Брак по-тиквийски 7. Жизнь после смерти

Адский дождь лил всю ночь. Небеса словно разверзлись, и с них колотили молнии и хлестали холодные струи, сливающиеся в водопад. В такую погоду не то что хозяин питомца на улицу не выпустит… Ни один разумный человек не выйдет под такой ливень и порывы ветра, даже если кажется, что положено. Тильгримский патруль спрятался в придорожное кафе и грелся чаем. А смысл вылезать и куда-то ехать? За стеной дождя не видно машину, стоящую под окнами; что в таком разе патруль сможет углядеть на дороге? Несерьезно. Все равно преступники в такую лютую непогоду под крышами сидят, они ж тоже люди.

Только под утро начало утихать. Потоки воды превратились в струи, те распались на капли – пока еще тяжелые и откровенно ледяные, но все же не море, льющееся сверху. Младший командир Рикер осторожно приоткрыл дверь кафе и высунул голову за порог. По макушке зашлепали капли, стекая на лицо. Патрульный джип, чисто вымытый естественным образом, стоял в огромной луже. Рикер вздохнул и обернулся к подчиненным, стирая воду с лица пятерней:

– Поехали. И так уж засиделись, начальство по головке не погладит.

Охая и стеная, безопасники поднялись из-за стола, застегивая форменные куртки и проверяя оружие. Рикер подошел к стойке, протянул расчетную карточку. Сонный толстяк поднес считыватель, поблагодарил.

Завести джип поручили самому невезучему – выбранному жребием. С жалобным видом парень, загребая воду ботинками, добрался до транспортного средства, открыл его и подогнал к ожидающим на крыльце товарищам, не желающим мочить ноги. Все загрузились, машина тронулась, расплескивая лужи. Трасса была пустой от горизонта до горизонта, лишь серое небо сверху да темный асфальт под колесами. Тучи понемногу светлели, но расходиться не спешили. Рикер задремал на заднем сиденье под шум дождя и шин.

Из полусна его выдрал возглас младшего коллеги Пинта:

– Зохен! Там дым!

Рикер протер глаза. Какой дым, откуда? Возгорание в такую-то мокроту? Он посмотрел, куда показывал Пинт. И впрямь, из низины за резким поворотом дороги валил жирный черный дым, какой бывает, когда горят покрышки. Рикер опустил стекло, в салон ворвался влажный воздух, несший с собой характерный запах резиновой гари.

– Вот же зохен, – пробурчал он. – Выходим.

Выходить никому не хотелось, но надо. Ясно ведь, что ЧП. Для собственного удовольствия никто не будет жечь резину под мерзким дождем.

В этом месте трасса шла по насыпи. Что слева, что справа – крутой склон. Рикер подошел к краю насыпи, ежась от промозглости и морщась от резиновой вони. Так и есть, внизу догорала разбитая машина. Ну, как догорала – дождь залил очаг, не дал разгореться пожару в полную силу. Скелет автомобиля уцелел, было похоже, что и внутренность частично сохранилась. Только стекла полопались, да покрышки дымили нещадно. Рикер пригляделся: кажется, внедорожник, чуть ли не такой же, на котором приехали патрульные.

Пинт, спустившийся вниз, чтобы осмотреть автомобиль, крикнул:

– Номер виден! С20-Х48.

– Пробейте, – поручил Рикер другому сотруднику.

И снова вздохнул. Хочешь – не хочешь, нужно лезть вниз по мокрой горке. А потом, что еще печальнее, предстоит взбираться по ней же обратно.

– Тачка не из городских гаражей, – доложил сотрудник. – Номер службы охраны безопасности Ноккэма.

Неспроста силуэт авто показался знакомым.

– Звоните им.

Скользя, Рикер преодолел путь к останкам машины. Пинт, фотографируя ее со всех сторон, кивнул старшему коллеге на искореженную кабину:

– Там труп застрял. Только не знаю, как добраться. – Рядом с пожарищем все еще было горячо, разлились дымящие резиновые лужи.

– Точно труп? Не живой?

Едва вымолвив, Рикер и сам понял, что вопрос дурацкий. Конечно, труп. Кабина всмятку, да еще огонь поработал. Никаких шансов.

– Звоните пожарным, – распорядился младший командир. – Я вызываю следаков.

Следственная группа прибыла к полудню: путь из Тильгрима неблизкий. Ее лишь ненамного опередили пожарные, они еще не успели уехать. На обочине стало многолюдно: патрульный джип, фургон следователей и пожарная машина; пожарные сматывали шланги, нецензурно удивляясь, как что-то могло загореться в такой ливень. Сейчас дождь совсем утих, перейдя в висящую в воздухе мелкую морось, но было очень мокро.

Старший командир Ортнер внимательно осмотрел дорогу. Вираж тот еще. Наверняка водитель не смог вырулить. Ночью плохая видимость, в дождь еще хуже, хоть дюжину фар включай – не поможет. А сцепление с мокрым асфальтом никакое. И чего несчастному вздумалось в этакую непогоду куда-то ехать? К сожалению, все возможные следы смыло: на трассе – дождем, внизу – пожарной пеной. Точную траекторию не установить – на какой скорости ехал автомобиль, где начал тормозить, в каком месте его снесло с дороги, как на грех, не огороженной. Остаются лишь предположения.

– Господин Ортнер! – позвал снизу эксперт Гьюл.

Что-то в его голосе показалось настораживающим. Ортнер посмотрел на Гьюла с обочины. Непроницаемое лицо опытного безопасника. Но Ортнер, не менее опытный, умел читать и по таким. Гьюл обнаружил нечто. Нечто очень нехорошее.

С сожалением скинув мешающий плащ, Ортнер стал спускаться, опираясь на руку патрульного, не успевшего сделать вид, что он занят чем-то другим.

– Господин Ортнер, – прошептал стажер, указывая на кабину. Глаза большие-большие, а в них шок. – Там женщина. Три-четыре дюжины весен, – продемонстрировал он профессионализм, невзирая на подавленное состояние. – Точнее не определить: труп обгорел.

Сердце сжалось. Гибель мужчины вызывает грусть, но гибель женщины – пятидесятикратную печаль. Или во сколько там раз их меньше? Господин Ильтен упоминал однажды, но Ортнер забыл. Лучше и не знать, чтоб не расстраиваться. Три-четыре дюжины весен – значит, могла бы еще нескольких детей родить до климакса, а теперь – всё.

Пожарные возились с резаком – необходимо было разрезать кабину, чтобы вытащить тело. Гьюл, стоящий рядом с ними, посмотрел на начальника, и в его взгляде Ортнер прочел: дурные новости не закончились. Он деликатно отстранил плечистого пожарного и заглянул внутрь.

– Зохен!

– По-моему, она непохожа на зохена, – буркнул пожарный. – Красивая баба была, не глядите, что лицо попорчено.

Глубокая царапина от виска и через весь лоб, запекшаяся черная кровь, сморщившаяся от пламени кожа на левой щеке…

– Вы тоже узнали, да? – почти неслышно спросил Гьюл.

Ортнер вздохнул и молча кивнул. Не есть нам больше варенья, подумалось почему-то. Вот я кретин, выругал он сам себя, неужели мне больше не о чем жалеть? Деревяха стоеросовая, как она сказала бы. Но нет, это просто защитная реакция нервной системы. Думать о несущественном, крутить в мозгу глупости, чтобы сердце не отказало от перегрузки.

– Что мы ее мужу скажем? – проговорил Гьюл. Эксперт, кажется, тоже в эмоциональном ступоре.

Ортнер взял себя в руки. Он же не впечатлительный родственник, он – руководитель следственной группы. Его задача – установить, почему и как случилось то, что случилось, и сообщить свои выводы в подходящих формулировках.

– Скажем, что не справилась с управлением.

Чтобы она да с управлением не справилась? Зохенский бред. Поверит ли муж? Он ее хорошо знает, но в достаточной ли степени, чтобы адекватно оценивать ее мастерство вождения? Ортнер-то помнил, что она творила в лесу, лавируя между деревьями и оврагами, когда ловили неудачника, укравшего ребенка в Тильгриме. Он, Ортнер, вообще не предполагал, что автомобиль может там ехать. И этот урод не ожидал. Думал, что на велосипеде легко уйдет от пеших преследователей, а вот как бы не так.

Он напишет в заключении, что она не сумела удержать машину на дороге. А потом не смогла выбраться. Тоже бред. Кто другой, может, и усомнится, но экспертам ясно, что труп не зажат. Она непременно выбралась бы: заклинила дверь – разбила бы окно, застряла одежда – разорвала бы ее к зохенам. Потеряла голову от страха? Нет, не про нее.

– Вы думаете о том же, что и я, господин Ортнер?

– Смотря о чем вы думаете, господин Гьюл.

– О том, что не стоит знать мужу.

Лицо спокойное и решительное, руки сжимают подплавленную оплетку руля. Она направила машину именно туда, куда хотела. Дюжина зохенов!

– Я не понимаю одного: почему? зачем?

Стажер стоял в сторонке, сверля начальство преданными глазами. Заметив, что старший командир обратил на него внимание, выпалил:

– Я звоню-звоню, а господин Ильтен не отвечает! – Чувствовалось: стажер рад, что ему не доведется сообщить мужу о смерти жены, но какое-то неизвестное пока обстоятельство мешает ему испытать радость в полной мере.

– И что же вы намерены в этой связи предпринять? – осведомился Ортнер.

– Я уже, господин Ортнер! Я позвонил в городское управление службы охраны безопасности Ноккэма. И высший командир Руани объяснил, что господин Ильтен никак не может подойти к телефону.

– По какой причине? – Начальник превозмог желание тряхануть подчиненного за шейный платок.

– А он тоже, господин Ортнер! Вчера вечером господин Ильтен умер в больнице.

– Небесные силы, – пробормотал Ортнер.

– Они самые, – меланхолично подтвердил Гьюл.

Картинка сложилась. Вот он, мотив. Ортнер слышал от коллег с Т4, что в некоторых уголках Вселенной для вдовы считается приличным совершить ритуальное самоубийство, дабы воссоединиться с супругом в посмертии. Для ребят это настоящая головная боль: на Т4 довольно много женщин из такого мира, они привычны к снегу, вот и выдают их замуж на снежную планету. А потом служба охраны безопасности вынуждена мониторить смерти женатых мужчин, чтобы вовремя вмешаться и не дать женщине осуществить этот проклятый ритуал. Должно быть, госпожа Ильтен оттуда же, в своих рассказах она неоднократно упоминала снег. И поговорки у нее про снег были. «Зимой снега не допросишься», – говорила она про жадного соседа. А когда безопасники приезжали к ней неожиданно, выговаривала им: «Как снег на голову!» Ортнер загрустил.

