Брошенная жена короля драконов

— Вы обвиняетесь в покушении на жизнь Его Величества, — голос старшего советника гремит под сводами, словно предсмертный набат. — И в государственной измене.

Эхо подхватывает последнее слово, раскатывая его по залу, вязкое и ядовитое: «измена… измена…»

Я зажмуриваюсь, но картинка не меняется. Высокий тронный зал, стены, давящие своей немой мощью. Огонь магических сапфиров пляшет в бронзовых чашах, отбрасывая зыбкие тени на лица придворных. Лица, полные ненависти, любопытства и жажды зрелища.

— Ведьма…

— Душу продала, чтобы приворожить…

— Смотрите, как метка-то пылает! Не иначе, демон в ней сидит!

Я даже не пытаюсь найти источник — вся эта толпа слилась в одно огромное, ненасытное чрево, жаждущее моей крови.

Так и подмывает крикнуть: «Ребят, может, обойдёмся? Я не местная, я из другого времени, отпустите домой!»

— Это… ошибка… — вырывается хриплый, чужой звук. Кажется, это была я. И кажется, у меня ни шанса.

Советник, седой мужчина с лицом, высеченным из гранита, разворачивает свиток с театральной медлительностью палача.

— В шахтах, — его голос звенит сталью, — именно вы прикоснулись к звёздному сапфиру, вызвав обвал.

Толпа гудит, как растревоженный улей.

— Именно ваши действия привлекли тварь Хеникса, — он бьёт каждым словом, точно молотом по наковальне. — В результате король получил ранение, едва не стоившее ему жизни.

Но не стоившее! Он жив! Цел и невредим, этот…

Я делаю порывистый шаг вперёд, но тяжёлые цепи на запястьях звонко одёргивают меня, напоминая о моём истинном положении.

Не королева. Не жена. Узница. Шахматная фигура, которую вот-вот снимут с доски.

И всё из-за пачки подложных писем, «найденных» в моих покоях. Писем, где некая «Лиарель» со своим коварным кланом обсуждает детали убийства короля. Никому нет дела до правды. Им нужна виновная.

Советник делает паузу, и его взгляд тяжёлой гирей опускается на мою грудь, туда, где под тканью скрывается предательская метка.

— Более того, на вашем теле обнаружена отметина. Магия тёмного происхождения, не иначе.

Ладонь сама тянется к груди. Метка отзывается горячей, живой пульсацией, словно второе сердце, выдавшее мне смертный приговор.

Вот мерзкая штука! Светится именно тогда, когда её наличие проблематичней всего!

Спасибо, магическая вселенная, огромное человеческое спасибо.

Я спотыкаюсь о подол, цепляюсь каблуком и едва не падаю. Королева грации, что с меня взять.

Сердце колотится в горле, вышибая наружу крик:

— Это ложь! Я спасала его! Я…

— Довольно. — раздается его голос.

Вздрагиваю всем телом. А у самой слезы к глазам подступают. Я же… я почему-то думала, что мы теперь вместе. У нас все будет нормально. Как же я глубоко заблуждалась.

Кайрос.

Он восседает на троне, плащ ниспадает с его плеч чёрными, неподвижными крыльями. Лицо — маска изо льда и камня. Глаза… ледяные глубины. В них — ни искры сомнения, ни тени того тепла, что было в шахтах, когда он грел мои замёрзшие руки своими. Они прожигают меня насквозь, и я чувствую, как трескается что-то внутри.

И рядом… она. Афелия. Его ненаглядная. Любимая. Наверное, скоро и жена.

Сидит чуть пониже, в лучах его славы, как изящное дополнение к трону. Склонила головку, сложила тонкие, почти прозрачные пальцы на коленях. Её взгляд, полный тихой, святой скорби, прикован к Кайросу. Словно он — истинная жертва в этой трагедии.

Губы ее трогательно подрагивают, а кончики пальцев белеют от напряжения, будто она из последних сил сдерживает рыдание, чтобы не побеспокоить своего повелителя.

Идеальная картина преданности и сострадания.

А где-то в глубине этого совершенства, в едва уловимом изгибе брови, в чуть слишком спокойной линии губ — читается темная и липкая радость. Удовлетворение паука, наблюдающего, как муха бьётся в паутине, которую он сплёл.

Я бы рассмеялась ей в лицо, если бы не комок ярости и отчаяния, сжимающий горло.

— Но ты же знаешь правду, Кайрос! — кричу, испытывая последнюю надежду. — Ты был там! Ты видел! Скажи им!

В зале повисает напряжённая, звенящая тишина. Даже магические огни замирают в ожидании.

Советник склоняется в почтительном реверансе.

— Ваше Величество, признаёте ли вы доказательства вины обвиняемой?

Мгновение растягивается в вечность. Всё во мне замирает, кричит, умоляет.

Скажи. Скажи правду. Скажи, что я не хотела тебя убить. Скажи, что ты понимаешь, что все несут какую-то чушь…

Кайрос медленно поднимается. Его тень накрывает меня целиком.

— Да, — звучит его голос. Чётко. Холодно. Окончательно. — Признаю.

Одно слово. И мой мир катится в тартарары.

Зал взрывается гоготом, шипением, ликующими возгласами.

— Виновна!

— На кол!

— Сжечь!

Краем глаза вижу, как Монро, моя верная, глупая Монро, зажимает ладонями рот, а по её щекам катятся беззвучные слёзы.

А я… просто не могу оторвать взгляд от него. От того, кто прижимал мою голову к своей груди, приглушая звуки в шахтах. Чьё тело согревало меня ночью. Кто рисковал жизнью ради меня.

Разве не он назвал меня своей истинной парой? Неужели это ничего не значило? Неужели вся его забота была лишь приправой для будущей измены, чтобы падение было больнее?

А ведь я действительно была готова погибнуть за него…

— Ты… — мой шёпот тонет в рёве толпы. Предательские слёзы жгут глаза. — Ты правда веришь, что я хотела тебя убить?

Кайрос не удостаивает меня ответом. Он лишь разворачивается, его плащ взметается с шипящим звуком, словно крылья дракона.

И что самое обидное, Кайрос — протягивает руку ей.

Афелия с ангельским смирением вкладывает свои тонкие пальцы в его ладонь, и я ловлю на себе её быстрый, скользящий взгляд. В нём — не жалость. Не сострадание. Лишь холодная, безразличная победа. Или мне это лишь кажется?

