Брат мужа. Отдана без прав.

Я должна была стать женой одного брата, но стала собственностью другого...

Я – девушка из уважаемой, но небогатой кавказской семьи, помолвлена с Асланом Исаевым, наследником влиятельного клана. Наш брак должен был укрепить союз между дружественными семьями, но моя свадьба заканчивается похоронами, а моя белоснежная фата превращается в платок вдовы.

Я толком и не поняла, что произошло. Все случилось в одно мгновение.

Как и полагается невесте, я молча сидела в машине, вспоминая последние слова матери перед тем, как на меня опустилась фата, застилая мир белоснежной дымкой. Свадебный кортеж вез нас в самый дорогой ресторан в регионе. Мой муж Аслан ехал в другой машине со своими друзьями, тогда как рядом со мной сидела моя младшая сестра Карина. Ей шестнадцать.

– Ты похожа на принцессу! – шептала мне на ухо, тыча пальцем в фату. – Но почему такая кислая? Ты же выходишь за самого завидного жениха в республике!

Она что-то щебетала еще, а я, украдкой улыбаясь, прятала смех под фатой. Наш кортеж плавно скользил по серпантину – впереди ехал «Майбах» с Асланом, позади – джипы с охраны и остальные гости.

– Эй, смотри! – вдруг воскликнула Карина, тыча пальцем в окно.

Грузовик.

Огромный «КамАЗ» вывернул из-за поворота на нашей полосе, пылая алыми фарами.

Водитель не собирался тормозить.

– Держитесь! – крикнули нам, отчаянно выворачивая руль.

Удар.

Глухой, животный, как выстрел в упор.

Наш «Мерседес» взлетел, как бумажный. Стекло треснуло паутиной, подушки безопасности хлопнули, осыпая нас белой пудрой. Я ударилась головой об переднее кресло и что-то теплое разлилось по виску, но первое, о чем я подумала:

– Карина! 

Как оказалось, я рефлекторно обхватила сестру, заслоняя ее собой.

Но машина Аслана...

Его «Майбах» разорвало надвое, словно консервную банку. Передняя часть – бесформенная груда искореженного металла, задняя – торчала в кювете.

– Аслан!

Я рванулась к двери, но водитель грубо осадил меня.

– Не смотри!

Но я уже видела.

Кровь.

Багровая, липкая, она сочилась из-под обломков, разливаясь зловещей лужей на асфальте.

Где-то завыла сирена.

Не оставалось сомнений, что выжить после такого невозможно. Капот был смят в гармошку, будто сделан не из стали, а из бумаги. Наша машина отделалась относительно легко.

Водитель «КамАЗа», шатаясь, выбежал из кабины, рухнул на колени и, зарывшись руками в волосы, что-то бормотал в слезах, но все заглушали безумный крики, наполнившие воздух.

А потом я заметила его.

Старшего сына Исаевых. Того, кто должен был стать моим деверем. Того, кто по обычаю должен был «развязать» мне язык этим вечером. Брата моего мужа, которого я всегда остерегалась как огня.

Его белоснежная рубашка и дорогой темно-синий костюм были забрызганы кровью. Но лицо… Лицо было холодным, как горный лед.

Исаев Эмирхан. Но в народе его называют… просто Хан.

Я не чувствовала собственных слез, когда начали вытаскивать тела совсем молодых, еще не познавших жизни парней. Хан подошел к накинутой покрывалом фигуре, опустился на корточки, одним взмахом пальцев одернул покрывало и… всмотрелся всего на пару секунд. Но опустил голову так, словно не выдержал увиденного.

Мужская ладонь прижалась ко лбу, вцепившись в собственные волосы, с такой яростью, будто он винил себя…

Вокруг бегали врачи, мужчины успокаивали рыдающих женщин, загоняли в машины, а я с пеленой на глазах смотрела на одинокую фигуру, склонившуюся над покойным братом.

Хан – высокий и плечистый мужчина, но тогда он выглядел так, будто на его плечи упали сами небеса.

Он медленно повернулся к нашей машине, его черные глаза буравили меня сквозь разбитое стекло.

Могла ли я знать, что свою первую брачную ночь проведу с ним?

Мой отец – Ахмедов Султан, порядочный человек. Всю жизнь проработал гос.служащим и состоит в очень тесных, почти братских, отношениях с семьей Исаевых.

Я до конца не верила, что в восемнадцать меня отдадут замуж за двадцатичетырехлетнего Аслана. Мы с мамой готовились к поступлению в вуз, когда к нам пришел в гости Рустам Исаев, мой свекор.

Они с папой долго сидели в гостиной, заперев дверь. А после его ухода я узнала, что меня хотят выдать замуж.

Сопротивлялась ли я? Нет.

Потому что знала, что папа хочет для своих детей лишь добра. Он часто говорил мне и сестре, что очень хочет успеть обустроить нас, пока его время не закончилось. Такие разговоры на кухне всегда вызывали во мне слезы.

Потому что у меня нет брата. Отец женился поздно, и мама родила меня и сестренку Карину. Больше детей рожать у нее не получилось.

Скрепя сердце я согласилась на брак с Асланом, во-первых, потому что мы понравились друг другу. Аслан оказался красивым, воспитанным парнем с благими намерениями. Он всегда встречал меня с улыбкой на свиданиях и дарил мне шикарные букеты, которые я стеснялась заносить домой.

А во-вторых, я сама понимала, что, став невестой в таком роде как Исаевы, я не буду ни в чем нуждаться до конца жизни.

Этот брак был взаимовыгоден. Рустам Исаев сам желал женить поскорее сыновей и не абы на ком. В кавказских семьях часто бывает, что две семьи, которые дружат годами укрепляют родство браком.

Сейчас я нахожусь в доме Исаевых не как невеста, а как вдова.

Я сижу в гостиной, сжимая в руках разорванный край фаты, и ощущая, как реальность покидает меня. Белоснежная ткань, символ чистоты, запятнан прахом и моей кровью. Вокруг разносится скорбный вой женщин, и я боюсь, что рассудок покинет меня.

Сестру отправили домой, а я осталась здесь, среди чужих людей, в атмосфере всеобщей трагедии.

Единственным утешением стало присутствие отца. Он и другие старейшины ведут переговоры в отдельной комнате, исход которых мне неизвестен.

На мне висит клеймо вдовы. Я даже невестой побыть не успела, как хороню мужа.

Тело Аслана завернуто в белый саван и ждет погребения. Пока возились с врачами и сотрудниками силовых ведомств наступила ночь, и старшие отложили погребение к завтрашнему полудню.

Дверь резко распахивается. В проеме, заполняя собой все пространство, стоит Хан.

Теперь уже единственный наследник семьи Исаевых, известный своей суровостью и жесткостью. О нем всегда говорят либо шепотом, либо вообще стараются не упоминать. Настолько разными вырастил их отец.

Хан вошел не как человек, а как лавина, сметающая все на пути.

Он высокий, с мощными широкими плечами. Черты лица резкие, тяжелый подбородок, нос с едва заметной горбинкой. Черные брови придают взгляду постоянное выражение холодной ярости, а глаза цвета горного шторма темные, с желтоватыми вкраплениями. Волосы, как и ухоженная борода, черные густые.

В сжатом до белых костяшек кулаке он держит что-то темное, словно сгусток ночи, испепеляющим взглядом обводит всех присутствующих и кратко приказывает:

– Выйдите.

Никто не осмелился возразить. Женщины, окружавшие меня, оплакивавшие кровную потерю, одна за другой поднялись и покинули гостиную, оставив меня на растерзание судьбе.

Я словно приросла к стулу, инстинктивно вжимаюсь в него всем телом. Хан приближается, и его огромная тень накрывает меня целиком, предвещая неминуемую беду.

Тяжелый запах оружия и чего-то неуловимо мужского.

– Вставай, – его голос звучит хрипоточной командой.

Не двигаюсь. Не могу. Колени отказываются слушаться.