– Невозможно себе представить, – проговорил Гьюл, глядя, как подчиненные упаковывают тело в мешок. – Она же так любила жизнь. И вокруг нее жизнь кипела.

Помолчал и заключил:

– Теперь все будет не так.

Гьюл порой завидовал ее мужу. Поразительная женщина, не падающая в обморок при виде чужих трупов и способная надавать по морде грабителям и убийцам. Жаль, что она была не его женой, и не только поэтому. Она создавала вокруг себя атмосферу праздника на грани с шабашем. Шашлыки и блины, веселые посиделки с байками об охоте и работе, чай с вареньем… Все это уже в прошлом.

Ортнер вытер капли с лица. То ли пот, то ли морось. Наверное.

– У них младшая дочь осталась незамужняя, – вспомнил он.

Не совсем та девочка, к которой он искренне хотел бы посвататься, чересчур энергичная, как заводная игрушка. А может, надо было отбросить сомнения и поговорить с ее отцом. Как всегда, дождался, когда стало поздно. Сироту отдадут замуж через Брачную Компанию – и, конечно, не ему.

«Я, Рино Ильтен, находясь в здравом рассудке и твердой памяти, в отсутствие всякого принуждения, доброй волей заявляю, что в случае моей смерти или утраты дееспособности назначаю опекуном Аннет Ильтен, моей дочери, Эрвина Маэдо».

Высший командир Тегер Руани перечитал документ еще раз и затосковал. По всему выходит, что именно ему предстоит передать печальное известие генеральному командиру Маэдо. И именно на его головушку генеральный командир сольет свое недовольство. Не уберегли! Не предусмотрели!

Аннет Ильтен сидела за его столом. Пока он отвлекся, сумела включить его ноутбук – как пароль-то подобрала, хакерша малолетняя? – и уже играла в какую-то азартную игру. Черные волосы колечками собраны на затылке в короткий хвост, черные озорные глаза так и бегают вдоль экрана. Непохоже, чтобы дитя убивалось по родителям. Не понимает? Да не так уж мала деточка, еще немного – и можно замуж выдавать.

– Кыш, – сказал он. – В кресло!

Девочка не стала спорить. Встала из-за стола, обошла его, чтобы сесть в кресло для посетителей. Внезапно обернулась, показала язык и сцапала ноутбук. Ну и ладно, все равно работать невозможно. Руани открыл ящик стола, где лежала заветная фляжка. Выпить или не выпить? Вроде при ребенке неудобно. Он покосился на девочку. Та, забравшись в кресло с ногами и устроив ноутбук на подлокотнике, увлеченно тыкала в кнопки.

Все пошло наперекосяк со вчерашнего вечера. С того самого момента, как в кабинет начальника городского управления службы охраны безопасности влетела госпожа Ильтен, таща за руку свою дочь. Поначалу Руани непрозорливо обрадовался. Госпожа Ильтен нравилась ему, а еще больше нравилось, что она явилась практически вовремя: он как раз хотел обсудить ее роль в очередной операции. В городе засекли женщину, крадущую дорогие вещи из магазинов-автоматов. Засекли по показаниям случайных свидетелей: от камер она ловко прикрывалась. Как у нее получалось обманывать автоматы, пока не разобрались, но преступление следовало поскорее пресечь, а для этого задержать воровку и предъявить доказательства. Тут-то госпожа Ильтен пришлась бы очень кстати: ведь вещи женщина прятала под платье, и никто из мужчин не взялся бы обыскивать чужую жену.

Но госпожа Ильтен не стала говорить об операции. Она вывела девочку на середину кабинета, поставила рядом с ней объемистый баул и кинула на стол тонкую желтую папку.

– Я прошу вас, господин Руани, передать господину Маэдо по своим каналам, что у него есть дочь. Пусть заберет ее и позаботится о ее счастье. А если он этого не сделает, – лицо ее, и до того не слишком приветливое, стало вовсе каменным, – я его прокляну, хоть бы и с того света.

Руани еще подумал, что про тот свет она ради красного словца завернула. Эх…

Не успел он ничего вымолвить, как она, взмахнув полами плаща, испарилась. Только дверь запоздало хлопнула.

– И что мне с этим делать? – растерянно проговорил он.

– Мама же сказала, – немедленно ответил звонкий голосочек, хотя вопрос был риторическим. – Вы не слушали, что ли?

Зохен! Он помотал головой и открыл папку. Всего два листа: справка о рождении девочки и доверенность на опекунство. Как-то неожиданно. Нет, то, что у господина Маэдо есть дочь, было очевидно для Тегера Руани давным-давно. Достаточно взглянуть на малышку, чтобы приметить сходство. Но до сей поры Ильтены придерживались официальной версии, что бывший любовник ни при чем. С чего такой крутой разворот? Господин Ильтен понял, что девчонку с таким характером не пристроить замуж выгодно?

Он еще раз перечитал доверенность и внезапно покрылся потом. «В случае моей смерти или утраты дееспособности»…

Он вызвал помощника:

– Проверьте статус господина Ильтена.

Старший командир Салве бросил удивленный взгляд: мол, неужели начальник сомневается в благонадежности господина Ильтена? Но приказ выполнил, и удивление ушло.

– Господин Рино Ильтен мертв, господин Руани. Сегодня, три часа назад. Острая сердечная недостаточность.

– Дюжина зохенов! А где госпожа Ильтен?

– Так она совсем недавно у вас была, – резонно заметил помощник.

Да, но где она сейчас? Руани рывком распахнул дверь и совсем не командирским аллюром порысил по коридору, расспрашивая всех встречных сотрудников. Кто пожимал плечами, кто кивал и показывал в сторону выхода. Вылетев на крыльцо, он затряс постового:

– Куда она?..

Тот волшебным образом понял, кто – она.

– Госпожа Ильтен? Села в машину, господин Руани, и уехала.

Зохен, зачем она уехала? Лучше всего для нее было бы остаться под покровительством службы охраны безопасности. Он, Руани, устроил бы все наилучшим образом. Проконсультировался бы с Брачной Компанией, куда ее разумно препроводить: везти ли к диспетчеру для нового освидетельствования, или он решит вопрос дистанционно. А она бы провела время до принятия решения в комфорте и покое… Н-да, комфорт и покой – не для нее.

Надо найти ее, пока она не натворила каких-нибудь безумств или, чего доброго, не попала в беду. Темнеет, ночь на носу.

– На какой машине она уехала? – обратился он к постовому.

– Так вот здесь служебный внедорожник торчал, его и взяла, господин Руани.

Руани посмотрел на место, где обычно стоял дежурный автомобиль. Автомобиля не было, только асфальт по контуру чуть менее мокрый.

– Почему вы ей разрешили?

– Н-но, господин Руани, – постовой аж попятился, уловив, что начальство сердится, – она ведь не спрашивала разрешения. Села, завела и уехала. Я так понял, что по вашему поручению.

Руани заскрипел зубами.

– Номер автомобиля?

– С20-Х48.

– Зовите офицера, пусть объявит в розыск.

Он вернулся в кабинет. Девочка с интересом рылась в ящиках его стола.

– А это что? – Она продемонстрировала фляжку с коньяком.

– Вещественное доказательство!

Он выдрал драгоценную емкость из ее лапок и засунул обратно в ящик. Зохен знает что!

Девочка выглядела как-то по-другому. Ага, натянула мохнатую зеленую кофту. И впрямь похолодало, дождь за окном барабанил все сильнее. А откуда у нее кофта? Ну да, баул. Он был раскрыт, и из него торчала банковская упаковка купюр. Руани не удержался: нагнулся, вытащил… Ого, там не одна пачка! Пять, десять… тридцать тысяч единиц.

– Это мое! – заявила малявка.

– Конечно.

Он положил пачку на место. У него и в мыслях не было отжимать деньги у девочки, он же не преступник, а наоборот. Но та смотрела на него с подозрением, и он, застегнув баул на молнию, отошел от него на пару шагов.

Тридцать тысяч единиц. Столько стоит девочка, столько дает за ее рождение государство. Господин Ильтен получил пособие за дочь, которая не его, а теперь, стало быть, передает по адресу. В принципе, правильно. Руани на его месте поступил бы так же. Или нет? Пожалуй, он все-таки сообщил бы отцу о дочери сразу. Или не сообщил бы? Зохен! Вот сейчас он должен это сделать, но почему-то не решается. Завтра, постановил Руани. Не в ночи же письмо сочинять.

А ливень разыгрался. Вести куда-то девочку по такой погоде – рисковать ее здоровьем. Мохнатая кофта промокнет в момент. И ноги… Открытые сандалии с ажурными носочками – не для дождя.

– Ильтен, вам придется провести ночь здесь, – неловко сказал Руани. – Но кровати у нас только в камерах для задержанных…

– Здорово! – воодушевилась малютка. Перспектива заночевать в камере вовсе не испугала и не смутила ее. – Всегда мечтала попасть в тюрьму. Но так, чтобы не надо было совершать правонарушений, это нехорошо. – С этим Руани был от всей души согласен. – Ну, ведите меня в камеру! А то я уже спать хочу. – Она зевнула. – И сумку мою не забудьте.

Ночь прошла, как на иголках. Уезжать домой высший командир не стал: и из-за стихии, и оттого, что боялся оставлять девочку без пригляда, мало ли что она под замком. И еще потому, что хотел держать ситуацию под контролем. Несколько раз он требовал доклада о розыске служебного автомобиля. Судя по данным городских камер, он двигался в восточном направлении, а дальше следы терялись. Куда госпожа Ильтен могла отправиться? Руани позвонил коллегам в Тильгрим, связь была никудышная, что-то трещало, периодически голос собеседника пропадал. Нет, госпожа Ильтен в Тильгриме не появлялась. В Риаведи? Да кто ж ее знает… Почему же нет камер, господин Руани? Разумеется, есть! И на трассе, и у поворота на Риаведи. Только что за видимость ночью и в жуткий ливень? Камеры, можно считать, слепы. Патруль? Вы в своем уме, господин Руани? В районе шторм, в небе дыра, и из нее льется море. Смотрите метеорологический сайт, ваш Ноккэм тоже краем должно задеть. Ах, у вас непогода? Так представьте, что у нас. Связи с патрульными нет, рации не работают из-за грозы, мобильники не ловят – видимо, где-то ретранслятор повредило. Вас по проводу и то еле слышно, господин Руани. Дождитесь, когда развиднеется, тогда и будете искать свою машинку. И госпожу Ильтен заодно. Наверняка она в ней.