Он уводит её. Прочь от этого балагана. Оставляет меня одну — посреди ликующей, ненавидящей толпы, в кольце стражников, с клеймом предательства на груди и с разбитым сердцем внутри.

И я стою, понимая одну простую, ужасающую истину: в этом мире правда не имеет никакого значения.

___
Дорогие читатели! Приглашаем вас в нашу новинку. Будем благодарны за звездочки к книге.) Они очень важны на старте)

Уже спустя несколько минут тяжёлые двери тронного зала с грохотом захлопываются за моей спиной, отсекая оглушающий рёв толпы. Воздух в каменном коридоре холодный, сырой и пахнет пылью. Он обжигает лёгкие после удушающей атмосферы суда.

Я почти не чувствую ног под собой, и только грубые руки стражников в синих плащах не дают мне упасть. Их пальцы впиваются в мои плечи с такой силой, что под тонкой тканью рубашки уже проступают синяки.

В ушах до сих пор звенит единственное слово: «Признаю».

Притом так спокойно. Так уверенно.

Я не плачу. Во мне нет даже страха. Только густая, чёрная пустота.

Кайрос сказал «да». Одним словом перечеркнул всё, что нас связывало, как мне раньше казалось.

Как же я заблуждалась на его счет. Дурочка…

Погруженная в свои мысли, позволяю вести себя, куда велел советник — в темницу для предварительного заключения. Если не ошибаюсь — казнь состоится на рассвете.

Что ж. Видать, не суждено мне нигде найти своего места и счастья…

Поддавшись накрывшей меня меланхолии и печали, не сразу замечаю, как из-за поворота выходит ещё один стражник. Он что-то бормочет одному из моих конвоиров, кивая куда-то в боковой проход.

— … велели проверить запоры на восточных воротах, — его голос глухой, безучастный.

Но несмотря на это мои конвоиры на мгновение замедляют шаг.

А я хмурюсь, мельком наблюдая за происходящим. Приглядываюсь. И точно! Я знаю этого человека.

Как его там зовут? Дрель? Дрейф? Трэк? А, нет, что-то меня от стресса совсем не в ту степь заносит.

Мы не виделись с ним со дня моего попадания в этот мир. Тогда мне показалось, мы на одной стороне. А потом… я и забыла про этого товарища.

Если он реально на моей стороне, почему тогда сейчас его твёрдый и собранный взгляд, когда он на долю секунды скользит по моему лицу, не выражает ни капли сочувствия? Лишь холодную решимость.

Друг еще называется! Или кто он там…

— Дрейк, но ведь… — один из охранников прищуриваться, — сегодня не твоя смена.

Ах, да, все-таки Дрейк.

И в этот момент все происходит за секунду.

Резкий металлический лязг — и первый стражник падает без сознания, сбитый рукояткой меча. Второй не успевает даже понять что происходит — Дрейк движется молниеносно, и еще один точный удар — теперь оба лежат на каменном полу. Все происходит в абсолютной тишине, нарушаемой лишь глухим стуком тел о камень.

Я замираю, прижавшись к холодной стене, не в силах издать ни звука.

Дрейк не теряет время: быстро обыскивает бесчувственные тела, находит ключи и подходит ко мне. Одно ловкое движение и оковы с грохотом падают на пол.

— Следуйте за мной, госпожа.
***

Его слова — не приказ, а сдавленное предупреждение. Я топчусь на месте, поглядываю с опаской, не понимая, как поступить. Это что… выходит Дрейк, пытается мне помочь сбежать? Спасти? Меня? Ту, кого обвинили в предательстве родины считай. Ничего не понимаю.

Он едва слышно цокает и хватает меня за запястье. Резко. Грубо. Так по-собственнически.

— Я не… — шепчу, растерянно.

— Остаться здесь — значит умереть. — Отрезает он.

Хочу еще спросить, но замечаю, что мы не одни.

Из ниши в стене, где сливаются тени, выплывает маленькая, закутанная фигурка. Монро. Когда она только успела выскользнуть из тронного зала?

У нее поджаты губы, да и в целом, Монро выглядит бледной, словно это не меня, а ее приговорили к смерти. В дрожащих руках она сжимает свёрток.

— Госпожа, поторопитесь… — Всхлипнув шепчет она. Затем набрасывает на мои плечи грубый темный плащ, скрывая позорное великолепие платья, в котором я блистала на суде. — Позже смените одежду. У нас мало времени.

Я беспомощно путаюсь в шершавую ткань, пытаюсь заглушить дрожь в руках. Все еще терзаюсь, хотя понимаю — не хочу умирать. Я не заслужила смерти. Все, что я делала — пыталась спасти Кайроса. Стать его женой. Той, которая и должна быть. А он… предал меня, отправил на смерть. Так разве я должна сомневаться в своем выборе?

Нет! И это будет правильно. Даже если меня поймают, хуже, чем сейчас уже не будет.

Адреналин пробивает ледяное оцеплением, и мир вокруг обретает пугающую, болезненную четкость. Каждый звук отдается в висках.

— Идемте! — киваю.

А дальше мы несёмся по лабиринту потайных ходов. Дрейк движется уверенно, бесшумно, впереди нас. Монро, задыхаясь, бежит позади.

И самое главное — никто ничего не пытается даже объяснить! Куда бежим? Какой план? Что будем делать, когда выйдем наружу — из темницы? Вопросов слишком много.

Наконец мы выскальзываем через узкую служебную дверь прямо в грязный переулок за пределами цитадели. Здесь, в тени высоких стен, уже ждёт простая повозка, запряжённая одной усталой лошадью. Дрейк грубо подсаживает меня на сиденье, Монро забирается сзади, накидывая на себя мешковину.

Повозка со скрипом трогается, увозя меня от места, которое должно было стать моим домом. Я не оглядываюсь. Не могу. Сижу, сжавшись в комок, и смотрю на свои руки. Городские стены остаются позади, уступая место бесконечным серым полям и мрачным лесам.

И когда молчание становится невыносимым, его нарушает Дрейк. Он не смотрит на меня, уставившись в спину лошади.

— Не вините себя, — его голос звучит спокойно, почти бесстрастно, но в нём звучит сталь. — Они бы всё равно нашли за что вас приговорить к казни. Или к изгнанию. Я ведь предупреждал.

Я медленно поворачиваю к нему голову, не веря своим ушам.