Я поднимаю глаза. Хан похож на Аслана, но в его взгляде нет той мягкости, которая так подкупала меня в женихе. Только лед и... что-то еще. Яростное. Животное.

– Ты станешь моей женой, – он бросает эти слова, как приговор.

– Что? – я вскакиваю на ноги, фата словно символ утраченной свободы, соскользнула на пол, образуя жалкий белый комок. Я что сошла сума? Мне послышалось? – Это невозможно! Я...

Хан, словно хищник, резко хватает меня за подбородок, заставив замолчать. Его пальцы впились в кожу, причиняя боль.

– По нашему обычаю, вдова переходит к старшему брату. Ты теперь собственность семьи Исаевых.

В дверях появляется мой отец с серым лицом от горя. Хан отпускает меня.

– Айла, я..., – отец мнется, будто не может подобрать слов.

– Папа? – глаза наполняются слезами. – Что это он говорит? Это правда? Ты согласился?

Отец опускает голову как прокаженный.

– Это закон гор. Я не могу...

Хан перебивает его.

– Твой отец уже подписал бумаги, – затем его лицо расползается в подобии хищной ухмылки. – Мы, Исаевы, всегда страхуем свои инвестиции.

Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. В глазах потемнело. Все вокруг потеряло смысл. Аслан мертв. Я вдова. И теперь... собственность этого чудовища.

Отец ожидает меня у порога. Хан бросает мне под ноги черную шаль, которую сжимал в руке.

– Надень. Ты в трауре, – повернувшись к отцу, добавляет. – Она теперь живет здесь.

Когда дверь за ними закрывается, я бессильно падаю на колени. В горле стоит ком. Я, наверное, просто уснула пока меня везли в ресторан и мне все снится.

Аслан. Авария. Брат мужа.

Но рыдания так четко слышны отовсюду. Я щипаю себя со всей силы и чувствую боль… Не телесную. Я чувствую, что этот кошмар реален. Вижу перед собой черную шаль, которая лежит как вызов.

Я медленно поднимаю ее и набрасываю на голову. Сжимаю кулаки. Я не стану покорной жертвой. Если Хан думает, что может сломать меня, он сильно ошибается.

Пусть думают, что я смирилась. Время покажет, кто кого сломает.

По древним обычаям гор – если жених погибает, его невеста переходит к старшему брату. Но я не хотела быть женой Хана.

Я стала его пленницей, врагом и... проклятием.

Рассвет окрасил горы в кровавые тона, когда меня как есть в свадебном платье повели в большой зал в доме Исаевых. Воздух густой от запаха горящей кофейной гущи и горькой полыни как будто сама природа оплакивает то, что должно было случиться. Каждый шаг отзывался болью в моих сведенных судорогой ногах, будто земля не хотела отпускать меня.

Отец идет сзади, и я чувствую на спине ледяное прикосновение его оружия – не физическое, но от этого еще более пронзительное. 

«Ты знаешь, что случится, если ослушаешься» его шепот звенит в ушах громче утреннего азана.

Двери зала распахнулись с глухим стуком.

Я шагнула вперед и почувствовала, как острая боль пронзает виски – это не свадьба. Это медленная, мучительная казнь, растянутая на целую жизнь.

Зал, предназначенный для торжества, ослепляет траурной чернотой – тяжелые ленты, грубо наброшенные на праздничные гирлянды, словно саваном накрыли веселье. Музыка умерла, уступив место гулкому шепоту старейшин.

– Вдова…

– Проклятие…

– Должна искупить…

Я поднимаю покрасневшие от слез глаза.

Хан стоит напротив большого окна с таким видом, будто присутствует на собственной казни. Черный костюм обрисовывает его широкие плечи, пистолет на поясе сверкает, как пасть хищника. Его пальцы нервно перебирают рукоять оружия и от этого зрелища у меня в горле встает ком.

Но когда он поворачивает голову, я быстро отвожу свой взгляд.  

Кроме нас и наших семей, в зале присутствует только мулла.

– Иди, – отец толкает меня в спину.

Шаг. Ноги не слушаются.

Шаг. Воздух как кисель.

Шаг. Сердце – побитая собака в груди.

Но я дошла. Встаю рядом с Ханом, чувствую его агрессивно-подавляющую энергию на себе.

Мулла забормотал молитву, но слова рассыпаются, не долетая до моего сознания. Взгляд падает на руки Хана – широкие, сильные. Серебряный перстень с фамильным гербом на мизинце. Этими руками он будет прикасаться ко мне. Снимать белоснежное платье. Требовать то, что жена обязана давать мужу. Беспрекословно.

Хан вдруг резко поворачивает голову.

Я не знаю о чем он думает сейчас. Зачем он согласился на это безумие? Одно его слово «нет» – и всего этого бы не случилось. Я бы вернулась в отчий дом и каждый… зажил бы своей жизнью.

– Повторяй, – шипит он, когда мулла протянул мне слова клятвы.

Слезы против воли брызгают из глаз, я открываю рот, но горло сдавило так, что не получается произнести ни звука.

В зале начались перешептывания.

Хан вдруг цепляется за мое запястье и от его прикосновения кожа горит как от ожога на морозе.

– Ты думаешь, он бы хотел, чтобы ты сдохла там? – его голос рвется, как проволока. – Теперь ты моя. Живи с этим.

Я задрожала сильнее. Аслан не выбирал смерть. Но я... я выбираю жизнь.

Поэтому киваю в знак согласия.

Сдаюсь.

Когда мулла объявляет нас мужем и женой, мужчины скупо поздравляют друг друга и спешно покидают зал.

Я остаюсь на месте, посреди роскошного зала, где должна была стоять невестой в свадебном платье. Внезапно порыв ветра срывает с меня шаль вдовы, обнажая распущенные локоны. На мгновение мой взгляд встречается с взглядом Хана, застывшего у выхода. Он смотрит на меня тяжело и пристально.

Он задерживается на мне слишком долго. В его темных глазах я прочитала всю гамму чувств – злость, презрение и… что-то еще, неуловимое.

Но на сердце – его мертвый брат.

И мы оба знаем – это не брак.

Это пытка.

Айла и Хан

Айла и ее бунт против правил Хана

В доме повисла гнетущая тишина. Трясущимися руками я поправляю на голове холодный шелк, который словно змея скользит по моим волосам.

Фата вдовы.

Неизвестно сколько мне так ходить. Пока Исаевы не посчитают, что я достаточно скорбела.

От этой мысли мое истерзанное за ночь сердце замирает. В груди защемило так сильно, что я непроизвольно согнулась пополам.

Из горла вырываются хриплые рыдания.

За что мне такая судьба? Я могла бы отучиться, сама выбрать себе мужа и жить нормальной жизнью.

Я же не женой, а жертвой стала. Хан, он меня… он же ненавидит меня! Это видно по его убийственным взглядам и тому, как он разговаривает со мной. Понимаю, он потерял брата и скорбит… но почему… почему он женился на мне?

Он не мужем мне стал, а палачом.

Ладони дрожат, когда женщины подвели меня к резным дубовым дверям. Здесь, в конце длинного коридора, находится моя спальная комната. Та самая, где я должна была провести ночь с Асланом. Теперь же там ждет другой.

Дверь скрипнула, впуская меня внутрь.

Замираю на пороге. Комната встречает холодом, даже воздух здесь другой – тяжелый, пропитанный запахом вражды.

Вхожу медленно, ступая словно по тонкому льду, боясь разбудить громким шагом то, что должно было остаться погребенным в прошлом.

Хан стоит спиной, опершись о резной подоконник, его могучие плечи напряжены под черной рубашкой. В руке стакан с чем-то темным. И мне не составляет труда понять, что это не свадебный шербет.

Он не повернулся, когда я вошла. Его массивная фигура кажется высеченной из камня в лунном свете.

– Закрой дверь.

Голос его звучит тихо, но так, что дрожь пробежала по спине.

Я не хочу. Но делаю шаг. Потом еще один. Замок щелкнул, оставляя меня наедине с диким зверем.