Самым разумным было бы лечь спать. Но какой может быть сон, когда не находишь себе места от беспокойства? На дороге шторм, и посреди него – госпожа Ильтен, потерявшая мужа, в расстроенных чувствах. Наверное, не стоит уже звать ее госпожой Ильтен, но как звать – непонятно, а как-то ведь надо.

Руани позвонил в Центральный Гараж. Да, в машине есть их чип, и они могут отследить маршрут. Нет, сейчас локализовать невозможно. Въехала в зону грозы, маячок не откликается. Такое бывает, господин Руани. Гроза утихнет, связь восстановится…

Он открыл метеорологический сайт и следил за движением грозового фронта, опустошая одну чашку кофе за другой. Наконец гроза закончилась, хотя дождь не перестал. Из гаража сообщили, что пришли сигналы от двух машин, стоящих на дороге, пережидая буйство стихии, но с интересующим господина Руани автомобилем связаться не удалось.

Похоже, он все-таки задремал – прямо за столом, с телефоном в руке. Внезапная резкая трель звонка заставила его вздрогнуть и открыть глаза.

– Городское управление Ноккэма? – осведомился молодой голос. – Это патруль из Тильгрима. У нас тут ваш джип С20-Х48. Трасса Ноккэм – Тильгрим, двести сорок первый лонг.

Остатки сна слетели.

– С ним все в порядке?

Молодой патрульный кашлянул.

– Боюсь, что нет, господин Руани. Машина упала с обрыва, разбилась и обгорела. Судя по всему, ремонту не подлежит.

Руани похолодел.

– В ней кто-нибудь был?

– Не знаю, господин Руани. Еще не осмотрели. Скорее да, чем нет: не сама же она свалилась, кто-то был за рулем. – Патрульный проявил логику, редко свойственную молодым безопасникам: видать, далеко пойдет. – Скоро следаки приедут, разберутся.

А потом позвонил старший командир Ортнер. И подтвердил худшие опасения.

Руани все-таки приложился к фляжке. Пережить такое известие после бессонной ночи да на трезвую голову – чересчур тяжкое испытание. Ну почему я не остановил ее, терзал он себя. Почему не предугадал? Я же знал, что от нее можно ожидать чего угодно. В том числе того, что она помчится куда глаза глядят, не разбирая дороги. Машину занесет на мокром асфальте, она потеряет управление… Зохен, почему я дал ей уехать? Не знал, не имел всей необходимой информации? Должен был почувствовать. Все это жалкие отмазки, а ему теперь жить с пониманием, что он мог остановить ее и не сделал этого.

А мог ли? Что ему следовало предпринять? Схватить ее за руки и никуда не пустить? Она бы пнула его и вырвалась. Заслонить дверь собой? Оттолкнула бы. Позвать группу захвата, скрутить ее, надеть наручники и запереть в камеру? Может, и прокатило бы, но не факт, что подчиненные выполнили бы такой приказ. Разве можно обращаться с приличной женщиной подобным образом? И деваться некуда, даже если знать, что по-иному ее не удержать.

Кстати, о камере. Там же девочка! Руани кликнул пришедшего на службу помощника, велел умыть и накормить ребенка, а если дитя захочет – вывести на прогулку во внутренний дворик. Вспомнив об Аннет Ильтен, Руани вспомнил и о том, что собирался написать генеральному командиру Маэдо. Сейчас этого хотелось еще меньше. Но есть такое слово – надо.

– Эрвин, – проворковала жена, подавая ему горячий бутерброд, – возвращайся сегодня пораньше, пожалуйста. Нельзя же столько работать!

Он вздохнул, принимая из ее рук тарелку с бутербродом и чашку с кофе. Ну зачем ему приходить домой пораньше? Чтобы слушать весь вечер трескотню про наряды и сериалы? Им банально не о чем говорить. Ему неинтересно то, что она считает важным, а она не понимает того, чем он живет. Нельзя столько работать? Еще как можно! Только работа и имеет смысл.

– Не забудь пообедать, Эрвин. – Фел сунула ему контейнер с едой. – Если будешь нерегулярно питаться, может начаться гастрит.

Ожирение ему грозит с таким питанием, а не гастрит. И без того уже пузо за ремень вываливается. Где они, те времена, когда он бегал с пистолетом по городским помойкам и лазал по мокрым парковым зарослям? Молодой и стройный, только-только пришедший в службу охраны безопасности…

– Обязательно надень теплый пиджак, милый. – Она буквально впихнула его руки в рукава. – По утрам холодно. И постарайся не наступать в лужи, хорошо?

Он мысленно взвыл. Возможно, если бы у них были дети, жена обратила бы на них свою заботу, и она перестала бы быть столь удушающей. И у Фел не оставалось бы пустого времени, чтобы искусственно заполнять его сериалами, а после – подробным их пересказом тому, кому они безразличны. И тогда, наверное, он стал бы приходить с работы раньше. С детьми нужно возиться, играть, воспитывать их. И они действительно важнее всего, даже работы. Но – увы. Диспетчер утверждал, что у них с Фел частичная генетическая совместимость, и дети могут получиться. Ошибался или врал? Или просто мало времени прошло? Да какое там – мало! За это время дети успели бы вырасти. Жена проходила дополнительное обследование, она совершенно здорова в репродуктивном плане. Он – тоже. Звезды не сходятся?

На улице он расстегнул пиджак. Не так уж холодно, как волнуется Фел, и слишком тесно он облегает брюхо. Надо худеть. А как тут похудеешь? Откажешься есть – Фел будет смотреть жалобно, словно ее побили, и ныть, и уговаривать…

Служебная машина уже стояла у подъезда. Он задрал голову и помахал рукой, зная, что жена наблюдает за ним с одиннадцатого этажа. Вечером непременно пожурит за то, что вышел в расстегнутом пиджаке. Впрочем, есть выход: привычно отрешиться и не слушать, думая о своем.

Дежурный вышел из-за стойки, придержал перед ним дверь Главного управления службы охраны безопасности Тикви, стукнул себя кулаком в грудь:

– Светлого солнца, генерал Маэдо.

Он небрежно кивнул и проследовал в кабинет, скользя мимолетным взглядом по посетителям. Представители городских управлений с отчетами, следователи, адвокаты, журналисты… И дела у всех – первостепенно важные, иные решаются на более низких уровнях. Секретарь поставил на стол чашку травяного чая. Почему-то он научился заваривать чай так, как любит генеральный командир, а жена – нет. Фел считала, что трава – для скота. И вообще с сомнением относилась к чаю, готовила только кофе.

Маэдо отпил чай и включил компьютер. Пока есть время до начала приема, нужно просмотреть почту. Целый список служебных сообщений, причем два с других планет Союза – Т3 и Т5, рядом с ними мигали значки, обозначающие, что письма поступили по межпланетной пси-связи. Он открыл то, что с родины.

«Генеральному командиру Маэдо – от высшего командира Руани, Ноккэм, Т5».

Ну надо же! Бывшему подчиненному что-то понадобилось от того, кто полторы дюжины лет назад был его командиром? Да так понадобилось, что он решился написать в Центр и напомнить о себе, не опасаясь внеплановой проверки? Что у них там случилось? Раскрыт мировой заговор? Или совершено такое преступление, которое требует ресурсов Главного управления? Ограбление ведущих компаний планеты? Массовое убийство детей?

Что проку гадать? Он сделал новый глоток и продолжил чтение.

«Господин Маэдо, вам необходимо лично прибыть в Ноккэм. Я сознаю, сколь плотно вы заняты и насколько серьезными делами. Поверьте, это дело не менее серьезно. К сожалению, я не могу доверить подробности каналам связи, даже тем, которые считаются надежными. Пожалуйста, приезжайте. Как можно скорее».

Зохен! Что старый опер не может доверить закрытому служебному каналу связи? Нечто личное? По спине пробежал холодок. Не иначе, это касается Терезы! Она что-то наворотила, а нерешительный Руани не знает, как с этим справиться. Убила какую-нибудь важную шишку? Спалила столичное управление из-за того, что его глава не так на нее посмотрел или не те слова сказал?

Дюжина зохенов! Надо ехать. Он вызвал секретаря:

– Купите мне билет на Т5. Если есть подходящий рейс, прямо на сегодня.

Маэдо позвонил Руани из Синиэла, и тот встретил его в аэропорту.

– Что-то с госпожой Ильтен? Рассказывайте. Где она?

Руани тяжко вздохнул, поворачивая руль.

– Как бы вам сказать, господин Маэдо… В общем-то, уже нигде…

– Да что вы мнетесь? – прикрикнул он, начиная нервничать. – Докладывайте, как следует.

Руани сглотнул и выпрямил спину – разве что кулаком себя в грудь не стукнул, это было бы затруднительно на повороте. Оторвать хоть одну из рук от руля? После того, что произошло с госпожой Ильтен, Руани об этом даже подумать не мог.

– Да, генерал Маэдо! Это случилось позавчера. Сначала скончался господин Ильтен…

Вот оно что. Увы, следовало ожидать.

– Сердце? – практически с уверенностью предположил Маэдо.

– Да, острая сердечная недостаточность.

А ведь Ильтен знал, что этим закончится. Отказывался лечиться. Пытался как-то позаботиться о том, что будет с Терезой после его смерти. К несчастью, после смерти мы не можем уже ничего.

– Что отчебучила госпожа Ильтен? Никого не убила?

Руани от неожиданности икнул.

– Нет, что вы, генерал Маэдо! Она… уехала по дороге на Риаведи. Угнала служебный джип и разбилась на нем. Не справилась с управлением… – Если бы Руани не надо было смотреть на дорогу, он опустил бы глаза. Он иррационально чувствовал себя виноватым.

Молчание было долгим. Маэдо ожидал всякого, был готов выслушать любую чудовищную историю и вытащить Терезу из любой неприятности, в которую она угодила. Но такое никак не вписывалось в его представление о том, как все может и должно проистекать. Только не так банально. Взорвала себя вместе с дюжиной гонящихся за ней безопасников – да. Украла космический корабль и разбилась на нем, размазав заодно тонким слоем космопорт Синиэла – пожалуй. Заставила выдать себе карточку пенсионерки и освободить от повторного замужества, взяв заложников – и это может быть. Но не справилась с обычным джипом? Нет.

Наконец он вымолвил:

– Не верю.

– Я тоже не верю, господин Маэдо, – признался Руани. – До сих пор поверить не могу. Но это так, верим мы или нет. Тело в морге. Пойдете на опознание? Или… лучше не подвергать испытанию ваши чувства?

– Пусть мои чувства вас не беспокоят, Руани, – ответил он резковато. – Разумеется, я взгляну на тело. По меньшей мере, мне надо точно убедиться, что это она.