— Что? — хмурясь я, смутно припоминания, о чем именно он предупреждал.

Кажется, он говорил что-то насчёт того, что король хочет меня убить.

— Вам нужно было дать ему сгинуть там, в шахтах, — Дрей погоняет лошадь, и повозка подпрыгивает на кочке. — У вас был такой отличный шанс. А вы жизни ради него чуть не лишились… И метка эта сделала вас слишком заметной, из-за чего у вас появилось еще больше недоброжелателей.

Он говорит это так, словно я лично наплевала ему в душу. Его слова словно камни, которые кидают в меня недруги. Но в них есть своя чудовищная, извращённая логика.

— Они… они ненавидели меня и до этого, — вырывается у меня хриплый шёпот. Я сама не понимаю, зачем оправдываюсь перед ним.

— Ненавидели? — Дрейк наконец поворачивается ко мне. Его лицо непроницаемо. — Не путайте ненависть с пренебрежением. Они делали вид, что вас не нет. Ведь вы были просто пешкой. Неудобной, но терпимой. А потом вы вернулись из тех шахт… и всё изменилось.

Он говорит, и стена онемения внутри меня даёт трещину. Из неё вырываются воспоминания последних недель. Трёх недель ада.

Его слова — не приказ, а сдавленное предупреждение. Я топчусь на месте, поглядываю с опаской, не понимая, как поступить. Это что… выходит Дрейк, пытается мне помочь сбежать? Спасти? Меня? Ту, кого обвинили в предательстве родины считай. Ничего не понимаю.

Он едва слышно цокает и хватает меня за запястье. Резко. Грубо. Так по-собственнически.

— Я не… — шепчу, растерянно.

— Остаться здесь — значит умереть. — Отрезает он.

Хочу еще спросить, но замечаю, что мы не одни.

Из ниши в стене, где сливаются тени, выплывает маленькая, закутанная фигурка. Монро. Когда она только успела выскользнуть из тронного зала?

У нее поджаты губы, да и в целом, Монро выглядит бледной, словно это не меня, а ее приговорили к смерти. В дрожащих руках она сжимает свёрток.

— Госпожа, поторопитесь… — Всхлипнув шепчет она. Затем набрасывает на мои плечи грубый темный плащ, скрывая позорное великолепие платья, в котором я блистала на суде. — Позже смените одежду. У нас мало времени.

Я беспомощно путаюсь в шершавую ткань, пытаюсь заглушить дрожь в руках. Все еще терзаюсь, хотя понимаю — не хочу умирать. Я не заслужила смерти. Все, что я делала — пыталась спасти Кайроса. Стать его женой. Той, которая и должна быть. А он… предал меня, отправил на смерть. Так разве я должна сомневаться в своем выборе?

Нет! И это будет правильно. Даже если меня поймают, хуже, чем сейчас уже не будет.

Адреналин пробивает ледяное оцеплением, и мир вокруг обретает пугающую, болезненную четкость. Каждый звук отдается в висках.

— Идемте! — киваю.

А дальше мы несёмся по лабиринту потайных ходов. Дрейк движется уверенно, бесшумно, впереди нас. Монро, задыхаясь, бежит позади.

И самое главное — никто ничего не пытается даже объяснить! Куда бежим? Какой план? Что будем делать, когда выйдем наружу — из темницы? Вопросов слишком много.

Наконец мы выскальзываем через узкую служебную дверь прямо в грязный переулок за пределами цитадели. Здесь, в тени высоких стен, уже ждёт простая повозка, запряжённая одной усталой лошадью. Дрейк грубо подсаживает меня на сиденье, Монро забирается сзади, накидывая на себя мешковину.

Повозка со скрипом трогается, увозя меня от места, которое должно было стать моим домом. Я не оглядываюсь. Не могу. Сижу, сжавшись в комок, и смотрю на свои руки. Городские стены остаются позади, уступая место бесконечным серым полям и мрачным лесам.

И когда молчание становится невыносимым, его нарушает Дрейк. Он не смотрит на меня, уставившись в спину лошади.

— Не вините себя, — его голос звучит спокойно, почти бесстрастно, но в нём звучит сталь. — Они бы всё равно нашли за что вас приговорить к казни. Или к изгнанию. Я ведь предупреждал.

Я медленно поворачиваю к нему голову, не веря своим ушам.

— Что? — хмурясь я, смутно припоминания, о чем именно он предупреждал.

Кажется, он говорил что-то насчёт того, что король хочет меня убить.

— Вам нужно было дать ему сгинуть там, в шахтах, — Дрей погоняет лошадь, и повозка подпрыгивает на кочке. — У вас был такой отличный шанс. А вы жизни ради него чуть не лишились… И метка эта сделала вас слишком заметной, из-за чего у вас появилось еще больше недоброжелателей.

Он говорит это так, словно я лично наплевала ему в душу. Его слова словно камни, которые кидают в меня недруги. Но в них есть своя чудовищная, извращённая логика.

— Они… они ненавидели меня и до этого, — вырывается у меня хриплый шёпот. Я сама не понимаю, зачем оправдываюсь перед ним.

— Ненавидели? — Дрейк наконец поворачивается ко мне. Его лицо непроницаемо. — Не путайте ненависть с пренебрежением. Они делали вид, что вас не нет. Ведь вы были просто пешкой. Неудобной, но терпимой. А потом вы вернулись из тех шахт… и всё изменилось.

Он говорит, и стена онемения внутри меня даёт трещину. Из неё вырываются воспоминания последних недель. Трёх недель ада.

Помню, через пару дней, как мы вернулись, Кайрос уже вел себя так, будто мы были незнакомы. Бросив попытки выведать у него хоть что-то про метку, я случайно столкнулась с ним в саду дворца. Однако он… прошел мимо меня. Его взгляд скользнул по мне, будто по пустому месту, и устремился к ней.

К Афелии, которая какого-то лешего гуляла там же, где я, мозоля глаза. Он подал ей руку, чтобы помочь сойти с мраморного крыльца, хотя она и не нуждалась в помощи.

И это было так… демонстративно, тошнотворно. То, как она улыбалась ему — кротко, сладко, ядовито.

А мне достался лишь холодный профиль и спины придворных, тут же отвернувшихся вслед за своим королем.