Хан медленно выпрямляется. Его шаги гремят по дубовому полу. Он подходит вплотную, заставляя меня трусливо запрокинуть голову, чтобы встретиться глазами.

– Ты знаешь, что значит эта ночь?

Я не отвечаю. Потому что ничего уже не знаю.

По обычаю, сейчас он должен снять с меня свадебное платье и сделать своей женой по-настоящему. Мне придется терпеть чужие прикосновения. Скрепя зубы и закрыв глаза.

Но Хан не торопится.

Он тянется за пояс, вытягивает оружие, и я инстинктивно, с застрявшим в горле воздухом, пячусь назад. Не собирается же он меня…

Мужчина усмехается, делает лениво-медленный шаг ко мне, и я чувствую, как пульсирует венка на шее, как замирает мое дыхание, когда Хан обводит кончиком дула мой ворот, едва не касаясь кожи.

– Ты думаешь, я тебя трону?

В горле пересохло. Он слышит мое неровное дыхание, видит, как дрожит мое тело.

– Я не...

– Молчи.

Хан швыряет оружие на кровать и его огромная рука, покрытая вдоль костяшек пальцев шрамами, смыкается вокруг моего подбородка.

– С сегодняшнего дня, – он наклоняется так близко, что я вижу золотые искры в его темных глазах. – Ты дышишь, когда я разрешу. Ешь то, что я дам. Спишь там, где скажу.

Его пальцы ощутимо сжимают мое лицо, и я морщусь от этой боли.

– Ты больше не Ахмедова. Отныне твое имя – Айла Исаева. Моя жена. Моя собственность. Мой позор и моя честь. Ты знаешь, что теперь ты мне должна?

Не муж.

Не насильник.

Палач.

Глаза Хана обжигают холоднее, чем лед на горных вершинах.

– Я ничего тебе не должна.

Мой голос дрогнул, но не из-за страха. А из-за ярости и безнадежности.

Он отпускает меня так резко, что моя голова дернулась назад. Хан медленно обходит меня, точно хищник, загнавший жертву.

– Ты должна жизнь.

– За что?

– За то, что он умер, а ты – нет.

Его пальцы едва касаются моих выбившихся из шали волос, но я вздрагиваю, будто от удара.

– Сегодня ты спишь здесь. Одна.

Он делает шаг к двери, но замирает, мужской взгляд падает на мои руки. Точнее на свадебное кольцо на моем безымянном пальце.

– Сними это. Ты больше не его невеста.

Хан разворачивается у самого порога и теперь… смотрит на меня с таким выражением лица, что я правда начинаю считать себя виноватой в том, что выжила.

– Но запомни, Айла. Я – не Аслан. За малейшую ошибку я спрошу с тебя жестко.

Он уходит, хлопнув дверью так, что задрожали стены, но не запирает меня.

Где-то за дверью раздается его голос, отдающий приказ:

– Никто не входит к ней до утра.

Я медленно подхожу к кровати, на котором он нарочно оставил свое оружие.

Настанет время, и я верну его ему.

В самое сердце.

Ночь прошла в тревожном сне. Я почти не спала из-за шороха в доме и женских голосов. Учитывая произошедшее, мне еще повезло, что разрешили отдохнуть. Иначе готовила бы дом к предстоящему трауру и приему соболезнующих.

Но я встаю в сеть утра. Просто, потому что знаю наши порядки и совесть не позволяет дольше прятаться в комнате, когда за стенами такой хаос.

Умываюсь в ванной, которая находится здесь же в коридоре напротив спальни и понимаю, что кроме свадебного платья мне нечего надеть. Хан вчера велел принести мои вещи, но своего приданого я так и не увидела. Наверняка, после аварии все просто забыли об этой мелочи.

Тем временем на часах уже полвосьмого, когда ко мне стучатся.

– Привет, – отзывается Диана после того, как я открываю дверь.

Это младшая сестра Аслана и Хана. Почти моя ровесница, учится в одиннадцатом классе. Высокая, стройная девушка с черными волосами спрятанными под траурном платком и угольными глазами совсем как у… Хана.

– Как ты себя чувствуешь? – вежливо спрашивает она. Диана ведь моя золовка, фактически.

– Даже не знаю, – растерянно отвожу взгляд, а потом вспоминаю про одежду. – Ты не знаешь привезли ли мои чемоданы? Мне нужно во что-нибудь переодеться.

– А, – девушка тут же оживает. – Их оставили в моей комнате, чтобы никто не трогал. Если хочешь, я могу принести что-нибудь…

– Да, пожалуйста. Что-нибудь, что подойдет на сегодня, неброское. У меня вроде должно быть подходящее платье. И найди, пожалуйста, обувь. Там должны быть легкие шлепки для дома.

– Хорошо, я попробую достать.

Диана тут же уходит, и я начинаю нервно расхаживать по комнате. Все перевернулось с ног на голову. Не такой свадьбы я ожидала. Не такого утра.

Вечером, как появится свободное время я сразу же распакую чемоданы.

Диана возвращается с шелковым платьем-халат глубокого синего цвета и шлепками, которые я купила, чтобы выходить во двор.

– Спасибо, – беру вещи и отвернувшись, начинаю переодеваться. Мне нечего стесняться. Сейчас нет времени сновать туда-сюда.

– Я отведу тебя на кухню. Наверняка, ты голодна.

Облачаюсь в прохладный шелк, затягиваю пояс на талии, аккуратно и красиво надеваю на себя черный платок, который мне вчера кинул мой… муж. Гости будут разглядывать меня как дикую зверушку, поэтому я должна выглядеть презентабельно несмотря на похороны.

Мне страшно спускаться во двор. Эти люди чужие для меня. Я их не знаю. Масла подливает еще и сложившаяся ситуация. Женщины с нескрываемым любопытством смотрят на нашу сторону, пока мы с Дианой идем в сторону летней кухни.

Там во всю суетятся женщины, скорее всего, близкие родственницы. Под закрытым витражными стеклами навесом, сидит другая женская половина, принимает соболезнования. Мужчины, наверное, принимают в другом доме, здесь их несколько в одном дворе. Так принято. Мужчины с женщинами не смешиваются. Ни во время свадьбы, ни во время траура.

– Диана, зачем ты ее сюда привела? – другой женский голос пробивается сквозь вату в ушах.

Я в панике оборачиваюсь и встречаюсь со своей… свекровью. Фатима.

– Доброе утро, – тихо здороваюсь я, а сама не могу смотреть ей в глаза. Почему-то я правда считаю себя виноватой в той аварии. За то, что выжила и вынуждена терпеть новую реальность.

– Доброе, Айла, – свекровь быстрым взглядом проходится по мне. – Здесь готовят еду, чтобы раздать соседям. Поешьте на кухне в доме, а потом придете сюда.

Киваю женщине, внутренне радуясь ее нейтральному отношению. Она не злится, в ее глазах нет ненависти ко мне, но и света в них тоже нет. Что объяснимо.

Мы с Дианой снова петляем через двор, и я снова чувствую на спине обжигающе взгляды гостей. Какое облегчение, что завтракать можно в тишине и без чужих глаз.

Диана быстро включает чайник, достает из холодильника все, что считает нужным и мы принимаемся за еду.

Я почти дожевала кусок хлеба с маслом, когда на кухню входит Хан. Его неожиданное присутствие сбивает меня и в попытке быстро встать на ноги, я наступаю на подол платья и едва не падаю.

Хан видит это все. Черные глаза цепко обхватывают мою фигуру и слишком оценивающе проходятся по ней. Как будто он получше разглядывает меня. Мысленно успокаиваю себя тем, что мы правда толком и не видели друг друга.

Я же избегаю прямого контакта, но и стоять как истукан тоже сложно. Диана принимается убирать грязную посуду, попутно спрашивая брата:

– Ты завтракал? Налить чай?

Хан медленно переводит глаза на сестру и коротко ведет головой.

– Я не голоден.

Тогда Диана уходит к раковине и в следующую секунду раздается звук моющей посуды.