Сотрудник морга снял простыню с тела, и сердце сжалось. Жуткая рана на лбу, обуглившаяся кожа…

– Эксперт говорит, она умерла сразу, – сообщил Руани, будто услышав, о чем думает Маэдо. – От удара, не от ожогов.

Несмотря на травмы, лицо было узнаваемо. Руки… Маэдо провел пальцами по кисти. Когда-то у нее был сломан мизинец на левой руке, и до сих пор осталось утолщение на кости. Можно подделать даже характерную родинку на груди, но не кость, которую не видно.

– Тереза, – хрипло прошептал он.

Комната слегка закачалась. Он отошел на шаг, давая сотруднику снова набросить простыню.

Он не задал ни единого вопроса, которых так боялся Руани. «Как вы допустили?», «Почему не задержали?», «Какого зохена у вас дороги в таком отвратительном состоянии?» Глупо сейчас об этом.

– Руани, у вас есть выпить, – проговорил он, и это не был вопрос.

– Да, господин Маэдо. Конечно.

Коньяк подействовал, как надо. Даже лучше: Маэдо вышел из помутненного состояния сознания, словно протрезвел, каким бы странным это ни казалось. И спросил очень трезво:

– Зачем вы позвали меня сюда, Руани?

Никакой нужды в его присутствии, судя по всему, не было. Участвовать в опознании? Никто и без того не сомневался, что это Тереза. Сообщить о смерти Терезы Ильтен можно было по почте, это его не скомпрометировало бы: мало ли какие знакомства он водил по службе. Во всех базах она легализована, подозрений не вызывает.

Руани ткнул в телефон, соединяясь с помощником:

– Приведите девочку.

И протянул Маэдо желтую папку. Тот вытащил бумаги, пробежал глазами.

– Тронут. Но неужели господин Ильтен не нашел опекуна поближе?

Руани промолчал. Сейчас и так все станет ясно.

– Я больше не хочу в камеру! – заявил звонкий голосок с порога. – Там скучно.

Маэдо поднял глаза и встретился взглядом со своей юной копией.

– Зохен, – вымолвил он.

– Сам ты зохен, – отозвалось дитя. – А я милая девочка.

И так это прозвучало похоже на Терезу, что он рассмеялся.

– Госпожа Ильтен просила передать вам, генерал Маэдо, что это Аннет, ваша дочь.

Мог бы и не говорить. Какие тут сомнения?

– Поедешь со мной на Т1, Аннет? – спросил он.

– Конечно, – подтвердила маленькая зохенка. – Куда ты теперь от меня денешься?

И он снова засмеялся. И хлопнул ее по ладошке:

– Заметано!

Два сапога пара, подумал Руани. Госпожа Ильтен порой употребляла это выражение, но только теперь он до конца понял его суть.

– Смотри, не забудь мою сумку, – деловито сказала Аннет. – А то заныкают, знаю я их. Там мои вещи и деньги.

– Деньги? – Он удивленно заглянул в сумку. – Ни хрена себе!

– Это тебе. Мама сказала, чтобы ты их потратил на мое образование. Я здесь в школу ходила, если что. Программировать люблю.

Маэдо восхищенно покачал головой. Умеет же Тереза озадачить! Даже после смерти. Думай теперь, как пристроить это чудо в школу. А еще думай, как знакомить Аннет с Фел. И как сложатся их отношения: девчонка явно не из тех, что хорошо кушают и тепло одеваются на радость нянькам. Будет забавно посмотреть, и в их противостоянии он поставит точно не на жену.

Они перебрасывались поддевками всю дорогу, и Маэдо это нравилось. Словно перчинка после того, как объешься сладостями. А когда они уже шли пешком к дому, и вокруг не было ни людей, ни машин, Аннет посерьезнела.

– Скажи, ты правда мой настоящий папа?

– Ясное дело, правда. – Ему стало немного неловко, и он добавил: – Ты не думай, я твоего первого папу не обманывал. И никто из нас не виноват, что мы оба маму любили. Любовь – такая сложная штука… Подрастешь – узнаешь.

Девчонка хмыкнула. Прямо как Тереза, до слез. И приостановилась, заставив его оглянуться.

– Тогда я тебе скажу одну вещь, которую ты не должен открывать никому. А лучше сразу забудь. Клянешься? Любовью своей поклянись.

– Клянусь, – искренне произнес он, хоть и не верил в то, что тайна малявки представляет интерес для кого-то, кроме нее. У детей вечно какие-то глупые секреты.

– Мама не умерла, – сказала Аннет.

– Что?! Послушай, не надо…

– Это ты послушай меня, папа, – настойчиво проговорила она. – Мама разрешила тебе узнать, если ты еще помнишь о своей любви и грустишь. Не грусти, не о чем. Мама жива, и она позаботится о себе так, как считает нужным. А не так, как хотелось бы государству. Это ее слова.

– Но я видел своими глазами…

– Решай сам, чему верить. Мама умеет водить машину.

В самом деле! Именно это не давало ему покоя. Как она могла вылететь с дороги? Неужели малявка права?

– Как? – выдавил он.

– Неважно, – отрезала она с совсем не детской интонацией. – Не спрашивай о подробностях и не ищи ее. Она умерла для всех. Я сказала тебе лишь ради того, чтобы ты не горевал. У нее все будет хорошо.

И он поверил. На слово, без задокументированных свидетельств, без вещественных доказательств. Поверил девочке, наверняка жуткой фантазерке, в то, что противоречило очевидному. Потому что знал Терезу, и это было на нее похоже – выкинуть нечто неожиданное, абсолютно нереальное.

Он улыбнулся, обнял дочку и шепнул ей:

– Спасибо.

Микроавтобус службы охраны безопасности въехал в дачный поселок и двинулся по неширокой улице, задевая придорожные кусты и нависающие ветви деревьев, с которых срывались капли. Лужи до сих пор не просохли. Еще три весны назад после такого ливня проехать в Риаведи было бы невозможно, колею размывало даже обычным дождем. Это госпожа Ильтен, которой надоело выталкивать забуксовавшую машину, закатила скандал в тильгримском муниципалитете. До того момента администрация еще не имела счастья общаться с госпожой Ильтен, и она произвела неизгладимое впечатление. Дорогу заасфальтировали в рекордные сроки. Не слишком качественно, поскольку быстро, но теперь зимние визиты в поселок перестали представлять проблему.

Микроавтобус подкатил к воротам дачи номер 12. Водитель выключил двигатель. Ортнер вылез наружу, стараясь не наступить в грязь, за ним – Гьюл. Старший командир Салве помог выйти Руани – не то чтобы начальник сам не мог, а чисто из соображений субординации.

Дом казался осиротевшим. Впрочем, почему казался? Когда они закончат с делами, младший командир Рикер опечатает дом и ворота, ведь у Ильтенов не осталось наследников. Ноккэмский коллега, высший командир Руани, обмолвился Ортнеру, что младшую дочь увез генерал Маэдо. Старшая, как он сам знал, давно замужем на Т1. Да и будь девочки здесь, они не в счет, им не владеть имуществом.

На подвале висел замок, и Ортнер подозвал Рикера с отмычкой. Нет смысла оставлять будущим покупателям дома то, что они, может быть, не оценят. Гьюл открыл молнию на большой сумке, и Ортнер принялся грузить в нее банки с вареньями и соленьями.

Тереза наблюдала за визитерами из-за кустов. Руани топтался напротив красноглазой железной скульптуры, явно стараясь справиться с накатившей слабостью в коленях – ноккэмец приехал сюда впервые и еще не был знаком с Пушком. Заместитель почтительно придерживал его под руку и что-то тихо говорил – Тереза не могла расслышать слов, опасаясь подойти ближе.

Из подвала появились следователи, груженые позвякивающими сумками. Ах они, гады! Пользуясь ее отсутствием, выгребли ее запасы. Она уже забрала из дома то, что дорого сердцу: синий мохнатый ковер из спальни, подушку на стул из золотистой кожи дракона, подстреленного прошлым летом, детские рисунки… Ружье пришлось оставить, хоть душа и болела о нем: оно зарегистрировано, его будут искать, конфискуют и продадут. Банки она начала перетаскивать, но они тяжелые, за раз много не унесешь, а она все еще не вернулась в форму. Не успела. Не подумала, что эти уроды так быстро явятся прибрать то, что плохо лежит. Мародеры проклятые! Тереза заскрипела зубами. И сделать ничего нельзя, коли желаешь сохранить свою тайну.

Младший мент вышел из дома с ружьем в чехле. Она подавила вздох.

Ортнер и Гьюл, с натугой таща сумки, направились к машине. Тереза чуть пригнулась и затаила дыхание. Руани-то и лужу под ногой не заметит, а следаки внимательные. Помстится им, что веточка не под тем углом торчит или цвет листвы не тот… Нет уж, лучше не рисковать и не показываться им на глаза.

Поставив сумки у микроавтобуса, они открыли заднюю дверь и вытащили какой-то продолговатый мешок и две лопаты. Но копать не стали, вручили сопровождающим. Некоторое время спорили, ходя по двору туда-сюда. Наконец, остановились возле скульптуры, ткнули пальцем подчиненным с лопатами: вот здесь.

Ортнер сам позвонил Руани, спросил, можно ли забрать тело. Госпожа Ильтен должна покоиться тут, в Риаведи, в поселке, который любила больше города. В своем дворе. И лучше всего – рядом с этой металлической конструкцией, к которой питала необъяснимую слабость и называла произведением искусства. Руани дал добро, но поставил условие: пусть его возьмут с собой. Теперь они стояли вместе над опущенным в выкопанную яму телом, завернутым в мешок, и молчали об одном и том же. Больше никогда не будет, как прежде.

Ортнер махнул рукой младшим с лопатами. Они отсалютовали и принялись закидывать могилу землей.

– Надо цветов сверху положить, – промолвил Гьюл. – Она цветы любила. И дочке своей на холмик всегда цветы клала. Пойду, нарву.

Да ведь это меня хоронят, осенило Терезу. В мешке – ее тело. Гьюл приволок охапку красных цветов, водрузил на зарытую могилу. Ортнер украдкой смахнул слезу. Тереза растаяла. Ладно, пускай лопают ее варенье и консервы да поминают. Эх, они же не знают, что такое поминки. Ну, значит, так сожрут. И еще раз добром ее вспомнят.

Рикер принес большие казенные замки, повесил на ворота, главный вход и подвал. Всё, теперь это чужой дом. Обидно, но следовало ожидать.

