядюшка в эти дни не приезжал, так что о самовольной отлучке Берты он так и не узнал: ни горничная, ни кухарка ничего не доложили ему  об отсутствии сиделки. 

Баронетт фон Ройтенфельд появился только через четыре дня после возвращения Берты в дом и сообщил:

-- Завтра поедем к законнику подписывать брачный контракт, а на воскресенье назначена твоя свадьба. У тебя всё готово?

-- Да, дядюшка, -- почтительно ответила я.

Спать я легла пораньше: на новый день у меня были большие планы.

С утра меня немного потряхивало от напряжения. Я прекрасно понимала, что сегодняшний день очень важен и решит многое. Сегодня у меня есть возможность хоть что-то узнать о местных законах, есть шанс посмотреть, во что именно пытается втравить меня дядюшка, и есть ли крошечная надежда вырулить хоть что-то из этой отвратительной ситуации.

Как бы ни сочувствовала мне Берта, но брать ее с собой дядя наотрез отказался:

-- Ишь, чего удумала! Разнюхать хочешь, чтобы потом сплетни разносить по соседям?! Не бабьего ума это дело – документы читать. Ступай  в комнату и жди госпожу там. 

Весь завтрак, пока он наслаждался огромной яичницей с беконом и ветчиной, а я давилась надоевшей кашей, старый мерзавец ворчал о том, что бабы совсем обнаглели и скоро почтенным господам указывать начнут.

Платье мне Берта помогла надеть, то самое, в котором меня показывали гостям. Кроме свадебного, это был единственный мой приличный туалет и потому есть я старалась очень аккуратно: закапаю одежду, вообще не в чем пойти будет. Дядюшка же, напротив, глотал еду большими кусками и явно торопился. Когда он встал из-за стола, у меня в тарелке осталось еще больше половины. Но ждать он отказался:

-- Там серьезные господа соберутся, так что вставай и поехали. Не умрешь с голоду до обеда. Мне и так твоё содержание слишком дорого обходится! Если бы не моё доброе сердце, я бы в такие расходы и не входил!

– Да, дядюшка. Спасибо, дядюшка…

С моей точки зрения, дно было достигнуто: дядюшка попрекал меня куском хлеба, хотя я была уверена, что он нехило погрел руки на наследстве Эльзы. Ну, не тот он человек, чтобы хлопотать просто по доброте сердечной. Но сегодня у меня есть шанс узнать хоть что-то о моих финансовых делах, так что я стояла, потупившись в пол, и со всем соглашалась.

В конторе уже нас ждали оба свидетеля и господин фон Гольц. Контора законника, кстати, производила весьма хорошее впечатление: чистые окна, в зале ожидания для посетителей удобные стулья и даже ковер на полу, пусть и слегка потёртый. Пожилой секретарь проводил нас в кабинет, который, так же как и приемная, был обставлен добротной мебелью. Приличное заведение, а не шарашкина контора какая-нибудь.

Законник, грузноватый и медлительный господин лет сорока с небольшой плешью и чуть сонными глазами, предложил нам присаживаться. Во время взаимных приветствий дядюшка называл его мэтром Берхартом или просто “дорогим мэтром”.

Кресла возле стола заняли дядюшка и господин фон Гольц. Мне же и свидетелям достались стулья возле двери. Мэтр Берхарт выложил перед опекунами по стопке исписанных листов и, скучливо вертя  в пальцах ручку с медным пером, подсказал:

-- Проверьте документы, почтенные господа, и если все вас устроит, вы поставите там подписи. Затем, в знак того, что сделка происходила на их глазах совершенно добровольно, должны будут расписаться свидетели. А после них юная госпожа фон Зальц также должна будет поставить подпись, – и во  всеуслышание сообщил: – Подпись юного барона Эрика фон Герберта на документах уже присутствует. Поставлена вчера в присутствии надежных свидетелей.

Вообще-то я рассчитывала, что сегодня  увижу своего жениха. То, что нам так и не дали встретиться до свадьбы, даже на подписании брачного контракта, наводила на совсем уж грустные мысли. Я про себя вздохнула, сжала покрепче кулаки и приготовилась к скандалу.

Господин Гольц скучливо перебирал листы: явно уже знал содержимое. Дядюшка читал медленно, внимательно и долго, но наконец, поставил подпись  в указанном законником месте. Следом расписались свидетели, подтверждая, что все происходит законно и добровольно. Настал мой черёд.

-- Эльза, иди, распишись, – поманил меня пальцем дядя.

Я подошла к столу, взяла стопку бумаг, лежащую перед ним, и вернулась  к выходу из кабинета на свой стул. Дядя полыхнул мгновенно:

-- Да что ты себе позволяешь! Где это видано, чтобы приличная девица документы читала?! – почти жалобно он обратился к свидетелям и, отвечая на заметное неудовольствие фон Гольца, торопливо пробормотал: -- Сейчас-сейчас, дорогой друг, она немедленно всё подпишет!

-- Не подпишу до тех пор, пока не прочитаю, – спокойно ответила я, хотя внутри меня всё дрожало  от нервного напряжения, как натянутая струна.