Я остаюсь на месте, смотрю на край стола немигающим взглядом и дышать боюсь. В горле застрял ком от страха перед ним.

И вдруг Хан делает шаги, сокращая расстояние между нами. Я понимаю, что он подошел ко мне вплотную, когда перед глазами встают его ноги в черных брюках. Мне приходится посмотреть на него. И ужаснуться от огненной ярости в черных глазах.

– Что это ты надела на себя? – с презрением бросает он, рассматривая мою грудь и все, что ниже. Я моментально сжимаюсь в защитном жесте. – Почему не черный?

Хан злится, что я надела синий цвет, но правила не запрещают носить любой цвет во время траура. Естественно, в кричащих цветах не пойдешь, но даже если бы я надела красный, это не запрещено.

– У меня нет черной одежды, – пищу я в ответ, снова опуская взгляд.

– Значит, надо купить, – чуть спокойнее говорит Хан и делает еще один шаг на встречу.

У меня сразу сбивается дыхание от его близости и понимания, что за спиной стоит его сестра, которая моет посуду и прекрасно все слышит.

Но когда мужская рука тянется к моей талии, я вовсе теряю реальность. Мои глаза расширяются, когда он пальцами поддевает шелковый пояс платья и тянет его, развязывая узел.

Хан сжимает шелк между пальцами и наклоняется ко мне так, что у меня мурашки по спине от его маскулинной энергии.

– Ты не будешь подчеркивать талию, – его голос чуть хриплый, низкий. – Никаких поясов, никаких ремней. Это понятно?

Я не могу говорить от шока и страха, поэтому лишь слабо киваю.

– И волосы собери. Не распускай их.

Инстинктивно тянусь к выбившимся из платка прядям. Я расправила платок так, чтобы он полностью скрывал всю длину моих волос, которые я оставила распущенными. Моя ошибка, признаю.

Но как Хан заметил их под черным платком?

Я выдыхаю лишь, когда мужчина покидает кухню. Сажусь на стул и просто дышу. Медленно. Глубоко.

Смотрю на свое дорогое и благородное платье, перебираю пуговицы пальцами и понимаю, что Хан забрал с собой мой пояс.

Не смотря на красивую сентябрьскую погоду день тянется мрачно. После полуденного намаза мужчины унесли тело Аслана на погребение. Под навесом на перебой раздаются рыдания женщин. Моя свекровь старается держаться, но заходится в плаче каждый раз, когда кто-то подходит к ней со слезами, выражая соболезнования.

Мои глаза мокром месте. Мне очень жаль Аслана. Он был слишком молод. Слишком светел. Мы едва успели познакомиться, но в его улыбке было что-то такое, что давало надежду на мир в этом браке. Теперь же мне предстоит делить дом с его братом – мрачным, непроницаемым Ханом, чей взгляд режет, как нож.

Чего ожидать от его мрачного брата я не знаю. И мне страшно.

На похороны пришла также семья того человека на камазе. По всей видимости, это была жена того водителя, которая на коленях плакала и просила прощения за отнятого сына. Фатима успокаивала женщину и причитала, что на все воля Всевышнего.

В такой ситуации семья Исаевых могла заявить о кровной мести. Убить взамен мужчину из рода виновных, но мой свекор Рустам запретил кому-либо даже думать об этом. Исаевы простили виновного, однако в глазах Хана я прочла другое – там бушевала тихая буря.

Весь день я стояла недалеко от свекрови и теперь уже своих родственников. Была наготове исполнить любую просьбу, но меня не трогали.

Уже под вечер мы с Дианой и другими соседскими девушками, которые вызвались помочь, раздаем национальное блюдо по всем домам с улицы. В моих руках поднос с масляными лепешками из творога, а Диана несет кульки со сладостью.

Возле ворот я замечаю Хана в окружении двух мужчин. Он выглядит отстраненным, двумя пальцами задумчиво поглаживает бороду и лишь коротко вставляет речь.

Диана говорит, что нам теперь нужно обойти другую половину улицы и мужчина поднимает взгляд на нас.

Я хочу отвести глаза, но цепляюсь за его скрытый аккуратный жест, направленный на меня. Пальцами он обводит в воздухе свое лицо и тыкает в меня. Я замерла, не понимая.

– Платок, – прошептала Диана.

Я теряюсь. Чертов платок! Этот шелковый предатель снова сполз, несмотря на все мои попытки удержать его. Хан требует невозможного, сам дал мне эту скользящую ткань, теперь придирается! Даже его сестра носит платок куда свободнее – у Дианы видна приличная часть волос на макушке.

Длинный шифон все время соскальзывает. Искать невидимки в чемоданах у меня не было возможности. И вообще, почему он такой требовательный? Я не обязана покрывать голову полностью. Достаточно просто завязать платок спереди, в знак скорби. Но Хана, кажется, раздражает даже, если у меня ненароком выпадет хотя бы волосок.

Спокойно, Айла. Мне просто нужно вытерпеть эти три дня. Сейчас все на взводе.

К девяти часам в доме воцаряется долгожданная тишина. Гости и соседи разошлись до завтрашнего дня и мы, наконец, можем отдохнуть.

Мы даже посидели со свекровью, золовкой Дианой и стороной Фатимы в гостиной в легкой беседе, вспоминая детство Аслана, смешные моменты.

Я рада, что Фатима твердо стоит на ногах. Что не позволяет трагедии сломить ее. Не каждый человек может выстоять, когда у него умер ребенок.

Мы ужинаем из того, что осталось. Хана и его друзей женщины накормили в другом доме. Я убираюсь на кухне и пожелав добрых снов домочадцам ухожу в ту же спальню. Со свекром я сегодня не виделась. Он больше всех занят приемом мужчин и организацией похорон.

Зайдя в свое убежище, я чувствую облегчение. Усталость накрыла с головой, нужно лечь пораньше спать. Как только пройдут положенные три дня, обстановка станет легче.

Снимаю платок с головы и аккуратно сложив, кладу на комод. Пропускаю пальцы в волосы, массирую подушечками. Только смотрю на кровать и угрюмо думаю над тем, что снова придется спать в нижнем белье, как в коридоре раздаются чьи-то шаги.

Тяжелые, быстрые.

Раздается небольшой стук и затем я наблюдаю, как дверная ручка опускается. В проеме сначала проталкивается мой чемодан, а затем я вижу Хана.

Господи, а если бы я стояла голая? Его стучаться не учили?

Впрочем, мужчина даже не смотрит на меня, ставит в комнату один чемодан за другим. Последний самый маленький, где у меня хранится косметика и всякая мелочь, Хан окидывает вдумчивым взглядом и просто кладет на комод рядом со мной.

Мне тяжело находиться под его острым, пригвождающим и мрачным взглядом. Он смотрит на меня как-то… по-другому. Как будто уже считает меня своей собственностью, которая не нуждается ни в объяснениях, ни в человеческом отношении. Аслан никогда не смотрел на меня так дико и властно.

Но, возможно, я просто раздражаю мужчину. Уверена, он также не хотел этого брака, как и я. Просто не смог пойти против решения старших.

– Я не хочу отчитывать тебя как ребенка, Айла, – грозный голос нарушает тишину. То, как мое имя звучит с его губ… – Копаться в твоих вещах и следить за твоим поведением. Ты сама уже должна знать, как себя вести.

Я едва заметно хмурюсь, раздумывая над сказанным. Что он имеет в виду? Где я провинилась?

–  Не забывай! Ты в трауре. И будешь чтить память о моем брате с достоинством.

Хан вдруг поворачивает голову на мое свадебное платье, подвешенное на дверцу шкафа.

Тяжелые складки покорно струятся вниз вместе с фатой. Хан замер, его взгляд скользит по белоснежному шелку, вышитому золотыми нитями. Платье, которое я должна была снять для мужа, а не для траура.

Он медленно подходит к шкафу, проводит пальцами по вырезу на груди, и у меня возникает жгучее ощущение, что это меня касаются там. Что это моя кожа горит там, где пальцы Хана проходятся по ткани.