Помню тронный зал во время празднования возвращения короля. Кайрос усаживал ее на кресло справа от своего трона — место, которое по праву должно было быть моим. Меня же оттеснили в сторону, на низкое скромное сиденье. Я сидела там, словно провинившаяся служанка, и ловила на себе шепотки, шипящие как змеи: «Смотрите-ка, где истинная королева восседает… А эта… так, тень…».

Помню, как пыталась ухватиться за что-то реальное, за дело. Принесла управителю кипу прошений из голодающих деревень. Он взял их с вежливой, стерильной улыбкой: «Не извольте беспокоиться, ваше величество. Это не дело королевы. Ваш удел — благотворительность и… вышивание».

На следующий день я видела их в библиотеке — Кайроса и Афелию. Они склонились над теми же картами, и он водил ее изящным пальцем по линиям границ, что-то тихо и терпеливо объясняя. Она внимала, подняв на него свои бездонные глаза, и томно вздыхала: «Как вы мудры, ваше величество».

Ее влияние было подобно тихому яду. Она не приказывала. Она нашептывала. Проливала слезу над судьбой голодающих — и продовольственный обоз чудесным образом отправлялся в земли ее отца. Восхищалась «силой и доблестью» какого-нибудь лорда из заурядного клана — и тот вскоре получал повышение. Она была тенью, что управляла солнцем, и все это видели, но делали вид, что нет.

А я стала посмешищем. «Королева-невидимка», «неряха», «та, что не удержала мужа». Каждая моя попытка сохранить лицо, сделать что-то полезное, оборачивалась новым унижением. Не представляю, как Лиарель это терпела. Как тяжело ей было жить в тени наложницы, будучи королевой.

И сегодня утром… сегодня утром я сдалась. Решила: все. Хватит. Пусть будет трон, пусть будет он с ней. Я просто пережду это. Пересижу в своих покоях. Переживу.

Но даже этого счастья мне не положено. Потому что стоило мне смириться со своей судьбой, как меня вызвали на суд.

***

Дрейк поглядывает на меня и в его взгляде так и читается: у вас на лице написано, что вы думаете о нем — Кайросе.

— Вы стали проблемой, — его голос безжалостно рубит тишину. — Слишком заметной. С этой меткой, что светится на вашей коже, правдой, которую нельзя скрыть. Вы были опасны ему. И ей — особенно. Вас не судили. Вас устранили.

Я закрываю глаза, чувствуя, как по щекам катятся предательские слёзы. Он прав. Всё так и было.

— Куда мы едем? — спрашиваю я, сиплым голосом. — Мой клан… Разве они не могут помочь? Надавить? Что-то сделать? Они же по влиянию вторые, после королевской семьи.

Дрейк снова поворачивается к дороге, будто не хочется говорить мне правду, смотря в глаза.

— Ваш клан теперь — мишень. Помимо грядущих репрессий, ищейки короля заглянут под каждый камень.

— Господи, я даже им… доставила проблем.

— Они отказались от вас, госпожа, — вдруг выдает он то, о чем видимо не хотел изначально говорить. — Спасти вас — их последнее послание. Теперь вы отдельно — они отдельно. Поэтому наш путь лежит в другое место.

Он делает небольшую паузу, а я замираю. Клан отказался от меня, вернее от Лиарель? Даже ее родители? То есть… все спасли свои шкуры, решив отделаться малой кровью — моей? Вот это неожиданно, конечно. Аж смешно. Хотя то скорее истеричный смех.

— Мы едем туда, где вас искать не станет никто. — Продолжает Дрейк. — В глушь. В провинциальную деревушку, откуда я родом. Где о дворцовых интригах знают только из сказок. Там можно будет переждать первый гнев короля.

В дороге мы находимся трое суток. На ночлег останавливаемся не в таверне, как было с Кайросом, а просто в лесу, то в пещерах, то под оврагами.

Ночи на улице коротать прохладно, потому что Дрейк тушит костер — боится привлечь внимание. Он убежден, что за нами уже пустили охотников. А я… я уже ничего не боюсь. Меня будто сломали и теперь приходится как-то собирать себя по кускам.

Ведь где-то внутри, мое сердце трепетало от близости Кайроса. И ему стало жутко больно, узнав про измену — предательство.

Ну, ничего! Переживу. Многие через такое проходят. Я не первая, не последняя.

Деревня, в которую мы приезжаем, называется Риквир. Она раскинулась в низине, окружённой холмами, поросшим густым лесом, и словно застыла во времени: десяток-другой покосившихся деревянных домов, крытых соломой или потрескавшейся черепицей, жмутся друг к другу вдоль единственной пыльной улицы.

В центре — небольшая площадь с колодцем, вокруг которого вьются куры и бегают босоногие дети. В воздухе парит аромат свежескошенной травы, дым из труб и что-то неуловимо сладкое — возможно, цветущие травы с окрестных полей. Где-то вдалеке мычит корова, а из кузницы доносится ритмичный стук молота.

— Это… — немного в шоке оглядываюсь. — Точно безопасное место?

— Риквир — деревня, где время течёт медленно, а новости из большого мира доходят в виде полузабытых слухов, — отвечает Дрейк.

— А мне… кажется, здесь довольно мило, — улыбается Монро. Хотя по глазам ее вижу, она свою жизнь не так представляла. Даже слуги, привыкшие к достатку и сытости при дворце, могут офигеть от неожиданного переезда.

— Идемте, — командует Дрейк.

Дом, в который Дрейк приводит меня и Монро, стоит на отшибе, у самого края деревни, где улица переходит в тропинку, уходящую в лес.

— А здесь точно можно жить? — уточняет Монро, разомкнув от удивления губы.

— Чем хуже дом, тем менее приметные мы, — поясняет Дрейк.

Дом, в самом деле, маленький, будто вросший в землю от старости. Деревянные стены темнеют от времени, а ставни на окнах покосились, скрипя на ветру. Крыша, покрытая соломой, местами проваливается, и сквозь дыры виднеются прогнившие балки. Дверь, когда-то выкрашенная в зелёный, теперь облупилась, обнажая серую древесину. Вокруг дома — заросший бурьяном двор, где валяются ржавые обручи от бочек и полусгнившая тележка.

— Ладно, давайте войдем внутрь, — предлагаю.

Я переступаю порог, и меня встречает полумрак с запахом сырости. Половицы скрипят под ногами, в углах висит паутина. Комнат две, обе с низким потолком, который кажется ещё ниже из-за тёмных балок. Да и в целом, они настолько маленькие, что даже тесноваты.