Сумки исчезли в машине, а за ними и вся компания. Микроавтобус с трудом развернулся на узком проселке и покатил прочь. Тереза вышла из-за кустов. Прислонилась лбом к холодным прутьям кованой ограды, прощаясь с домом. Последние дни она только и делала, что прощалась. С мужем, с дочерью, с самой собой, со всей прежней жизнью…

Это произошло не по ее вине – единственное, чем остается утешаться. Не оттого, что она кричала на мужа или грубила ему – она так давно уже не поступала, оберегая его нервы. Спорила, конечно, но мягко, не обижая, и старалась повернуть все так, будто он сам изменил свое мнение. И не делала ничего, что могло бы его расстроить – по крайней мере, в последнюю декаду. Не было решительно никакого повода. Просто сердце заболело в очередной раз, это теперь случалось регулярно. Но приступ был долгим и сильным, не помогали ни травы, ни покой, и Тереза испугалась.

– Я вызову врача, – сказала она.

– Не надо, – прохрипел он. – Пройдет. – И потерял сознание.

Гори все синим пламенем! Неважно, что скажет медкомиссия. Пусть Рино будет не ее мужем, но зато живым. А она как-нибудь выкрутится. Где наша не пропадала! Она велела Аннет собирать вещи и набрала номер больницы.

Она надеялась, что врачи помогут. Тиквийцы дорожат жизнями своих граждан, тиквийская медицина – на высоком уровне. Но чтобы воспользоваться ее услугами, надо хоть иногда обращаться к врачам, пока не стало поздно.

– Почему вы так поздно спохватились? – первое, что спросил доктор, изучив анализы. – Почему не обратились раньше, когда еще можно было… – И осекся.

Полдюжины инфарктов, перенесенных на ногах. Сердце – в лоскуты. Помочь может только полная пересадка, но на подбор и доставку биоматериала требуется время, которого у пациента нет.

Разумеется, врачи сделали все, что могли. Им даже удалось привести Ильтена в сознание – ненадолго, на несколько минут. Тереза вцепилась в его руку, глядя в бледное лицо и не обращая внимания на суетящихся медиков:

– Рино, только не умирай!

– Сам не хочу, – выдавил он.

– Дождись операции. Что бы ни было дальше, пускай без меня, но живи!

– Зачем мне жить без тебя? – Кривая улыбка, одним уголком губ. – Без тебя жизнь потеряет всякий смысл.

– Ты дурак, – всхлипнула она, не удержавшись. – Дуб-дерево!

– Он самый, – согласился Ильтен. – Прости, я так и не смог придумать, что делать. Да ты и не стала бы меня слушать, ведь правда? Ты все равно поступишь по-своему. Прошу об одном: не надо убивать.

Есть моменты, когда невозможно ответить категорическим отказом. И она, сглотнув комок в горле, проговорила:

– Я… постараюсь.

– Документы Аннет – на полке над компьютером. Жаль, что я не успел выдать ее замуж. – Он помолчал и добавил совсем тихо, уходя: – И вообще – жаль.

Медбрат помахал ладонью перед ее лицом:

– Вы в порядке?

Она перевела на него взгляд и очнулась. Вот дурацкий вопрос! Естественно, нет.

– В полном.

– Проводить вас к безопасникам?

Ну да, она же теперь ничья жена. Ее должны забрать копы и увезти к диспетчеру. Вот уж дудки!

– Сама к ним зайду, – отрубила она. – Они меня знают.

– Конечно, – кивнул медбрат. Он тоже ее знал. Наверное, помнил, как она навещала Маэдо, когда он лежал здесь раненый.

Что же я медлю, встрепенулась она. Времени все меньше и меньше. Как только информация о смерти уйдет в сеть, заблокируются и расчетные карты, и телефоны. Она вышла быстрым шагом, вызывая машину. Пока что телефон работал, карта тоже. Снятые наличные с трудом поместились в пакет, высовываясь наружу. Прямо приманка для грабителей. Что ж, пускай кто-нибудь попробует отобрать у нее деньги! Она постарается не убивать, раз Ильтен просил, но калечить можно.

Аннет была одета и собрана, как велено. Девчонка могла в обычной жизни капризничать и не слушаться, но в критический момент преображалась. Тереза не совсем хорошо представляла, что с ней делать. Надо скрыться, а как скрываться вместе с девочкой? Они – слишком приметная пара.

Она схватила стопку папок с полки над компьютером, перелистала. Папка с документами Аннет оказалась самой тонкой. «Назначаю опекуном Аннет Ильтен, моей дочери, Эрвина Маэдо». Милый Рино, он счел своим долгом позаботиться о судьбе Аннет, и лучший выбор опекуна представить трудно. На глаза опять навернулись слезы. Только где его искать, этого Маэдо? Адрес он не оставил, все концы обрубил, зараза. Ну, наверняка Руани знает.

– Слушай меня, Аннет. – Давая дочери указания, она торопливо пихала в саквояж деньги, инструменты, фотографии… – Папа умер. Но ты не плачь, родная. Некогда плакать, я и то поплачу потом. А у тебя есть другой отец, настоящий. Его зовут Эрвин Маэдо. Он не в курсе, что ты его дочь, но поверь мне, признает сразу. Он должен забрать тебя, Аннет.

Это хорошо, что Ильтен оставил официальную доверенность. Маэдо и без нее не отказался бы, но теперь можно не сомневаться, что все законно, и не волноваться за дочку. А одной скрыться проще. Инсценировать свою смерть, чтоб не искали, и залечь на дно.

– Все будут думать, что я умерла, Аннет. Обо мне тоже не плачь, со мной все будет хорошо. Только не говори об этом никому.

Тереза застегнула было саквояж, но дрогнула, метнулась на кухню, схватила заварной чайник. Старенький, еще из того сервиза, красного в горошек; когда-то у них было много таких чашек, и Ильтен пил чай только из них, но все они нашли свой безвременный конец, остался лишь этот чайничек с трещиной на крышке. Тереза прижала его к груди.

– Знаешь что, Аннет? Если твой отец будет сильно печалиться обо мне, скажи ему, что я жива. Он умеет хранить секреты.

Она сунула чайник в саквояж, взяла дочь за руку и решительно перешагнула порог.

Аннет все поняла, как надо. С виду несерьезная козявка, одни игры да шалости на уме, учитель периодически пенял ей, что ведет себя вызывающе. А на деле – надежная. Не витает в облаках, как Вера, не мечется душой. На крыльце городского управления службы охраны безопасности Тереза обняла ее и всплакнула, позволила себе последнюю слабость. Аннет чмокнула ее в щеку, спокойная и безмятежная: не плакать так не плакать. Не пропадет девчонка. Они с Маэдо друг друга стоят, как-нибудь найдут общий язык.

Увы, с внуком попрощаться времени нет. Не столь уж далеко живет Арден, но часики тикают, чего доброго, ее попытаются задержать. Жаль, что она больше не увидит маленького Терао. Мальчишка получился похожий на Веру, такой же блондинчик. В Тикви не принято, чтобы бабушка возилась с внуками, но это не запрет, а естественное следствие того, что подавляющее большинство бабушек проживает в других государствах. Женщины, рожденные в Тикви, как Вера – редкость, при этом для брака они могут уехать далеко от родителей. Вот и Вера сейчас на Т1. И малыша взяла бы с собой, когда б не передумала. Тереза раньше считала, что ребенка не следует отрывать от матери, но на самом деле хорошо, что она оставила Терао отцу, и у бабушки есть возможность гулять и играть с ним. То есть была… Больше нет.

Покинув опешившего Руани, Тереза сбежала по лестнице вниз, вызывая по телефону машину. Вызов не прошел, Тереза выругалась про себя. Заблокировали все-таки. Как же не вовремя!

У крыльца стоял внедорожник с сиреной и мигалкой. Вот он, выход! Игнорируя маячащего постового, Тереза села в машину, умостила саквояж на сиденье рядом. Светомузыку включать не стала: привлекать лишнее внимание совершенно ни к чему. Торопливо, словно боясь, что лишняя минута задержит ее здесь навсегда, она включила двигатель, вырулила на улицу, погнала мимо девятиэтажек с разноцветными балконами и бежевых семиэтажек, мимо бара и интернет-кафе, мимо бульвара и парка, и дальше, по убегающему вдаль шоссе. Куда? Прочь от города, прочь от службы охраны безопасности и агентов Брачной Компании…

Напряженное ожидание в свинцово-серых небесах разразилось грозой. Белая асфальтовая полоса намокла, потемнела, из-под колес полетели брызги. Тереза не сразу поняла, что полил дождь: ей казалось, это пелена слез в глазах. Она вытерла слезы рукавом, но не развиднелось. Только тогда она включила стеклоочистители, заколыхавшиеся туда-сюда, разгоняя по сторонам капли, а затем струи, заливающие ветровое стекло. Будто сама природа оплакивала Рино Ильтена косым холодным ливнем, переходя в рыдание.

Машина неслась вперед, наперерез ветру и потокам, разбрызгивая лужи, все более глубокие, и оставляя за собой облако мельчайшей водяной пыли. Близилась ночь. Свет фар едва пробивался сквозь дождевую мглу. Мелькнул указатель, и Тереза наконец осознала, куда едет. Это трасса на Тильгрим. Она свернула на рефлексах, стремясь к уютному безопасному месту, где ее дом – в Риаведи. Но там, в Риаведи, ее будут искать в первую очередь. Надо что-то делать здесь.

Она заставила себя сбросить скорость. Поехала медленно, всматриваясь в густой мрак за залитыми стеклами – стеклоочистители не справлялись. Дорога вышла на высокую насыпь, впереди смутно проглянул поворот. Хорошее место, чтобы распроститься с машиной.

Тереза остановила джип и на минуту утратила контроль над собой, уткнувшись головой в руль. Нет возможности похоронить мужа, нет даже времени его оплакать. Он умер не по ее вине, но из-за нее. Он не хотел лечиться, потому что боялся ее потерять, получив неблагоприятное заключение медкомиссии. Ради нее он пошел сперва на преступление, а теперь на смерть. Как тут душе не сжиматься? Он был с ней более двадцати лет – почти две дюжины весен, как они говорят. И вот она опять одна в мире, вдруг снова ставшем враждебным.

Что же я сижу, подумала она. Провела руками по лицу – руки намокли – и решительно вылезла из машины. Ледяной водопад окатил сверху, она поспешно натянула капюшон плаща, но плащ не мог спасти, и она плюнула, вновь стряхнула капюшон на плечи, чтобы не мешал ориентироваться. Если направить машину чуть правее, она свалится аккурат под откос и ударится о камни внизу. Даже загорится, если повезет. Можно и помочь, содрав изоляцию с проводов, тогда точно замкнет, на этаком-то дожде.