– Сними.

– Завтра…

– Сейчас.

Его рука сжимает ткань. Раздается резкий звук рвущегося шва. Я вздрагиваю. Он не просто снял – он уничтожал мое платье.

Оно упало на пол бесформенной массой.

– Чтоб утром его здесь не было.

Я стиснула зубы. Сама бы сожгла, если б он не командовал.

Хан поворачивается ко мне, и вдруг его взгляд падает на мои волосы. Я машинально дотрагиваюсь до пряди – платка нет, он лежит на комоде.

Тень пробежала по его лицу. Голос стал опасным.

– Ты специально?

– Нет, я просто сняла…

Хан перекрывает дистанцию за два шага. Его пальцы впиваются в мои волосы, резко запрокидывая мою голову назад. Боль пронзила кожу, но я не издаю ни звука.

– Знаешь, что будет, если кто-то увидит тебя непокрытой?

– Но здесь же только ты… – прошептала я, не понимая его гнева. Он мой муж. Так или иначе я могу находиться перед ним без головного убора.

– Я вижу.

Его дыхание обжигает губы. Так близко. Слишком близко. Мужское тело прижало меня к комоду, и я чувствую другую опасность – не гнев, а что-то дикое, запретное, плотное, жаркое, как угли под пеплом.

Я резко уперлась ладонями в его грудь, чтобы оттолкнуть, но вместо этого пальцы сами собой предательски вцепились в тонкую ткань его рубашки. Под ней бушует что-то горячее и живое: его сердце бьется так же бешено, как мое.

Хан замер. Его дыхание, еще секунду назад ровное, теперь стало прерывистым.

Внезапно я осознаю, что стою на краю пропасти – один шаг, и падение будет неизбежным.

Его рука медленно поднимается, касаясь моей ладони, все еще прижатой к его груди.

– Ты дрожишь, – шепчет он.

Да. Но не от страха.

От чего-то другого.

От того, как его кожа обжигает мои пальцы даже сквозь ткань.

От того, как его взгляд, еще минуту назад ледяной, теперь пылает, словно угли.

От того, что я не могу убрать руку.

Хан наклоняется ближе. Его губы почти коснулись моей щеки, когда он прошептал последнее предупреждение:

– Не играй с моим терпением, Айла.

Он отпускает мои волосы, но не отходит. Его взгляд скользит по моей шее, где пульс бьется, как пойманная птица.

– Мы ведь женаты, – тихо возражаю я, не понимая почему он так суров со мной.

– Это ничего не значит. Наш брак всего лишь фикция. Ложись спать, – строго бросает он, уже отворачиваясь. – Но, если совершишь ошибку, я накажу тебя.

Когда дверь захлопнулась за ним, я остаюсь стоять посреди комнаты, все еще чувствуя на своей коже жгучую печать его пальцев. Три дня траура кажутся теперь вечностью. Но куда страшнее осознавать, что в его угрозах таится другая опасность.

Просторный двор усадьбы Исаевых тонет в скорби уже третий день.

Женщины в темных платках, перебирающие четки мужчины – молчаливые, сжатые, как пружины перед ударом.

Послеобеденное солнце бросает длинные тени от виноградных лоз. В воздухе пахнет дымом от мангала и свежеспиленным деревом. У нас трагедия, но остальной мир живет как обычно.

Три дня траура, наконец, заканчиваются.

На следующий день во двор заезжает машина. Мне велели открыть автоматические ворота, передав в руки пульт. Грузовик с мясом останавливается у ворот – на раздачу малоимущим и сиротам. Из кабины выходит высокий парень в черной рубашке, рукава закатаны, знакомая широкая улыбка, как у мальчишки, которая кажется невозможной после всего случившегося.

– Айла?!

Я вздрагиваю и замираю.

– Асхаб? – удивленно шепчу я, рассматривая получше повзрослевшего юношу.

Мой бывший одноклассник, тот, кто когда-то угощал меня мороженым после школы и смеялся над моими шутками. Тот, с кем я два года сидела за одной партой, потому что он… сговорился с классной руководительницей и по-своему меня защищал. На него западали все девчонки, но Асхаб всегда им назло называл меня своей будущей невестой и грозился жениться сразу после школы.

Конечно, это было ребячество. Максимум, школьная симпатия.

– Я не знал, что ты… – он запнулся, но в его глазах уже читается все: соболезнования, недоумение, боль.

Я киваю, не в силах говорить.

Получается, он и есть тот самый кузен по материнской линии Хана. Неудивительно, что я не знала. Будущую невесту обычно знакомят с родней отца, потому что она всегда ближе. По крови и по факту.

И тогда он обнимает меня.

Крепко.

Неожиданно.

Как друга. Как родную душу.

– Прости… – шепчет он мне в волосы, и его ладонь по-дружески сжимает мое плечо. – Мне жаль, что тебе пришлось это все вытерпеть. Я думал… после всего, что произошло тебя просто вернут домой.

– Меня отдали за старшего брата, – сухо отвечаю я, ибо душа все еще болит и если я начну вдумываться в это, то просто не выдержу.

– К-как это? – красивое лицо Асхаба вытягивается в шоке. – Старший брат это… за Эмирхана что ли?

Молча киваю и взглядом даю понять, чтобы мы заканчивали этот разговор.

Асхаб, еще не отойдя от шока, выгружает из грузовика пакеты с расфасованным мясом. Все готово, осталось только раздать. Тянусь в кузов, чтобы взять пакет, но парень быстро возвращается:

– Давай я. Не таскай тяжести, – его пальцы скользят по моим рукам, забирая мясо.

Я лишь устало улыбаюсь:

– Ты всегда был джентльменом.

Асхаб тихо смеется, поправляя запачканную рубашку:

– А ты всегда была самой красивой девушкой в классе. Даже сейчас…

Он не успевает закончить, и я не успеваю спросить, как сложилась его жизнь, куда он поступил, на кого учится.

Чья-то тень падает между нами, омрачая легкую атмосферу.

Хан стоит в метре от нас. И как ему удается так незаметно подходить? На лице привычная каменная маска, но глаза… В них мелькает что-то дикое.

– Асхаб, – одно слово, но отчего-то кажется, в нем звучит предупреждение.

Кузен отступает на шаг, но не теряется:

– Просто помогал Айле. Ты же не против?

Хан медленно поворачивается ко мне. Его взгляд падает на выбившуюся прядь волос. Блин!

– Платок.

Очередной приказ. Он меня душит своим контролем и мне хочется просто сжечь этот платок. И вообще все платки мира, чтобы он не мог указывать мне в чем ходить.

Впервые за три дня брака решаюсь дерзить ему.

Намеренно не поправляю небрежно съехавший платок.

– Я устала.

Тишина. Даже птицы словно перестали петь.

Асхаб нервно кашляет:

– Что ж… Мне пора…

– Заходи на чай. Весь молодняк собрался, – предлагает вдруг Хан. Но все его предложения звучат больше, как приказы.

Асхаб кивает, но перед тем, как зайти, его взгляд снова находит меня.

В доме, который расположен напротив основного большого, правда собралась вся сторона мужа. Девушки и парни разного возраста. Отчасти большинство просто поддерживают Исаевых в трауре, но молодежь тайно от старших скооперировалась и уже битый час судачит в гостиной, поедая разные вкусности из магазина.

Честно говоря, двоюродные сестры и братья Хана показались мне дружелюбными. Меня тепло приняли в свой круг и познакомили со всеми.

Хан не двигается, пока кузен не скрывается в доме. Потом разворачивается ко мне.

– О чем вы говорили? – голос низкий, как гул подземного толчка.

– О школе. Мы учились вместе.

Мужчина делает шаг ближе и цедит сквозь зубы так, что я инстинктивно вся сжимаюсь.

– Он трогал тебя.

– Асхаб обнял меня, как брат. Или это тоже запрещено?