В основной комнате у стены стоит грубо сколоченная кровать с соломенным матрасом, а в другой — вообще ничего, только большая тумба.

— Зато здесь есть стол, — кричит Монро, и я выхожу обратно, разглядывая шаткий стол и пару табуретов, один из которых, кажется, вот-вот развалится.

— Ого! — пораженная, я замираю, разглядывая огромную печь.

Она сложена из потрескавшегося кирпича, с широким чёрным зевом, похожим на пасть древнего зверя. Печь такая, что в ней, кажется, можно испечь хлеб на всю деревню.

Смотрю на неё, и в голове всплывает образ, как я вынимаю из огня румяную буханку, ещё тёплую, с хрустящей корочкой. Желудок тут же урчит. Сколько я уже не ела нормальной еды?

— Не переживайте, госпожа, — утешает Дрейк. — Я займусь ремонтом и быстро приведу в порядок этот беспредел. Монро сходит на рынок и купит необходимые вещи для проживания, заодно продуктов, и сделает нам поесть.

— Что? Я не… — заикается Монро.

— Что ты “не”? — прищурившись, разглядывает ее Дрейк.

— Я не умею готовить.

— В смысле? — едва не прикрикивает Дрейк. — Вся королевская прислуга должна уметь готовить.

— Нет, не должна, — бурчит обиженно Монро. — Я придворная дама, а нас не допускают на кухню вообще-то. Для этого есть повара. Женщины никогда не готовили на королевской кухне.

— То есть мы притащили с собой… — откровенно злиться Дрейк, и тут я влезаю.

— Так, не переживайте. Я умею готовить. Может, я не шеф, но мама все детство меня заставляла корпеть над плитой. Она даже пыталась пристроить меня в техникум на повара и отправляла на курсы.

— Техне… что? — хлопает глазами Монро и я понимаю, что опять не слежу за языком.

— В любом случае, если достать продукты, я смогу приготовить нам что-то. Допустим… — тяну задумчиво. — Хлеб. Рыбу запечь или овощи. Монро, раздобудешь продуктов?

— Конечно! — она аж оживает.

— Королева у плиты, и не стыдно тебе, — фыркает Дрейк, затем на меня скептично поглядывает.

— Да все нормально, — убеждаю его я. — Королевы больше нет. А я… не могу же я сидеть на вашей шее. Нужно и свой вклад делать. Тем более… неизвестно еще, как сложится наша судьба. Так, а теперь за работу!

Дрейк протягивает Монро мешочек с монетами, и они оба выходят на улицу, каждый заниматься своим делом.

Я же закатываю рукава, игнорируя лёгкую боль в запястьях, где ещё недавно врезались кандалы. Мысль о Кайросе и его предательстве жжёт, но я отмахиваюсь от неё. Не время. Надо сосредоточиться на чём-то реальном, на том, что я могу контролировать. Готовка. Может, я и не шеф-повар, но смотрела достаточно кулинарных шоу и провела кучу времени на маминой кухне, чтобы разбираться в рецептах. Даже эта печь меня не напугает… ну, почти.

Поверхность холодная, внутри — куча золы и сажи. Похоже, её не чистили годами. Я беру старую тряпку, валяющуюся на столе, и начинаю протирать пыль с внешней стороны. Пыль оседает на руках, пачкает платье, но я упрямо продолжаю. Если я не могу навести порядок в своей жизни, то хотя бы с этой печкой справлюсь.

Ковыряюсь я с этим всем минут тридцать, может больше. Время летит незаметно.

— Печь, значит, решили покорить? — неожиданно за спиной раздается голос Дрейка. Я перевожу на него взгляд. — Королева за работой. Удивительное зрелище.

— Бывшая королева, не забывай, — поправляю, не отрываясь от протирания кирпичей. — И не ворчи. Лучше помоги разобраться, как эта штука работает.

Дрейк подходит ближе, оглядывая печь с видом знатока. Его руки, привычные к мечу и узде, уверенно ощупывают кирпичи, проверяя, нет ли трещин.

— Это старая дровяная печь, — говорит он, присев на корточки. — Ничего сложного, но сноровка нужна. Сначала разжигаете огонь — дрова должны быть сухими, иначе дым пойдёт в дом. Потом ждёте, пока прогреется. Камни внутри держат тепло долго, так что можно готовить хоть весь день. Главное — не переборщить с огнём, а то всё сгорит.

— Звучит как вызов, — бормочу я, открывая заслонку. Внутри пахнет сажей и чем-то металлическим. — А как понять, что она прогрелась?

— По цвету кирпичей внутри, — отвечает Дрейк, указывая на внутренние стенки. — Когда они станут светло-серыми, почти белыми, можно ставить еду. И заслонку не закрывайте полностью, иначе огонь задохнётся.

— Ладно, звучит не так страшно, — я пытаюсь улыбнуться, но выходит кривовато. — Спасибо, Дрейк.

Он кивает, но его взгляд задерживается на мне чуть дольше, чем нужно. В нём нет той холодной решимости, что была в темнице. Что-то тёплое, почти сочувствующее мелькает в его глазах, но он быстро отворачивается. И я впервые задаюсь вопросом: почему он мне помогает? В каких они вообще были отношениях с Лиарель?..

— Я займусь крышей, — бурчит он, уходя. — А вы… не спалите дом, госпожа.

Фыркаю, но его слова придают мне странную уверенность. Может, я и не королева, но уж с печкой-то справлюсь.

— Смотри еще! Потом будешь просить добавки.

— Да, да, — отмахивается он от меня.

Монро возвращается через полчаса. Она принесла мешочек муки, несколько яиц, кусок сливочного масла, пучок моркови, лук, немного картошки и даже небольшой свёрток с рыбой — свежей, пахнущей рекой. Есть и пучок трав, хотя вместо базилика и розмарина она взяла что-то местное, с резким, но приятным ароматом.

— Это всё, что было на рынке, — оправдывается она, раскладывая продукты на столе. — В Риквире выбор не как во дворце…

— Ничего, мы с этим справимся.

— Госпожа, — Монро садится на шаткий стул. — Вы точно в порядке?

— А почему нет?

— Сколько я себя помню, а я с вами давно, вы всегда любили Его Величество. Принимали тот факт, что он выбирал не вас. И даже согласились стать пешкой клана, лишь бы быть ближе к королю.