Тереза открыла капот, принялась ножом счищать изоляцию. Угробить машину – не проблема. Но ведь менты не угомонятся, пока не проверят, был ли кто-то внутри. Это тильгримская территория. И к гадалке не ходи, явится Ортнер со своей бригадой, а они въедливые, как назло. Не обнаружат тела, примутся искать. Будь дело на Земле, она выкопала бы на каком-нибудь кладбище свеженький труп женщины, положила в джип да постаралась, чтобы хорошенько обгорел, до неузнаваемости. Сложно технически, но в принципе осуществимо. Только здесь нет ни кладбищ, ни – почти – женщин.

Дождь лился холодным душем, смешиваясь со слезами горя и бессилия.

Зохенова погода! Ну что стоило выехать на день раньше? Или хотя бы утром. Все нормальные люди давно свалили в город, к цивилизации. Только ему зачем-то понадобилось отметить окончание охотничьего сезона. Доел последнюю дичину, щедро запил водкой… О том, чтобы куда-нибудь двинуться с утра, речи уже не было.

Стемнело из-за дождя особенно быстро, фонари вдоль трассы не горели – видать, что-то повредило грозой. Тьма, хоть глаз выколи, и узкий коридорчик, освещаемый фарами на пару дюжин локтей вперед, дальше не давала видеть стена воды.

Билле Хэнк выругался еще раз и сбросил скорость. И чего он не остался на даче? Два дня от отпуска есть, успел бы и завтра. Нет, решил ехать – не дождя же бояться. Идиот.

Сквозь водяную пелену показался свет. Огонек – не огонек, а три… Чьи-то фары! Левая, правая и верхняя. Только светят не навстречу на противоположной стороне трассы, а вроде бы наискосок. Зохен! Джип поперек дороги. И капот поднят.

Хэнк резко вдавил тормоз, чтобы не налететь на неожиданное препятствие. Машина заскрипела, пошла юзом, скользя по водяному клину. Остановилась в нескольких локтях. Хэнк резко опустил окно, чтобы обматерить кретина, ковыряющегося под капотом посреди трассы – другого места не нашел! Вода мгновенно залилась в гневно раскрытый рот. Хэнк закашлялся. Да чтоб тебя!

Чужие фары взрезали темноту, и Тереза вздрогнула. Прямо на нее неслась легковушка. Если сейчас случится ДТП, то и инсценировать ничего не надо. Единственный нюанс – погибать на самом деле ей не хотелось, даже ради достоверности. Она отпрыгнула на обочину, но водитель сумел затормозить на последних метрах. Дверца распахнулась с треском, едва не оторвалась. Окрестности огласил рык, состоящий из отборных проклятий и изощренных угроз.

Тереза вновь вынула убранный было нож, мстительно подумав: вот и труп. Мужской, но лучше такой, чем вовсе никакого. Рино просил ее не убивать, но это же будет самооборона. И, честно говоря, она ему ничего не пообещала. А если она нацедит из трупа достаточно крови, то сможет сделать голема. Точно! Ее собственный, натуральный труп, так гораздо лучше.

Ухватив нож, она высунулась из-за машины. Здоровенный мужик сделал шаг навстречу, потрясая монтировкой, судя по всему, с самыми агрессивными намерениями. Шаг, другой… Она двинулась не навстречу, а перпендикулярно, рассчитывая его траекторию для оптимального удара. Масса противника ее не пугала: эти огромные бычары не слишком поворотливы. Зато крови в них много.

– Зохенов дебил, не знающий дорожных правил! Тупой урод, рожденный через жопу! Ща сплющу твою раздолбанную тачку и тебя вместе с ней! Раскатаю в блин, так что дерьмо через рот полезет!

– Да увянь ты, дуб стоеросовый, – сквозь зубы бросила Тереза жертве, стремительно приближающейся к своей судьбе и пока не подозревающей о ней.

– Что?!

Ему были знакомы эти слова. И интонация, и голос, произнесший их. Хэнк, замахнувшийся монтировкой, замер в полудвижении, неверяще вгляделся в лицо, озаренное вспышкой молнии. Зохенов хвост!

Она остановилась чуть позже, успев поднырнуть под задранный бицепс и почти всадив нож в беззащитную подмышку. Почти. Она тоже узнала. Удержала руку буквально в сантиметре.

– Хэнк?

Рука задрожала. Не хватало еще нож выронить. Тереза сжала его сильнее.

Он зажмурился. Госпожа Ильтен. А он ее чуть не ударил. И говорил такие слова, что… Вот же зохен!

– Что вы тут делаете? – не тратя красноречие на пожелание светлого солнца и прочий этикет, наехала она.

Он приоткрыл глаз.

– Я еду домой, госпожа Ильтен. В город. А вы? Что вы делаете на шоссе одна в такое время?

– А я еду на дачу, – буркнула она.

– Простите… Я… не совсем корректно тут выражался. – Он, покраснев, как мальчик, опустил монтировку.

И увидел острие ножа в нескольких пальцах от своего сердца. По спине пробежал холодок.

– И вы извините. – Она неловко спрятала нож за спину. – Я вас чуть не убила. Не знала, что это вы.

Из Хэнка получилась бы чудесная жертва. Мощная, полнокровная. Сколько силы можно набрать! Но она не сможет, рука не повернется. Они вместе растили его детей, плавали на охоту, сражались с пиратами плечом к плечу.

Он перевел дух.

– Госпожа Ильтен, куда вас понесло в такую погоду? Что вам понадобилось на даче, когда все нормальные люди оттуда возвращаются? Почему муж вас отпустил?

Она отвернулась, сунув нож за пояс, и расплакалась навзрыд. Был бы Рино жив, она бы и спрашивать его не стала, куда ей ехать, а попытался бы остановить – еще и отбрила бы. А сейчас так захотелось, чтобы он встал в дверях и запретил ей уезжать. И сейчас она не скандалила бы, а может, даже послушалась. Это ведь из заботы о ней…

– Госпожа Ильтен. – Хэнк кашлянул. – Дать вам воды? У меня в машине есть.

Она издала истерический смешок сквозь слезы.

– Думаете, мне не хватает воды? – И повела рукой.

Вокруг была сплошная вода. Они стояли по щиколотку в воде, не успевающей стекать с дороги. Оба насквозь промокли, одежда потяжелела.

– Рино умер, господин Хэнк.

Хэнк коротко опустил голову, отдавая дань памяти.

– Жаль, – произнес он искренне. – Хороший был мужик, хоть и слабохарактерный.

Тереза насупилась. Нормальный у него был характер. Уж получше, чем у Хэнка.

– Ну, а вы-то что же? Зачем вы на дачу?.. Вам следовало остаться в городе. Легавые помогли бы вам связаться с диспетчером Брачной Компании. То есть безопасники, – спохватился он, вспомнив, что Ильтены с ними сотрудничали.

– Пошли они к черту, – отрезала она неполиткорректно. – Или к зохенам, вместе со своим проклятым диспетчером. Может, я к вам ехала!

– Ко мне? – слегка опешил он.

Ей необходима сила для голема. Если из Хэнка не получилась жертва, это еще не значит, что у него нельзя взять силу. Тереза посмотрела ему прямо в глаза.

– Вы ведь этого хотели, Хэнк. Я теперь ничья. Почему бы и нет?

Главное – не растворяйся в удовольствии, учила Шерирайзен Агелфае Деторн. Оставь удовольствие ему, тогда тебе достанется сила. Контролируй процесс.

Фиг тут проконтролируешь! Терезу словно вихрь смёл. Только что они стояли под ливнем – она с ножом, он с монтировкой. Мгновение – и она лежит, придавленная голым животом к не остывшему еще капоту легковушки, Хэнк сзади, и капли не долетают до разгоряченных тел, испаряясь в полете. Она попробовала отстраниться, поменять положение, но Хэнк блокировал все попытки пошевелиться не в нужном направлении, держал ее железной хваткой, словно боялся, что она ускользнет. Ни влево, ни вправо, вот и крышка хваленому контролю. Она застонала. Да гори все синим пламенем! Наслаждаться так наслаждаться.

Только где теперь брать силу? Придется тратить свою.

Монтировку так и не нашли. Нож Тереза подобрала, он лежал у колеса. Обтерла, вдохнула-выдохнула, набираясь решимости.

– Одеться не хочешь? – спросил Хэнк.

– А смысл? – Она дернула плечом. – Все равно потом придется одевать мой труп.

– Чего? – У него глаза полезли на лоб.

– Не мешай, Хэнк. И ничему не удивляйся. Просто помоги мне потом.

– Когда?

– Сам увидишь.

Она полоснула себя по ладони. Зачерпнула мокрую глину, обильно полила ее кровью.

– Я, Тереза Ильтен, своим именем даю силу голему и произношу формулу власти…

Могу ли я теперь называть себя Ильтен, мелькнуло в голове. Она отбросила дурацкую мысль. А как еще? Мало ли что диктуют традиции, она не отказывалась от фамилии. Она сосредоточилась на формуле.

Хэнк смотрел завороженно, забыв о том, что хотел найти монтировку. И о том, что мокрая майка нещадно холодит спину. Непонятные слова звучали властно, движения выверены. Того гляди, сейчас разверзнется земля. Ну, или хотя бы дождь прекратится.

Но нет. Воздух слегка задрожал, падающие струи изогнулись, будто охватывая чье-то тело, на глазах обретающее плоть. Тереза вдруг низко наклонила голову, взявшись обеими руками за виски, зашаталась, опустилась на одно колено, не поднимая головы.

Хэнк тотчас оказался рядом. Поддержал, не дал упасть.

– Тебе плохо?

– Нормально, – выговорила она непослушными губами, дрожа от накатившего холода. – Так и бывает.

Он завернул ее в свою куртку, прижал к себе, пытаясь согреть.

– Почему тебе плохо? Что ты сделала?

– Ее. – Она скосила глаза.

Он обернулся и чуть не выронил Терезу, не держащуюся на ногах. Там, на земле, лежала еще одна. Как настоящая.

– У меня больше нет сил, Хэнк, – сказала первая Тереза. – Одень ее, пожалуйста. И посади за руль.

– Она сможет вести машину? – удивился Хэнк. Совсем немного: на сегодня лимит удивления он уже превысил.

– Нет. – Тереза слабо покачала головой. – Она сможет лишь погибнуть вместо меня.

Хэнк крякнул и больше вопросов не задавал. Неумело, но старательно натянул на молчаливого двойника Терезы мокрое белье, платье, плащ, всунул ноги в туфли. Втащил голема в кабину, усадил в кресло, расположил ноги на педалях, а ладони – в захвате на рулевом колесе. Тереза привалилась спиной к легковушке. Стоять не могла – в глазах темнело; Хэнк снял с машины запаску и подтащил, чтобы она села, иначе оставалось бы только свернуться клубочком в грязной ледяной луже. Следуя руководящим указаниям, Хэнк завел внедорожник и дотолкал его до обрыва. Недокрутив последний оборот колеса, джип ухнул вниз, с грохотом перевернулся несколько раз, что-то там заискрило, пошел дым…

– Что теперь? – Хэнк повернулся к Терезе.