Пытаюсь заступиться за парня, но Хан уже берет меня за локоть и грубо тащит за собой в дом.

– Подай чай гостям, – бросает он через плечо, оставив меня одну в холле.

Я успокаиваю себя. Он со всеми так. Всегда грубит. Приказывает. Слова вставить не дает. Привык всех и все подчинять. Это легко понять даже за три дня брака.

Неудивительно, что до меня он не был женат. Какая девушка выдержит такую жизнь? Или такие, как Хан думают, раз сыта и по уши обвешена золотом, то должна молчать и благодарно смотреть в рот своему мужчине?

Ставлю чашки на серебряный поднос и осторожно шагаю в гостиную.

– Ой, Айла, что ж ты не сказала? – одна из девушек срывается с дивана и бросается к подносу. – Мы бы помогли.

– Мне не трудно, – вежливо улыбаюсь, и мы с ней вместе раздаем чай желающим.

Я медлю, жду пока Асхабу дадут чай, а сама подхожу к Хану, который сидит в стороне ото всех в кресле. Не знаю… просто не хочется злить его лишний раз. Я наслышана, что в последнее время мужья бесятся, когда их жен обнимают мужчины родственники.

По мне это глупость большая. Ведь это просто родственные теплые объятия. Одна моя подруга вообще удивила меня, рассказав, что какой-то ее замужней родственнице муж запрещает выходить к гостям с босыми ногами. То есть, ее ноги помимо остального тела, должны быть закрыты.

Я не вынесу, если Хан начнет требовать от меня того же. Он уже цепляется за мои волосы. Платье на мне все эти дни неброское, но красивое. Длинное, самое главное, с закрытыми рукавами.

Я возвращаюсь в реальность, когда слышу очередной смех ребят.

– Эй, потише там, некрасиво же, – шикает одна, тайком выглядывая за шторы на улицу.

– М-да, круто иметь свой отдельный дом, – бросает родственник, глядя на Хана и меня на секунду заклинивает.

Это что же получается… Дом, в котором мы сейчас находимся принадлежит Хану? Он ничего не говорил мне об этом. Тогда почему я продолжаю жить в основном доме с его родителями?

Смотрю на него с немым вопросом в глазах, и муж, как если бы понял специально избегает контакта со мной.

Наш разговор плавно перетек к Асхабу. Парень с присущей ему самоуверенностью рассказывает о своих школьных похождениях. Ребята по очереди задают ему вопросы и когда он отвечает куда же в итоге поступил, у меня болезненно сжимается сердце.

– Челюстно-лицевой хирург, – с привычной улыбкой говорит он, но взгляд мечется в мою сторону.

Медицинский так и остался моей несбытной мечтой. Потому что долго учиться. Трудно. Мне пришлось выбрать гос.управление, но учеба моя прервалась, не успев начаться.

Мы с Асхабом в школе шутили, что вместе пойдем учиться в мед., а он в свою очередь прибавлял, что станем медиками мужем и женой.

Украдкой наблюдаю за Ханом, который сидит, стиснув руки в кулаки, но выглядит обманчиво расслабленным. Его черные глаза смотрят куда-то в пол, будто он далек от нашего разговора.

Вскоре парень нас покидает. Асхаб прощается со всеми и повернувшись ко мне, громко говорит:

– Пусть Всевышний даст тебе терпения.

Я не сообразила как ему ответить, но кажется, Асхаб и не ждал.

Я не хотел эту женщину.

В день свадьбы даже толком не видел дочь Ахмедовых, лишь размазанный силуэт в белоснежном платье. Не имею привычки смотреть на то, что мне не принадлежит.

Когда старейшины объявили решение – «Ты возьмешь её в жены» – я чуть не разнес все стены в гостиной.

Она принадлежала Аслану.

Ее волосы, которые только он должен был видеть.

Ее тело, которое только он должен был обнимать.

Ее губы, которые...

Сжимаю кулаки в ярости. Нет.

Но традиция сильнее личной воли.

Я стоял в тени гостиной, когда ввели Айлу для заключения никяха со мной.

Я не хотел этого.

Не хотел брать жену брата – его запах еще витал на этих стенах, его тень еще шептала в углах нашего общего дома.

И вот она шла ко мне в белом, как невеста, но без улыбки, как пленница. Мое первое впечатление о ней… было неясным.

Айла оказалась слишком хрупкой. Ее руки слишком нежные для моего мира. Белая шея слишком тонкая, будто созданная для того, чтобы носить только тяжесть бриллиантов. Губы слишком мягкие, даже когда сжаты в гневе.

И глаза.

Миндалевидные. Зеленые, как весенняя трава после дождя. Красивые до боли.

Я ждал ее слез, мольбы, ненависти. Ждал и впитывал все в себя. Чтобы не забывать.

Я не могу видеть ее в своем доме. Разум отказывается принимать Айлу, как жену. Эта девчонка… Ей ведь только исполнилось восемнадцать. Я старше нее на тринадцать лет! Она слишком юна для брака со мной.

Знаю наверняка, что при свободном выборе она бы сбежала от меня, как горная серна от охотника. Но репутация, честь семьи – вот истинная цена свободы на этих землях. Здесь нет «Я», есть лишь «Мы».

Она напоминает мне об Аслане.

Каждый ее взгляд зеленых словно нефрит глаз словно укор. Каждая улыбка словно насмешка. Я ненавижу то, как она заставляет меня себя чувствовать.

Я знаю – Айла не успела стать женой брату в полной мере. Он не коснулся ее и пальцем. Она – невинный цветок, едва распустивший лепестки.

Но даже это знание не облегчение, а бремя.

Айла – запретный плод.

Она выбор моего брата, пусть и вынужденный. Я… не могу видеть в ней свою женщину. Но с ужасом осознаю, как с каждым днем все сильнее боюсь собственного влечения.

Когда я вижу ее длинные и черные как ночь волосы, мне хочется запустить в них пальцы. Однажды я увидел, как поздним вечером она поливает цветы в саду. Закатное солнце играло в ее волосах, которые я все время приказываю ей собрать.

Почему?

Потому что, если увижу их распущенными, не смогу гарантировать, что не коснусь ее.

Когда она наклоняется, мне хочется притянуть ее к себе и вспомнить запах, который окутал меня во время заключения нашего никяха. Когда она стояла сломленная напротив муллы. И рядом со мной.

Айла опасна для меня. А у Исаевых не бывает слабостей. Поэтому я выбираю быть с ней строже. Жестче. Холоднее.

В первую ночь я не трогал ее. Не взял то, что по всем законам этого мира принадлежит мне. Я лишь стоял за дверью, слушая, как она спит. А потом ушел в кабинет, к бутылке коньяка и пистолету.

Лучше пуля в лоб, чем признать, что…

Она мне нравится. Безумно, до сумасшествия.

И поэтому я буду ломать ее.

Я не хотел ее.

Но теперь...

Теперь я не могу представить ее ни с кем другим.

И это страшнее любой войны.

Айла

Осенний дождь бьет в окна, словно пытаясь прорваться внутрь, туда, где я стою перед тяжелыми дубовыми дверями кабинета Хана. В его доме.

Три дня я репетировала речь перед зеркалом, подбирая слова, которые могли бы пробить его броню в сегодняшнем разговоре. С похорон прошла неделя и я посчитала, что уже можно…

Мои пальцы дрожат, когда, подняв руку я постучала – три четких удара, как приговор.

– Войди.

Его голос из-за двери холодный, как всегда. Низкий и безразличный, будто он уже знает, что я пришла.

Я вдыхаю глубже, распрямляю плечи и вхожу.

Кабинет погружен в полумрак из-за серой погоды, лишь слабый свет ноутбука выхватывает из темноты черты его лица – резкие, словно высеченные из камня.

Он не поднял глаз, продолжая печатать что-то, будто мое присутствие ничего не значит.

Останавливаюсь на пороге.

– Можно поговорить?

– Говори.

Один только этот холодный тон заставляет мое сердце сжаться в зябкий комок. Но я не отступлю. Напротив, я делаю шаг вперед, сжимая руки перед собой.