— Это было… — несколько раз моргаю, чтобы не разреветься. Не знаю, почему так колит в сердце. — Слишком опрометчиво.

— Знаете, мне кажется, что Афелия, она использует…

— Давай не будем про них, — перебиваю ее, желая закончить разговор о прошлом. — А то еще накликаем беды. Лучше сосредоточимся на кухне.

— Разве это кухня… — вздыхает Монро.

— Смотри, у нас есть всё для… для супер крутого ужина. Ты со мной?

Её глаза округляются.

— Вы правда умеете готовить, госпожа? Я думала, вы пошутили…

— О, я серьёзно, — я подмигиваю, чувствуя, как внутри разгорается что-то вроде азарта. — Мама учила меня по рецептам из… ну, скажем, из далёких земель. Будет вкусно, обещаю.

Я начинаю замешивать тесто для хлеба, вспоминая уроки из своего времени. Оно выходит липким, но я упрямо мну его, пока тесто не становится гладким. Печь к этому времени уже прогрелась — Дрейк помог развести огонь, и кирпичи внутри действительно посветлели, как он и говорил.

Рыбу я чищу, приправляю солью, травами и тонкими ломтиками лука, заворачиваю в пергамент (благо Монро нашла что-то похожее на рынке) и кладу на противень, который чудом оказался в доме. Овощи — морковь и картошку — режу крупно, смешиваю с маслом и остатками трав, и отправляю в другую часть печи.

Пока всё запекается, аромат начинает заполнять дом. Сначала робкий, а потом всё более насыщенный — запах свежего хлеба, трав и рыбы. Я даже сама не ожидала, что получится так аппетитно. Монро, которое в это время подметала двор, заглядывает в дом.

— Госпожа, — облизывается она, занося ведро воды. — Вот это запахи… как на королевской кухне! — восхищается она.

— Подожди, ещё не пробовали, — смеюсь я, хотя приятно получить похвалу.

Когда всё готово, я достаю хлеб — золотистый, с хрустящей корочкой, и рыбу, которая буквально тает, едва к ней прикасаешься. Овощи пропитались ароматом трав и масла, став мягкими. Раскладываю еду на деревянные тарелки, которые Монро нашла в сундуке, и зову Дрейка.

Он входит, вытирая руки о рубаху, и замирает, глядя на стол.

— Чего застыл в дверях? — кивком показываю, чтобы садился.

— Это что, реально вы сами? — с нескрываемым недоверием спрашивает.

— Сама, вот этими ручками. А теперь давайте покушаем, я жутко проголодалась.

Мы садимся за шаткий стол, и я с замиранием сердца слежу за их реакцией. Монро откусывает кусочек хлеба, и её глаза тут же округляются.

— Госпожа… это… это невероятно! — она жуёт, закрыв глаза от удовольствия. — Такой хлеб я пробовала только раз, когда повар из южных земель готовил для короля! А рыба… она словно тает во рту! Как вы это сделали?

Дрейк, более сдержанно пробует рыбу и овощи. Его брови медленно ползут вверх, и он, наконец, кивает.

— Неплохо, — говорит он, но по тому, как тянется за добавкой, я понимаю, ему очень понравилось.

— Знаете, — жует Монро. — Если бы вы такое продавали, люди бы толпами приходили! Это лучше, чем у половины поваров в столице!

— А то ты пробовала всю столичную еду, — косится на нее Дрейк.

— Я пробовала много вкусного на кухне, там часто бывали остатки. Так что я знаю о чем, говорю.

Они еще пару минут спорят, а я размышляю. Продажа еды? В этом захолустье? Но чем дольше я об этом думаю, тем больше идея кажется… не такой уж безумной.

Я же не могу вечно прятаться. Надо как-то жить, зарабатывать. А готовить я умею. И, судя по реакции Монро и Дрейка, получается у меня неплохо. Да и мне самой нравится возиться с продуктами.

— Может, нам и правда открыть пекарню? Ну, или что-то вроде того. Хлеб, пироги, может, даже что-то посложнее. В Риквире, конечно, не дворец, но люди же едят? А если еда будет вкусной, они придут.

Монро хлопает в ладоши, её лицо озаряется энтузиазмом.

— О, госпожа, а мне нравится!

— Зачем нам пекарня? — не понимающе, переводит взгляд Дрейк.

— Затем, что нас больше не поддерживает клан и да, скоро нам понадобятся деньги на существование. Мы же не можем питаться воздухом. А вдруг кто-то из нас заболеет.

— Но у нас есть…

— Этого не хватит на целую жизнь, Дрейк. А я не уверена, что Кайрос вдруг передумает и заберет меня обратно во дворец. Да я и сама не хочу. Хватит. Мне не нужен этот титул. Вот так жить тоже неплохо.

— Госпожа, — радостно вмешивается Монро. — Я согласна! Я могу помогать с продажей, бегать на рынок, а Дрейк…

— Я не пекарь, — отрезает он, но в его голосе нет прежней резкости. — Хотя… если это поможет вам, госпожа, я могу заняться дровами, ремонтом. И… охраной. Мало ли кто сюда пожалует.

Я улыбаюсь, чувствуя, как внутри зарождается предвкушение. Ведь передо мной теперь не просто надежда, а цель.

— Тогда решено, — выношу вердикт я, поднимая кусок хлеба, как будто это бокал для тоста. — За нашу будущую пекарню!

Воздух в Соборе Вечного Пламени густой и сладкий от дыма тысяч свечей и ароматных трав. Он давит на виски, дурманит, сливается с опьянением, которое я испытываю всякий раз, когда нахожусь рядом с ней.

С Афелией.

Она — воплощение всего, чего я когда-либо желал. Совершенство, нисшедшее с небес. В платье из белого шёлка, от которого слепит глаза, с диадемой из лунных камней в светлых волосах. Её рука лежит на моей, лёгкая, как пушинка, и от этого прикосновения по коже бегут мурашки.

«Как я мог так долго медлить?» — мелькает навязчивая мысль. «Позволял политике, долгу, Лиарель… стоять на пути к нашему союзу.»

Мысль о сверженной королеве бьет по сознанию, словно молот. Выбивает воздух из легких. Заставляет стиснуть зубы. Я не могу толком разобраться в ощущениях, которые испытываю сейчас, но одно знаю точно: Лиарель оказалась той, кем и является ее клан. Она почти добилась своего. Уничтожила меня. Как того и хотел изначально ее клан.