– Теперь я еду на дачу, – прошептала она; сил говорить в полный голос не хватало. – Как и собиралась.

– На чем? У тебя больше нет машины.

Она молча указала глазами на легковушку Хэнка.

– Э, это моя!

– И чему это противоречит?

Зохен знает что! Он подал ей руку, но встать не удалось. До машины ее пришлось нести.

– Саквояж мой не забудь!

Он сходил за саквояжем, оставленным на дороге, кинул на заднее сиденье.

– Осторожней, – пробормотала Тереза, кутаясь в его куртку, вполне тянущую на короткое пальтишко по отношению к ее размеру. – Там чайник.

Зачем она возит с собой чайник? Хэнк пожал плечами, установил запаску на место и развернул машину. Внизу уже знатно полыхало, пламя боролось с дождем практически на равных. Надо надеяться, вода все-таки одолеет, и огонь не перекинется на рощу.

Внутри машины было тепло – не слишком, но гораздо теплее, чем на улице. А самое главное – почти сухо, если не считать той воды, которую они занесли при раскрывании дверей и с одеждой. Мерно тикал счетчик, зеленовато светились цифры на приборах. Обессилевшая Тереза то ли задремала, то ли провалилась в забытье. Пришла в себя оттого, что Хэнк хлопал ее по щекам, сильнее и сильнее, начиная волноваться – хлопок, вернувший ее в сознание, был практически затрещиной.

– Ну, хвала небесам, – пробурчал он. – Приехали. Выйти сможешь?

Она снова закрыла глаза. Он понял: не сможет. Поднялся на крыльцо, отпер дверь, занес Терезу внутрь. Вернулся за саквояжем с зохеновым чайником – ведь как пить дать, погонит его за своим добром, когда очнется.

– Холодно, – невнятно пробубнила она, не открывая глаз.

Лучше всего была бы горячая ванна, но в ванне ее в таком состоянии не оставишь, утонет и не заметит. Он устроил ее в кресле, обложив подушками, чтоб не упала случайно, завернул в плед. Налил в таз теплой воды, сунул ей под босые ноги.

Она нагнулась, пытаясь нашарить край тазика. Так было лучше – кровь прилила к голове, темные вихри перед глазами немного прояснились. Но пальцы не слушались.

– Сиди спокойно! – шикнул Хэнк.

Она почувствовала, как горячие руки растирают ей ступню и окунают в обжигающую воду, а потом – вторую.

– Водку будешь? – Хорошее средство при переохлаждении; когда доисторическое чудище, названное позже терезией гигантской, перевернуло их лодку, они грелись именно таким образом.

– Нет. – Тереза, не разгибаясь, держалась за виски, словно боясь: отпустит – и изображение в глазах опять пропадет. – Надо поднять давление. Чай, кофе…

Перед губами очутилась кружка крепкого черного чая. Она отпила. Сладкий до невозможности, но это правильно.

– Ты бледная, как смерть. Давай кисти разотру.

Хэнку давно уже было жарко. То машину толкай, то Терезу носи туда-сюда – волей-неволей взмокнешь. Почему она не может согреться? Он сделал еще чаю, подлил в таз горячей воды. Тереза наконец села почти без поддержки, но здоровый румянец никак не возвращался.

– Мне нужно лечь, – проговорила она.

Хэнк снова поднял ее на руки. Вдруг вспомнилось: Анджей до сих пор был единственным, кто носил ее в постель на руках. Она обхватила Хэнка за шею. Силы на нуле, захочет – вывернется. Не захотел, конечно, не совсем дурак же. Рухнул на кровать вместе с ней, освободившейся рукой расстегивая так и не просохшие брюки и раздвигая ей бедра. Быстро стало тепло, и кровь в висках застучала резвее. А силу она опять упустила. Ну никакой возможности избежать наслаждения, когда тебя жестко фиксируют и не дают отползти. Ни с одним из прежних мужчин Тереза не чувствовала себя такой беспомощной. И вроде бы обидно, но, похоже, именно в беспомощности крылась невыносимая сладость. Вот только сил совсем не было. Она уснула прямо в объятиях, не дожидаясь окончания процесса.

– Полдень уже, – сказал Хэнк.

В окне белел дневной свет – не солнце, но и не мрачные грозовые тучи. Хэнк стоял рядом в халате, выбритый и отвратительно бодрый.

– Ты вставать будешь?

– Нет. – Она уткнулась лицом в подушку, облапив ее обеими руками. Теплое тяжелое одеяло заботливо обнимало ее, и вылезать из-под него не было решительно никаких причин и – что полностью с этим гармонировало – абсолютно никакого желания.

– Ну и лежи тогда.

Одеяло было сдернуто, а возмущенный вопль задавлен, причем в буквальном смысле. Возмущение, правда, быстро прошло – вместе с приходом осознания, что она полный бездарь в сборе энергии. Ну, или Хэнк – идеально подходящий для нее мужчина, вопреки отрицательному вердикту квалифицированного специалиста Ильтена и ее собственному мнению.

Потом пришлось все-таки сползти с кровати и облачиться в серый халат, брошенный Хэнком: настоятельно требовалось в туалет и ванную. И жутко хотелось есть. Целительный сон пошел на пользу: Тереза уже могла самостоятельно передвигаться, хоть и пошатываясь. На столе в кухне лежало несколько толстых бутербродов – здорово, что Хэнк их сделал, ей было бы сложно управляться с ножом. Она включила чайник и потихоньку заточила все бутерброды, глядя в окно на то, как Хэнк возится с машиной. Легковушка при свете дня оказалась в красно-зеленую полоску, ужас дальтоника. Чайник вскипел, Тереза выпила чашку, другую – и почувствовала себя сносно.

Хэнк вошел, вытирая руки ветошью.

– Не понял. Где мои бутеры?

– Они теперь мои. – Тереза погладила живот через пояс халата.

– А новые сделать? – В интонации ощущалось серьезное недовольство.

Она вяло махнула рукой:

– Сил нет.

Вот у тебя сил полно, добавила она про себя обиженно, только фиг заберешь.

Он хмуро зыркнул и принялся резать колбасу. Тереза ухватила первый бутерброд, откусила…

– Хватит жрать! – Раздражение прорвалось. – Иди переоденься в какое-нибудь платье, они где-то в шкафах. Надо ехать в город, и медлить уже нельзя.

– Я не собираюсь в город.

– С ума сошла? Там уже, небось, легавые с ног сбились, куда ты пропала. Тебе надо готовиться к новому браку.

– Вот как? – едко переспросила она. – Значит, попользовался и решил сдать меня?

Он развел руками, не понимая, что тут неправильного.

– Но так положено. Тебя будут искать. И найдут, что характерно. А виноватым окажусь я.

– Болван, – припечатала она.

Хэнк вспыхнул, но она не дала ему вымолвить ни слова.

– Конечно, они найдут! Найдут мой обгоревший труп. Ты вообще понял, что произошло ночью?

Зохен! Его настигло внезапное озарение.

– Они примут то тело за настоящее, да? Это я понял. – Пусть поздно, но в словах неправды нет. – А вот как ты это сделала – не понимаю.

Не понимал, но не стал немедленно докапываться. Умение вовремя помолчать и не мешать она ценила.

– Я и сама не понимаю, – усмехнулась она. – Меня научила одна колдунья. Но все, что я могу – это повторить заклинание, не зная, как оно устроено. Важно, что меня не будут искать, Хэнк. Меня нет, я умерла.

Она потянулась за вторым бутербродом, но он не дал. Перехватил и надкусил.

– И что ты будешь делать? – спросил он после паузы.

Она дернула плечом.

– Останусь пока здесь.

– Я не могу оставаться. У меня служба, отпуск кончился.

– Ты и не нужен. Мне надо побыть одной.

– Одной? А если что-то случится?

– Что со мной может случиться? – Она скривилась. – Я уже мертва.

– Но мы ведь знаем, что это не так.

После долгого молчания он встал, открыл комод.

– Тебе могут понадобиться деньги. – На стол шлепнулась расчетная карта. – Или связь. – Старый телефон. – Аккумулятор, наверное, совсем сдох, но ты разберешься. И документы. – Сложенная вчетверо бумага.

Тереза развернула бумагу. Справка о браке Лики Хэнк. Единственный документ женщины, без фотографии.

– В базу внесена запись о смерти, – предупредил он. – Но справку почему-то не забрали. Я забыл сдать: сперва по больницам валялся, потом заливал горе… А легавые не вспомнили.

В горле встал комок. Тереза сглотнула.

– Хэнк… спасибо.

В деньгах она не нуждалась, наличных было достаточно. Хотя карта часто удобнее. Но самое ценное – документ.

– Да чего там. Ты меня столько раз выручала! Я тебе жизнь должен… Так что пользуйся. Возьми, кстати, ключи.

– Спасибо, – повторила она, теребя справку по сгибам. – И за то, что помог мне ночью. И еще за то, что согрел. – Он непонимающе поднял бровь, и она тихо засмеялась: – Аж трижды.

Он покрылся легким румянцем.

– Я и не ожидала, что с тобой будет хорошо, Хэнк.

Он покраснел сильнее и проворчал:

– Могла бы уже звать меня Билле.

Она еще некоторое время вертела в руках справку.

– Я подумаю.

Руки все еще дрожали при попытке их напрячь, и ремонт телефона Тереза отложила на потом. Но чайник рискнула достать, заварила найденный в кухонном шкафу чай и пила его весь день, закутавшись в халат, с перерывами на горячие ванны. На правой руке чего-то не хватало. Она поняла не сразу, отчего дискомфорт – на пальце больше не было привычного брачного кольца, которое пришлось оставить голему. Там, на дороге, Тереза не смогла сама стащить его, с трудом удерживаясь в сознании. Попросила Хэнка, и тот едва ей палец не оторвал, кольцо никак не хотело сниматься. Она проносила его двадцать три года подряд, еще с тех пор, как стала представляться госпожой Ильтен посторонним, на деле не считая Рино своим мужем.

Нужно новое кольцо. Взрослая женщина без брачного кольца – нонсенс. На старуху, освобожденную от замужества, Тереза пока не тянет. Впрочем, она знала, где его достать. Несколько колец, найденных в тайнике маньяка, она не стала сдавать ментам. Как чувствовала, что могут пригодиться, и снова спрятала в подвале. Одно она подарила Эраш, когда та стала Алисантой.