– Я хочу продолжить учебу.

Мышка в его руке перестает щелкать.

Тишина.

Только дождь за окном и тяжелое, ровное дыхание Хана.

Он медленно закрывает крышку ноутбука, наконец, подняв на меня взгляд.

– Нет.

Одно слово. Один удар. Как раскат грома.

Чувствую, как что-то горячее подкатывает к горлу.

– Почему?

Он откидывается в кресле, сложив пальцы в замок перед собой. Взгляд цепляется за мой аккуратный платок, который я сегодня завязала так, как он этого требует. За голубую блузку с длинной юбкой в тон.

– Ты думаешь, что тебе это нужно?

– Да.

Его черные глаза пусты, словно выжженная земля.

Мой ответ вызвал у мужа усмешку. Короткую, беззвучную, но в этом звуке столько презрения, что мои руки сжимаются в кулаки.

– Ты теперь невестка клана Исаевых. Твоя работа – быть здесь. В этом доме.

В груди поднимается колючий гнев. И я не знаю откуда во мне столько смелости открыто дерзить ему.

– Я не хочу просто сидеть и ждать тебя!

Темные глаза вспыхивают. Хан встает так резко, что кресло откатывается назад с глухим стуком.

– А я не спрашиваю, чего ты хочешь.

Мы стоим друг напротив друга, разделенные лишь массивным столом, но расстояние между нами кажется пропастью.

– Ты сделаешь так, как я сказал, Айла.

Я теряю самообладание, но не опускаю взгляд. Дыхание становится прерывистым, а слезы предательские, горячие подступают к глазам.

– Ты... ты боишься, что если я выйду из этого дома, то не вернусь?

Его лицо искажается.

Два шага и он уже передо мной, его рука впивается в мое запястье с такой силой, что я едва сдерживаю стон.

– Ты вернешься, потому что у тебя нет выбора.

Слезы хлынули потоком, обжигая щеки.

– Ты отказываешь мне не потому, что женщина не должна учиться... – голос дрожит, но я продолжаю бороться. – Ты отказываешь, потому что боишься потерять контроль надо мной.

Мужчина замирает. Его дыхание стало резким, неровным.

– Уйди, Айла, не выводи меня.

Я вырываю руку и поворачиваюсь к двери, но он вдруг хватает меня за плечо, разворачивая к себе. В его темных глазах, впервые за все время, я вижу не ярость.

А что-то другое. Отдаленно напоминающее… тревогу.

Но лишь на мгновение.

Потом он снова становится холодным.

– Никогда больше не проси об этом.

Я выхожу, хлопнув дверью так, что стекло в окнах задрожало.

…

Три дня.

Три дня Хан не появлялся на общих обедах.

Три дня он отдает приказы через других, избегая меня.

Три дня я чувствовала его взгляд на себе тяжелый, горячий, преследующий, но стоило мне обернуться, он исчезал.

Дом уже по привычке полон. Тетки Хана засиживались в гостиной, сплетничая обо всем на свете. Я помогала на кухне, выполняла разные поручения, убиралась после дождя во дворе и просто наводила порядок везде.

Но пятничное утро началось с тишины.

Я стояла на кухне, разогревая кофе, когда услышала его шаги. Они звучат тяжелее, чем обычно. Делаю вид будто мне интересно смотреть как конденсат от чашки кофе оставляет мокрые круги на столешнице.

– Прогладь это.

Хан появляется в дверях, сбрасывая на стул темно-синий пятничный костюм для молитвы в мечети. Сквозь острый запах кофе в нос пробивается его масляный парфюм.

Мужчина окидывает взглядом сидящую за столом мать и сестру, и не глядя на меня, говорит:

– Будь готова к моему возвращению. Никуда не выходи.

Когда дверь захлопнулась за ним, из моей груди вырывается раздраженный вздох. Общается со мной, как с прислугой. Как будто я не имею право знать о его планах относительно меня самой.

Первую половину дня я провожу в нервотрепке, ожидая, что муж вот-вот вернется. Я не знаю куда мы с ним поедем, поэтому на всякий случай надеваю комфортный костюм из розового шелкового пиджака и юбки. Если поедем кому-то в гости, я должна выглядеть опрятно. В любом случае, наряд выбран так, чтобы везде смотреться уместно.

Я сидела на крыльце, смотря как тени длинными полосами ложатся на брусчатку, когда Хан вернулся домой из мечети. Его шаги быстрые, ровные, он идет в мою сторону, поправляя наручные часы.

– Машина у ворот. Садись, – скомандовал он, проходя мимо меня в дом.

Я расправляю складки на костюме и покорно выполняю очередной приказ. Черный «лексус» поблескивает на жарком солнце, двигатель работает, тихо постукивая. Я видела еще несколько машин в гараже, наверняка одна из них принадлежала Аслану.

Забираюсь в салон на переднее сидение, где к облегчению включен кондиционер. Хан не заставил долго ждать, он возвращается с папкой в руках. Садится за руль, а папку бросает на панель.

– Пристегнись, – я не спрашиваю куда мы направляемся, уже привыкла к его молчаливым приказам.

Дорога идет через предгорья, петляя между холмов. В салоне стоит тишина, нарушаемая лишь тихим гулом двигателя. Я смотрю в окно, замечая, как пейзаж постепенно меняется: вместо городских кварталов – поля, голубые горы вдали, редкие деревья.

Хан не говорит ни слова, но пальцы его то и дело сжимают руль чуть сильнее, чем нужно, выдавая внутреннее напряжение.

Я уже хотела спросить, сколько еще ехать, когда зазвонил его телефон.

Это свекор Рустам. Хан берет вызов, ставит на громкую.

– Алло.

Голос в трубке на удивление жесткий, отрывистый, даже сквозь динамики ощущается властная интонация:

– Ты где?

– По пути в детский сад. Раздача помощи.

– Отложи. Нужно проверить отель в Избербаше. Подрядчик пишет, что задерживает материалы. Бригадир врет, что все идет по графику. Поставь там все на место.

Пауза.

Я вижу, как напряжение в его челюсти усилилось, но голос остается ровным:

– Хорошо. Буду через три часа.

Он сбрасывает звонок.

Машина не сбавляет скорость, но мужчина резко сворачивает на следующем развороте, меняя траекторию.

Я украдкой посмотрела на него. Профиль Хана резкий, нос с легкой горбинкой, брови чуть нахмурены. Он не сказал ни слова, но я поняла, что мужчина раздражен.

Значит, мы должны были поехать в какой-то сельский детский сад? Я только не пойму одного – если это была раздача питания, то, где сам груз? Сомневаюсь, что в багажнике.

– Мы не едем к детям? – спрашиваю я осторожно.

– Нет.

Мне становится грустно от мысли, что он вернет меня домой, в котором я уже задыхаюсь. Я застряла в тех стенах как пленница и даже в магазин сходить не предлагают.

Вновь бросаю на мужа взгляд исподтишка.

– А куда?

– В Дагестан.

Я замираю.

Это же… не близко. В соседний регион. И он берет меня с собой?

Часы показывают полшестого, когда мы выехали на горный серпантин.

Дорога сузилась, превратившись в извилистую ленту, вьющуюся между скал. Внизу расстилается Каспийское море – синее, бескрайнее, сверкающее под лучами закатного солнца.

Я никогда не видела его так близко. Моя семья хоть и живет в умеренном достатке, но никогда не считала нужным возить детей на море.

Я прижимаюсь ладонями к стеклу, забыв на секунду, что Хан сидит рядом.

– Красиво…

Вырывается с моих губ с восхищенным придыханием.

Он молчит, но клянусь, что заметила, как машина чуть сбавила скорость, как будто он решил… Как будто Хан разрешает мне рассмотреть море получше.

Ближе к семи мы подъезжаем к стройплощадке. Машина резко останавливается, поднимая облако рыжей дагестанской пыли. Закрытый полу готовый отель стоит на первой линии берега, окруженный кранами и стройматериалами.