Дядя огневался и, встав с кресла, поспешил ко мне, замахиваясь тростью. Я подскочила со стула в угол, отгородилась от него бумагами и сделала вид, что сейчас разорву эту стопку. Дядюшка застыл, да и свидетели этой сцены, похоже, испытывали сильную растерянность. Возникла пауза, которой я немедленно воспользовалась:

-- Прежде чем что-либо подписать, я прочитаю это. Если вы хотите публичный скандал, дядя, вы его получите. Что вы мне там говорили насчёт монастыря? Пожалуй, я склонна рассмотреть и это предложение. Только учтите, что в таком случае вам не поможет дружба с господином де Гольцем: вам придётся официально отчитаться обо всех моих наследственных делах. Я, дорогой дядюшка, слабо верю, что матерь наша Святая Церковь, что-нибудь упустит в перечне моего наследства, – говорила я нарочито громко, так, чтобы слова мои были слышны всем присутствующим. 

К этому моменту я готовилась давно, так как понимала, что дядюшка не просто мутит с наследством, как опекун, но собирается замести следы своего жульничества этим самым браком. По сути, ему моя свадьба нужна значительно больше, чем мне.

Ситуация была максимально скандальная, и багровый дядя, сипло хватающий ртом воздух и держащийся за сердце, кажется, вовсе и не притворялся. Оба свидетеля стояли столбами возле стола, но при этом на лицах их не было никакого уныния, а цвело нездоровое любопытство и интерес к скандалу. Они переглядывались между собой и тут же снова переводили взгляд на нас, боясь упустить даже мельчайшую деталь конфликта. 

Опекун моего мужа был лишь чуть менее багровым, чем дядюшка, и точно также сипел, хватаясь за сердце и жалуясь сонному законнику:

-- Мыслимое ли дело?! Да в моё время за такое не то что в монастырь! Плетьми бы на площади посекли! А сейчас что же?! Никакой управы?!

Законник, с вялым любопытством наблюдающий этот зверинец, несколько нудновато произнес:

-- А что такого страшного случится, господа, если девица прочитает документы? Все законы и условия сторон соблюдены, приданое юной баронетты четко расписано, подпись ее будущего супруга уже стоит… Так пусть молодая госпожа прочитает и убедится, что всё в порядке.

Слегка успокоенный словами законника дядя начал было вспоминать о моей неблагодарности и обещать мне всевозможные кары, но я перебила его одной фразой:

-- Чем дольше я не возьмусь за чтение, тем дольше мы ничего не подпишем.

Тут законник позвонил в колокольчик и приказал заглянувшему секретарю:

-- Принесите нам по бокалу вина, Форенц.

Свидетели подтащили стулья к столу и принялись “успокаивать” себе нервы вином, недовольно косясь на меня. А я углубилась в документы.

Ничего особо хорошего в бумагах я не вычитала. Зовут меня Эльза Мария Анна фон Зальц и мне полных пятнадцать лет. Приданое за мной было обозначено достаточно нищенское: тот самый дом, где я сейчас живу, некоторое количество мебели, ровно то, которое находилось сейчас в доме. И скромный список одежды, большая часть которой лежала у меня в сундуке. Не хватало только какой-то шали.

Зато к бумагам прилагался прелестный документ, регулирующий долю Гельмуту фон Ройтенфельда, выделенную из моего наследства в благодарность за опеку и проведенную брачную сделку. На мой взгляд, доля эта была неприлично велика: загородное поместье семьи фон Зальц. Особо интересно было то, что никаких уточнений о размерах поместья, о землях, доме  или мебели записано не было.

Я внимательно посмотрела на дядюшку, ухмыльнулась и спросила:

-- А может, мне всё же стоит отправиться в монастырь? Что скажете, дядюшка?

Серьёзного страха сейчас я не испытывала: понимала, что или я получу что-то бонусом, или же дядюшке придётся отдать в качестве вклада в монастырь всё, что я унаследовала. Пусть я и не была спецом в истории, но прекрасно понимала: любой монастырь – только часть церковной системы, и потому проверять достоверность документов и размеры моего наследства будут вполне себе нормальные местные юристы.

Сонный законник стал менее сонным и несколько нервно попросил и свидетелей, и брюзжащего себе под нос господина фон Гольца подождать в приемной. А дальше началась вполне себе вменяемая торговля. 

Периодически дядюшка орал, топал ногами и брызгал слюной. Но господин Берхарт утихомиривал его гнев буквально одной фразой и продолжал разворачивать передо мной дополнительные документы, объясняющие мне, что именно я получила в наследство. 

Обнадёживающих сведений в этих бумагах я не нашла. По этим бумагам выходило: поместье в долгах, и единственное, что могло спасти  земли от передачи в казну – та самая роща, которая якобы была подарена дядюшке моей матерью незадолго до смерти. Возможно, если бы я покопалась подольше, то смогла бы доказать или факт подделки её подписи, или еще что-нибудь похожее. 

Проблема была в том, что я женщина и совсем молода. Скорее всего, в этом мире никто  не станет со мною разговаривать серьёзно, а найти мужчину, которому я смогу доверять и который возьмётся защищать мои интересы, просто нереально. Такому нужно платить, а денег у меня нет.