Как сейчас помню слова первого министра, когда меня только возвели на престол:

— Клан Ботерфордов недоволен тем, что на престол посадили вас, Ваше Величество. 

— Они хотели марионетку, которой смогут управлять и промышлять свои грязные дела. Обдирать народ, унижать, морить их голодом. Но этого больше не будет! 

— Ваше Величество, они отправляют свою дочь на смотрины. Я уверен, Вдовствующая Королева будет всеми силами бороться за нее. 

— Даже если бабушка посадит ее на престол, я никогда не приму эту женщину! 

— Боюсь, тогда они убьют вас. Или же… это сделает их наследница. 

И ведь как в воду глядел он. Лиарель была на грани. Почти сотворила то, что должно было случиться давным-давно. И хотя у меня в душе были сомнения насчет Лиарель, ее побег лишь подтвердил обратное. Она всегда оставалась на стороне клана, Афелия права.

Но плохое в прошлом… Наконец-то козни остаются в стороне. Женщина, которая будет за меня горой вот-вот станет моей по праву. По закону. Моя Афелия. Моя жизнь.

Великий Жрец поднимает руки и читает древние молитвы. Я должен слышать четко каждое слово, но фразы будто испаряются. Вместо них в голове шум. Нескончаемый. От которого тяжело дышать. В глазах рябит. Хочется заткнуть уши.

Всё моё существо кричит о ней. О заливистом смехе. О странных танцах. Глупых шутках, которые я толком не понимаю. Об улыбке, что вдруг стала ярче и теплее, чем когда-либо. И о, черт возьми, преданности. Такой безграничной, что не хватит и целого нашего мира.

Дьявол… 

— Подходите, — голос жреца прорезает гул толпы, возвещая о кульминации.

Ритуал Слияния Душ. Бракосочетание. Момент, когда сами боги должны признать наш союз.

К нам подносят массивную чашу из черного обсидиана. Внутри — раскалённые до красна угли, от которых исходит волнами сокрушительный жар.

— Пусть ваша кровь, смешавшись в очищающем пламени, возвестит волю небес, — жрец произносит положенные слова, и его старческие пальцы сжимают тонкий серебряный нож.

Афелия первая протягивает изящную руку. Боковым зрением замечаю, как она счастлива. Так и сияет.

— Во имя нашей любви, — мягко произносит она, будто сама не может поверить, что наконец-то мы станем едины.

Лезвие блестит. Алая капля её крови падает на раскалённую поверхность с громким, шипящим звуком. Угли на мгновение вспыхивают ослепительным белым светом, и по залу проносится восхищённый вздох. Но свет тут же гаснет, будто его и не было, оставляя лишь потускневшие угли.

— Теперь ваша очередь, мой король, — Афелия смотрит на меня с нескрываемым обожанием. — Скрепите союз, возьмите благословение у богов.

Я снимаю перчатку. Мешкаю секунду, не больше. И то не понимаю откуда эта заминка. Подношу руку, позволяя Жнецу оставить порез. Кровь, тёмная и густая, капля за каплей падают туда же, рядом с кровью Афелии.

И… Ничего.

Угли лишь чернеют, втягивая её алое пятно в свою тёмную гущу, и дымятся, издавая едкий, позорный запах гари. Ни вспышки. Ни намёка на божественное благословение.

В соборе повисает гробовая, оглушительная тишина. Тысяча людей замирает, затаив дыхание.

Я не верю своим глазам.

— Что это? — грубо произношу, обратившись к старику. — Почему ничего не произошло?

Великий Жрец бледнеет, жуя от страха губу.

— Ваше Величество… ритуал… он не был принят богами.

— Что значит «не был принят»? Это невозможно! — рычу я, притом так громко, что злость будто разлетается по всему дворцу, врезаясь в стены. — Повторите! Немедленно!

— Ваше Величество, это не поможет, — старик качает головой. — Ритуал может быть совершён лишь единожды. Угли не принимают вашу кровь. Вернее не так, они не принимают ваш союз. Небеса… небеса отказывают вам в благословении.

Я замираю. Сознание подсказывает, что этого следовало ожидать. Но мысль тут же испаряется. Я будто теряю нить, что ведет к ней. Как клубок, который укатился далеко по тропе неизвестности.

Афелия издает стон, притом такой недовольной, даже какой-то отчаянный.

— Кайрос… что это значит? — шепчет она, смотря на потухшие угли, будто видит в них конец всех своих надежд. — Они… они не хотят видеть нас вместе? Небеса отвергают нашу любовь?

— Тише, моё счастье, — я прижимаю её ладонь к своей груди, чувствуя, как мелкая дрожь бежит по всему её телу. — Объяснись. — Обращаюсь к Жрецу. — Немедленно. Почему ритуал не свершился?

Жрец опускает взгляд, перебирая пальцами край ризы.

— Я не могу утверждать наверняка, Ваше Величество. Но древние законы… они гласят, что подобное происходит лишь в одном случае. Если брачные узы одного из венчающихся уже освящены небесами и… не расторгнуты.

— Что? — я не верю своим ушам. — Узы с … с Лиарель? Это невозможно. Этот брак был договором, сделкой!

— Ходили… слухи, — старик осторожно подбирает слова, боясь встретиться со мной взглядом. — Слухи о том, что на теле королевы… бывшей королевы… проявилась Метка Истинности. Мы мало знаем об этом древнем ритуале, но все же... Скажите, это так?

— Это была подделка! Колдовство! — вдруг страстно и громко выкрикивает Афелия.

Я удивлённо кошусь в её сторону. Никогда не видел её такой… эмоциональной, почти неистовой. Обычно она — воплощение кротости и смирения.

Жрец качает головой, его лицо выражает глубочайшую скорбь.

— Тем не менее, вы не привели её в храм для проведения обряда Очищения и Проверки. Не дали нам возможности изучить природу этой метки. И сейчас молодой женщины нет здесь, чтобы… исправить это досадное недоразумение.

Он говорит это с таким упреком, что мне хочется схватить меч и отрубить голову подлецу. Неужели и этот старик заодно с кланом королевы?