Хан резко глушит двигатель и выходит, не посмотрев на меня.

– Оставайся в машине.

Но я уже открыла дверь.

– Я пойду с тобой.

Он оборачивается, его взгляд снова становится жестким, но в глубине – что-то неуловимое.

– Ты меня не слушаешься?

– Я не собака, чтобы ждать в машине.

Глаза его сузились, но он, к удивлению, не стал спорить. Просто цедит сквозь зубы:

– Не мешай.

Но как только его стройная фигура скрывается за бетонными плитами, мои пальцы находят кнопку двери.

Я иду босиком по мокрому песку, приподняв подол шелковой юбки. Пальцы утопают в мелких ракушках, в лицо бьет морской ветер такой теплый, соленый, настоящий. Вдали маячат огни рыбацких лодок, а волны бьются о мои ступни, будто зазывая зайти в воду.

Я оборачиваюсь только один раз – стройка кажется теперь игрушечной, а Хан – всего лишь маленькой тенью среди кранов.

Впервые за две недели я одна.

Позади слышны крики рабочих, лязг металла, гул строительной техники. Но здесь, на краю воды, только шум прибоя, и никакие приказы.

– Я сказал оставаться в машине.

Тело ощутимо вздрагивает от низкого голоса за спиной, но я не оборачиваюсь. Руки сильнее сжимают подол юбки.

Его голос тише, чем ожидалось.

Не крик.

Не рык.

Просто констатация факта.

– Я никогда не была на море, – отвечаю почти ласково, будто пытаюсь задобрить зверя. Оборачиваюсь к мужу. – Не удержалась…

Хан стоит в двух шагах от воды, и взглянув на него сейчас, у меня замирает дыхание.

Он… красивый. Мужественный.

Высокий. Плечистый. Пятничный костюм идеально сидит на его крупной фигуре. Борода, которую сейчас отращивает любой юноша, аккуратная, ухоженная. Четкие линии вдоль скул, и чувственное обрамление вокруг губ.

Черные глаза горят не гневом. И даже не яростью. В них что-то другое.

– Возвращаемся, – раздается строго.

– Пожалуйста…, – Хан останавливается. Я сглатываю ком, неуверенно смотрю на него, чувствуя, что играю на доверии. Но прошу тихо, потому что должна попытаться. Неизвестно когда еще я смогу приехать сюда. – Еще немного.

Хан

Когда я вернулся и не увидел ее в машине, сначала подумал – сбежала.

Гнев вспыхнул мгновенно, как порох. Пальцы сжались в кулаки, дыхание стало резким, горячим. Я уже представлял, как найду ее, как схвачу за руку, переброшу через плечо и потащу обратно, как заставлю понять, что Айла никогда не уйдет от меня.

А потом увидел.

Она стоит босая на кромке прибоя, едва касаясь воды. Затем осторожно оглядывается по сторонам и задирает юбку до колен, медленно ступая в воду. От вида ее голых ног что-то ревностно царапнуло в груди.

Песок скрипит под обувью, но Айла так увлечена своим занятием, что и не услышит. Останавливаюсь в нескольких метрах от волн и впервые с мужским интересом разглядываю, как одежда облегает ее фигуру, подчеркивая хрупкость плеч, изгиб талии.

Взгляд снова цепляется за стройные ноги с контрастной белой кожей. Сам смотрю по сторонам, нет ли зевак, которые посмеют засматриваться на нее.

Я мужчина. Сам в юности гулял здесь, цепляя девушек. Поэтому знаю, как небезопасно ей оставаться одной. Прибью любого, кто посмеет посягнуть на мое.

Ветер треплет ее волосы, вырывая темные пряди из-под платка, и она не поправляет их.

Упрямица.

Я уже понял, как она ненавидит покрывать голову. И я все чаще ловлю себя на мысли, что мне уже не хочется замуровывать ее в бесформенные тряпки.

Айла просто стоит.

Смотрит на море.

И в этом есть такая тихая, беззвучная свобода, что у меня замедляется дыхание.

Очередная волна обнимает ее щиколотки, и Айла смеется.

Один звук, а мое тело сжимается, как под прессом.

Я никогда не слышал, чтобы она смеялась. Не видел, как морщинки у глаз складываются в лучики, как губки приоткрываются для воздуха.

Она смотрит на меня как лань смотрит на льва, и я чувствую, как что-то внутри трещит по швам.

– Еще немного, – тихо просит жена.

Жена.

Моя жена.

Я отвечаю резко, сквозь зубы:

– Пять минут.

Не потому, что великодушен. А потому что не могу не смотреть, как волны касаются ее ног.

Как соленая вода оставляет следы на ее коже.

Как она дышит – глубоко, без оглядки на меня.

И самое страшное, как мне хочется встать рядом и почувствовать то же самое.

Я встаю в десяти метрах от берега, прикидывая в уме успеют ли рабочие до следующего лета закончить строительство с полной внутренней работой. Мы немного отстаем от графика. Но больше всего в этой ситуации меня бесит то, что мой взгляд не отрывается от нее.

Айла.

Мне нравится, как кончик языка касается зубов, когда я произношу это имя.

Мне нравится ее имя.

Каждый вдох – дым, горечь, ее профиль на фоне моря.

Каждый выдох – ярость, что позволил ей это.

Слабость, сначала подумал я, но в глубине души знал.

Это не слабость.

Это что-то опаснее.

Что-то, что заставляет меня не отводить от нее глаз.

Айла подходит ко мне ровно через пять минут. Она наклоняется к большому камню, на котором оставила свою обувь и молча проходит мимо меня.

В машине пахнет морем – ее морем.

Ее босые ноги оставили мокрые следы на коврике. Веду машину слишком быстро, чтобы не думать, но все равно чувствую.

Запах соли на ее коже.

В салоне стоит тяжелая тишина, нарушаемая лишь ровным гулом двигателя. Айла смотрит в боковое окно, песок с пляжа все еще налип на ее ступни, подол облегает контур мокрых ног.

На ее губах все еще играет та мечтательная улыбка. Давлю на газ, ловко лавируя сквозь узкие улочки.

Пусть боится.

Пусть ненавидит.

Только бы не смотрела так, будто видит во мне человека, а не тюремщика.

Вдруг механический голос навигатора разрезает тишину:

«Через пятьсот метров поверните направо.»

Она взглянула на экран.

Не дом.

Ресторан «Шахерезада».

Но я снова ничего не стал объяснять.

Огни здания отражаются в черном лаке машины, а из распахнутых дверей льется живая музыка, легкий голос певицы.

Айла не шевелится.

– Выходи, – бросаю я, уже открывая свою дверь.

– Зачем мы здесь?

– Я голоден.

Произношу очевидное. Но когда она слишком медленно отстегивает ремень, взрываюсь и рука сама тянется к пряжке. Ее тело напрягается мигом. Я быстро отстегиваю ремень, и мы выходим из машины.

Мягкие диваны, низкие столы, золотистый свет фонарей. Официант хочет провести нас в VIP-зону, но я отказываюсь и выбираю столик у окна, где луна загадочно отражается в Каспийском море.

– Что будешь? – спрашиваю ее, не глядя в меню.

Айла теряется.

– Я не знаю…

Тогда я заказываю за нас обоих, с болью в сердце вспоминая, как мы сидели здесь с Асланом. Как он до тошноты выпивал гранатовый сок, а потом его мутило в машине на заднем сидении.

Я ем почти механически, взглядом скользя по ней в те секунды, когда она опускает глаза.

– Тебе нравится рыба? – вдруг спрашиваю я, как будто это обычный вопрос.

Айла ожидаемо удивляется.

– Да…

– И мне. Нравится.

Пауза.

Она смущенно опускает взгляд в свою тарелку и тут же в кармане раздается входящий звонок.

Это снова отец.

Не хочу сейчас ни с кем говорить. Сбрасываю звонок и позволяю себе втянуться в этот вечер, который никогда больше не повторится.