К вечеру дрожь унялась, холод, проникший в самые кости, отступил на дальние позиции. Да и на улице потеплело. Тереза вышла на крыльцо, замотавшись в шерстяной плед поверх халата, и чуть не упала, наступив на длинную полу. Нет, так жить нельзя. В этом доме вещи двух размеров: один в полтора раза больше, чем нужно, другой меньше. Она уже попыталась примерить Ликино платьице, только расстроилась. Можно присвоить чужие документы, однако чужую одежду не натянешь так же просто. Вероятно, шмотки Дени подошли бы, но он в последние годы приезжал лишь на краткий срок отпуска и забирал все пожитки с собой. А в этом году и Тюль уехал учиться в строительный институт. В прихожей валялись его забытые штаны, да толку от них мало: почти такие же огромные, как папины. Вырос теленочек, стал быком.

Тереза все же надела их, закатав штанины и завязав на поясе ремень, будто веревку: дырок не хватало. В чем-то же надо дойти до дачи. До бывшей ее дачи. Теперь, когда в саду нет привидений, такой чудесный просторный дом не останется надолго без хозяев. Кинув халат на кровати – от греха подальше, а то еще навернется в нем, запутавшись, – она задрапировалась сверху пледом и отправилась к себе. То есть уже не к себе, надо отвыкать.

Поселок был тих и покинут. Борозда в грязи от машины Хэнка, съехавшей с дороги, нетронута. Лужи высыхали медленно, в них отражалось серое небо, заслоненное нависшими ветками. Тереза прошла от четвертой дачи к двенадцатой – ни человека, ни звука, лишь шорох собственных шагов по ноздреватому асфальту. Она толкнула кованые ворота, пошла по засыпанной кирпичом дорожке к дому. Пушок радостно засверкал красными глазами – датчик уловил движение. Грустно улыбнувшись, Тереза приветственно помахала скульптуре. Легко забрать из дома одежду и памятные вещички, сложнее – мебель, но тоже возможно. А Пушка с собой не утащишь.

Войдя внутрь, Тереза скинула плед и безразмерные штаны. Дом пока не потерял уюта, он все еще был ее домом. Рино не стало всего лишь вчера, стены не успели его забыть. Тереза прошлепала босиком по ковру к гардеробу. Обычно, когда они уезжали с дачи в город, она увозила большую часть одежды. Там барахло и осталось – в квартире, которую конфискуют за отсутствием наследников. Что же она, бестолковая, не взяла ничего с собой? Казалось, что есть вещи поважнее: набор инструментов, например… Однако вряд ли от пары тряпок саквояж стал бы существенно тяжелее. Ладно, глупо теперь жалеть! Жалеть стоит только о муже, но его не вернешь. А одёжка какая-нибудь найдется. В шкафу висело платье из тех, что считаются тут приличными – для гостей, как называла его Тереза, конструкция из бирюзового шелка и капрона. А кроме того, блузка с юбкой для работы – достаточно пристойно, чтобы не шокировать клиентов, но без всяких излишеств, на грани скромности и бедности. И самое дорогое для Терезы, сложенное стопкой в углу – брезентовые брюки, свитер и пачка запасных носков.

Она переоделась в брюки и свитер. С обувью проблема: на даче оставались одни охотничьи сапоги. Ну, сойдет для сельской местности. Она достала из кладовки большую клеенчатую сумку, сложила туда платье, юбку и блузку, походила по дому, собирая всякие мелочи. Спустилась в подвал, открыла тайник с кольцами, подобрала подходящее по размеру и надела на палец. Загрузила в сумку банки с припасами, попыталась после этого поднять ее – и чуть не расплакалась. Слабость еще давала о себе знать. Надо было Хэнка заставить все перетаскать, пока не уехал. А то хорошо устроился: получил удовольствие и свалил. Но ворчала она без аффекта, сознавая, что с Хэнком ей на самом деле сильно повезло.

Не привыкшая отступать, она отыскала старый трехколесный велосипед Аннет, устроила на нем сумку, заполнила ее по частям и аккуратно покатила к даче номер 4. Впереди розовел закат сквозь серую дымку облаков, силуэты деревьев на его фоне казались черными. Быстро наступившая темнота не помешала Терезе сделать новый рейс: эту дорогу она знала, как свои пять пальцев. Забрала еще несколько банок, скатала в рулон синий ворсистый ковер, взяла любимую подушку. Если вдруг придется бежать дальше, пусть лучше Хэнку достанется, чем незнакомым людям.

На третий день ее приехали хоронить. Зарыли в яму рядом с Пушком и опечатали дом. С одной стороны, приятно, что о ней помнят и сожалеют. Ортнер, тот даже всплакнул. И Руани выглядел совершенно потерянным. У Гьюла по лицу ничего не прочтешь, но не просто так же он приехал, за компанию.

С другой стороны, хорошо, что она не попалась им на глаза! Этакую жестокую шутку над собой менты не поймут и не оценят. Тогда останется единственный шанс – бежать, потому что сдаваться она не намерена. Если уж она решит снова выйти замуж, то не по чужому выбору и не по произволу компьютерной программы, а за того, кого сама захочет.

Хочет ли она Хэнка – вот вопрос.

Один из очень немногих, кому она доверяет. Теперь, когда Ильтена нет, Маэдо на Т1, дочери разъехались – практически единственный. Тот, с кем у нее общие интересы, взаимовыручка, а временами – даже взаимопонимание. Она никогда всерьез не рассматривала его, как сексуального партнера – но тут, выходит, дура была. А ведь Лика давно от чистого сердца предлагала его соблазнить. И чего жена его не любила? Такая мысль мелькала уже несколько раз.

Проблема в том, что ответ на эту мысль существовал. Билле Хэнк – вовсе не романтический герой девичьих грез. Грубый, непрошибаемый домашний тиран. В семье он вел себя отнюдь не так, как с чужой женой, когда его сковывал этикет. Есть его мнение и неправильное. И только его желание. Лика и с синяками ходила, и по ночам плакала. Мужа она откровенно боялась, особенно поначалу, пока до него не дошло, что жену надо беречь – умные люди объяснили, Тереза в том числе. И вообще – то, что Терезе нравилось в постели, для Лики могло быть сущей бедой, все женщины разные. А попробуй вякнуть, когда ты в стальном захвате и шевельнуться не можешь. Хэнк ее, небось, и не спрашивал, нравится ей или нет.

Конечно, с годами он малость поумнел. Но характер есть характер. Готова ли Тереза с ним жить? Не просто предаваться любви ко взаимному удовлетворению, а жить вместе, в одном доме. У нее тоже характер. Свыкся Хэнк с ним за прошедшие годы или, войдя в роль мужа, начнет командовать и распускать руки? Терпеть такое она не собирается.

Хотя предложение ее, само собой, растрогало. Ибо как расценивать его последнюю фразу? Решительный мужик, этого не отнять. Не испугался, что становится на другую сторону закона. И неожиданный подарок, справка о браке – лучший свадебный дар из всех, которые она могла бы пожелать.

Несколько дней Тереза обустраивалась. Прибралась в доме, небольшом по сравнению с дачей номер 12: всего один этаж, кухня и три комнаты. Ванная тесновата, зеркало маленькое. Вместо подвала – сарай, в нем лодка и велосипеды парней. Она навела порядок в шкафах, убрала Ликины платья на антресоли, разложила свои, увы, немногочисленные вещи. Синий ковер разместила в спальне, подушку из кожи дракона – в кресле на кухне, где сиживала, попивая чай с вареньем. Эх, знала бы, что копы вычистят ее подвал, принесла бы побольше.

Закончив уборку, она занялась починкой. Заменила аккумулятор в стареньком телефоне – Ликин, наверное: сыновья свои увезли. Очистила контакты, зарядила, и аппарат заработал. Осталось оплатить связь, только кому ей звонить? Как-нибудь потом.

Затем привела в чувство барахлящую лампочку на крыльце. Прикрутила к табуретке разболтавшуюся ножку, хоть это и не по ее профилю. И в конце концов затосковала.

Что делать на даче в сезон дождей? Только есть и спать, чтобы восстанавливать силы, да тренироваться, чтобы прийти в форму. И еще плакать, перебирая фотографии, и вспоминать. Она помнила, как впервые увидела Рино Ильтена. И первое, что сделала – нагрубила ему. А после дала в глаз. Н-да, они с Хэнком, пожалуй, друг друга стоили.

Честно говоря, с первого взгляда Ильтен ей не понравился. Наглый красавчик, считающий своим долгом залезть под юбку к каждой женщине на своем пути. Еще и оправдывался: не я такой, работа такая! Сложно складывались у них отношения. Он рискнул свободой и жизнью, подделав ее смерть, потом отказался ради нее от карьеры, а она все не верила, что любит. Молодая была, глупая и резкая. Да что там, до сих пор излишне резкая, разве что чуть менее глупая и уже совсем не молодая.

Как он страдал из-за ее опрометчивых поступков и едких слов! Надорвал сердце от переживаний, а ей плевать было, пока старуха Алисанта не вразумила. Почему она так поздно поняла, что к мужу надо относиться бережнее? И правда, ничем не лучше Хэнка, такая же идиотка.

Когда дождей и ветра не было, Тереза ходила на озеро – благо недалеко. Это место она любила, несмотря даже на то, что здесь ее чуть не слопал ископаемый монстр. Водная гладь так же матово рябила, как летом, но сочные красные цветы потемнели, сморщились, трава клонилась к земле. Берег был усыпан синими пятнами перезревших плодов. Вспоминалось теплое летнее утро, когда они с Рино в первый раз прогуливались по берегу. И как она купила лодку, а он не хотел грести – но куда деваться, пришлось… А может, вытащить лодку Хэнка из сарая да поплавать? И тут же Рино предстал, как наяву, умоляющий в который раз не плавать по озеру в одиночку. Она вздохнула и решила послушаться.

Менты больше не приезжали. Без Терезы у них не было стимула кататься в Риаведи. Если только по долгу службы, но это летом. Не теперь же, когда поселок пустой. Когда Тереза шла по улице, порой накатывало ощущение, что она одна на целом свете.

Ружья больше нет, охота приказала долго жить. Да и будь ружье, за птичками Тереза не поплыла бы. Но можно было ходить в лес. Мокро, знакомые тропки размочило в хлябь, зато сколько повылезло грибов! Ильтены никогда не оставались на даче до столь поздней осени, и Тереза до сих пор не видела такого грибного изобилия, а то непременно настояла бы, чтоб не уезжать. Она заполнила маринованными и жареными грибами все банки, найденные в доме, и порадовалась, что Хэнкам, похоже, было лень выбрасывать пустую тару.