Дядюшка даже рыдал крокодильими слезами  и бил себя в грудь, проклиная мою жадность и глупость. Но к тому, что уже было записано в списке приданого, добавились шесть женских платьев и десять отрезов ткани по двадцать пять локтей каждый, некоторое количество белья и обуви,  часть мебели и сервиз. А также восемьдесят пять золотых монет, которые любящий дядюшка побожился выдать мне прямо по приезду домой.

Память  у старого сквалыги была настолько хорошая, что он не просто подробно перечислил украденные у Эльзы одёжки, но и сообщил такие детали, как: «золотая вышивка по красному ангальтскому бархату», «иберийский шелк синего цвета», «туфли с медными пряжками, отделанными бирюзой». Думаю, одежды у девушки было больше, но это все, что я смогла вырвать, намекая на цвета и вышивки. Не могла же я сознаться, что не знаю, о чём спросить. Диалог строился так:

– А где моё синее платье? Где то, что с вышивкой?! Где остальная одежда, купленная мне маменькой? А туфли и сапоги?!

– Признаться, я плохо помню этот твой туалет. Синий? – дядя морщит лоб и неохотно уточняет: – Из иберийского шелка? Да-да, что-то такое вспоминаю… Я тогда еще сестре выговаривал за мотовство и расточительность! Но не думаешь ли ты, что я оставил это платье себе?! Скорее всего, прислуга просто забыла его положить! А ты за мою доброту и мягкосердечие позоришь меня из-за тряпок!

– А еще прислуга  забыла положить белье и обувь. И, кстати уж, где моё платье с вышивкой?!

– Я прикажу прислуге обыскать весь дом и найти твои тряпки! С золотой вышивкой тоже не положили в сундук? Ох уж эти разгильдяи! За всем нужно следить лично, никому ничего нельзя поручить! – жаловался он законнику. – Я примерно накажу горничных, которые собирали её одежду, обещаю.

– А сервиз, дядюшка? Мамин любимый сервиз? Пусть его тоже поищут…

Дядя сдавал позиции медленно и неохотно, но список моей одежды и вещей пополнялся.

Самым печальным во всём этом концерте оказалось финансовое состояние моего будущего мужа. К этому юному господину прилагалось три костюма, две пары туфель и одни сапоги, некоторое количество нательного белья, щенок по кличке Арт и сто золотых.  Ни домов, ни земель у барона Эрика Марии Эмануэля фон Герберта не было.

Зато я выяснила, что упомянутому Эрику всего шестнадцать лет и он ровно на год старше меня.  Как этот юный господин додумался подписать такой брачный контракт, чем именно ему выкрутили руки, чтобы принудить, я даже представить не могла. Но, поняв, что мы с будущим мужем нищие, я потребовала в кабинет господина фон Гольца и заявила ему: если с их стороны в условия брачного контракта не будет включён лизенс на мое имя, то подписывать документы я отказываюсь.

Снова был большой скандал и шум. Трясущийся от раздражения господин фон Гольц орал на моего дядю и грозил найти невесту поумнее. На что озверевший дядя ответил:

-- Ищите, любезный фон Гольц, ищите! Разве что какая горожанка согласится. А ваш барон, как восемнадцати лет достигнет, так и отправится с жалобой на поругание его титула за брак с нетитулованной. Что вы тогда суду ответите, почтенный фон Гольц?!

Не знаю, сколько обещали законнику за эти бумаги, но если бы не он, рано или поздно в кабинете произошла бы полноценная драка. Господа опекуны, пыхтя, наскакивали друг на друга, как бойцовые петухи, и даже начали толкать один другого. 

Однако господин Берхарт, сбросив свою сонливость, весьма умело успокаивал разбушевавшихся сквалыг. Он же уговорил господина фон Гольца послать экипаж за юным бароном, так как договоры потребовалось переписать чуть ли не наполовину. И он же приказал подать дополнительную бутылку какого-то особого кларета, чтобы скрасить всем ожидание.

Обстановка в кабинете была весьма напряженная, но до приезда юного барона, моего будущего мужа, все ещё как-то держались, попивая по углам комнаты тяжелый и сладкий напиток. Господин Берхарт даже мне налил в бокал около ста грамм со словами:

-- Нам всем нужно успокоить нервы, баронетта фон Зальц. Думаю, вам не повредит маленький глоточек, – любезно сказал он. 

Мне показалось, что из-за скандала законник  стал относиться ко мне с некоторым уважением. Всё же не каждый день он видит, как малолетние девицы выгрызают у опекунов своё имущество. В кабинете все молчали. Только господа свидетели сидели в углу и оживленно шептались, очевидно, обсуждая скандальную сделку. Прошло не меньше часа, когда в дверь тихонько постучал секретарь и доложил:

-- Барон Эрик фон Герберт прибыл, господин Берхарт, – он пошире распахнул дверь и отошел в сторону, пропуская вперед юного барона.

-- Ой, мамочки! – это все, что я могла сказать, увидев собственного будущего мужа.