— Ты хочешь сказать, что эта метка… настоящая? — через силу спрашиваю, хотя где-то внутри сознание тоже подкидывает эту идею. Настоящая. Вполне ведь и такое возможно. Метка появилась случайно. Хотя Афелия убеждала меня… что… есть разного рода волшебство. Что можно даже метку наколдовать, которая появится в определенное время.

Перевожу на нее взгляд, а она жалобно всхлипывает, прижимаясь сильнее ко мне.

— Нет… только не это… — качает она головой, поджимая губы.

— Если Метка Истинности подлинна, — жрец делает паузу, чтобы его следующие слова прозвучали с максимальной весомостью, — то пока её носительница жива, никакой иной союз не может быть освящён пред ликом богов. Метка… это прямое свидетельство воли небес. Она нерушима.

— Говори дальше, — приказываю я, чувствуя, как холодная ярость начинает сковывать мне грудь.

— Я могу ошибаться, Ваше Величество...

— Говори! — рычу я.

— Она навечно связывает две души. Вы будете связаны с этой женщиной, что бы ни случилось. Боги будут снова и снова сводить ваши пути, пока вы не признаете волю небес. И… — он замолкает, не решаясь договорить.

— И что?!

— И до тех пор ни одна другая женщина не сможет подарить вам наследника. Ваша кровь не продолжится в другом ребёнке. Таков закон для тех, кто избран драконьей магией. Кто позвал истинный путь душ и отказался от него.

Слова старика пронзают не хлеще ядовитых стрел. Лиарель. Её метка. Её колдовская проделка встаёт между мной и моим будущим. Даже сбежав, она находит способ вредить мне, отравлять мою жизнь.

— Кайрос… — Афелия едва не плачет, она выглядит такой подавленной. Еще бы! Какой позор она испытывает сейчас, ведь публично получила отказ стать моей женой. — Я так ждала этого дня… Я мечтала стать твоей по всем законам, божеским и драконьим… родить твоих детей…

Её голос прерывается, и моё сердце сжимается от жалости. Я видел ее разной, но такой хрупкой, беззащитной, вижу впервые.

— Неважно, — обращаюсь к жрецу, да и ко всему собору, к моему королевству. — Мы обвенчаемся по светским законам. Этого достаточно. Я — король! Моё слово — закон отныне и навеки!

— Но, Ваше Величество, наследник… — один из советников осмеливается пробормотать что-то позади меня.

— Мы разберемся с этим! — обрываю я его, и он немеет отшатываясь. — Эта… «метка» не будет диктовать мне мою судьбу!

Афелия плачет. Она не может смотреть на гостей, стыдливо прячет глаза, утыкаясь носом в мою грудь. И я понимаю ее, совсем не осуждаю. Приобнимаю и увожу прочь. Она теперь моя. Королева. Пусть нас не благословили небеса, это их проблемы. В конце концов, никто не смеет пойти против воли короля.

Во дворце Афилии я сижу до тех пор, пока она не засыпает, измождённая слезами. Её лицо, даже во сне, кажется озарённым внутренним светом. Богиней, которую оскорбили, нанесли незаслуженную рану. Я клянусь себе, что сотру с земли всё, что посмело встать на пути её счастья. Нашего счастья.

Наконец, оставшись один, я возвращаюсь в свои покои. Каменные своды дворца, обычно такие величественные, теперь кажутся слишком высокими и пустыми.

По пути мои шаги сами собой замедляются. Ноги ведут меня по знакомому маршруту, тому, что я неосознанно прокладывал месяцами, даже не отдавая себе в этом отчета. И вот я останавливаюсь.

Перед особняком, что когда-то принадлежал женщине, пытавшейся разрушить моё будущее, мою жизнь. Дворцом королевы.

Массивная дубовая дверь запечатана магическими и королевскими печатями, перечёркнутыми по диагонали. Знак, что вход сюда строжайше запрещён. Всё внутри опечатано, предано забвению. Как и она сама.

От двери веет холодом и запахом замкнутого пространства — пыль, воск от потухших свечей, едва уловимая нота её духов… или мне это лишь кажется?

Я не хочу здесь быть. Мне незачем здесь быть.

Но ноги словно вросли в каменные плиты.

Я вспоминаю её в день прибытия. Ту девчонку, что улыбалась и заглядывала мне в глаза. Она ловила мой взгляд, сыпала льстивыми словами, подобно тому как торговец на базаре сыплет дешёвыми блёстками. Каждое её движение, каждый вздох был отрепетированным спектаклем.

Куда ярче, куда болезненнее всплывает в памяти день, когда всё переменилось. Та же женщина — и уже совершенно другая. Как сейчас помню: я шёл в её покои, смирившись с неизбежным долгом — исполнить формальность, чтобы замолкли жрецы. Им бы хватило и капель крови на простыне, доказательства консумации. Я был готов отыграть свою роль, не изменяя Афелии даже в мыслях.

Но столкнулся не с той, кого ожидал.

На меня смотрело испуганное, затравленное существо с глазами полными ужаса и… какого-то дикого, непонятного вызова. В ней не было и тени слащавой льстивости. Она смотрела на меня так, будто я был монстром, а не её обожаемым мужем и королём.

— Ваше Величество, — за спиной раздается голос евнуха Талина. Он со мной с рождения, и вечно рядом, как и подобает. — Уже холодает.

— Да, пойдем. Смысла находиться тут нет.

Всю ночь я сплю плохо. Снятся кошмары, грудь горит так, словно меня шпарят кипятком. Просыпаюсь я в полубреду, весь мокрый, с тяжелым сердцем. Даже прошу вызвать лекаря, чтобы тот осмотрел меня, но он лишь смахивается на стрессы. Конечно, их же так много у короля.

Совещание тоже проходит из рук вон плохо. Министры спорят, обсуждают, сколько дани мы должны заплатить западному посланнику, который едет к нам с визитом. Я же только головой качаю, потирая виски.

Когда наступает вечер и с делами покончено, ко мне приходит Афелия, теперь она частый гость в моих покоях. Она просит придворных выйти, а сама бледная как мел, садится рядом со мной.

— Кайрос, я… мне так грустно.

— Ты сегодня ела? Такая бледная. Давай я попрошу, чтобы принесли чаю.

— Я не могу… я не… — с ее глаз скатывается слеза, губы начинают дрожать. А потом она льнет ко мне, уткнувшись лицом в мое плечо. Я медленно глажу ее, пытаюсь успокоить, хотя и сам чувствую себя не очень. Грудь распирает, меня словно в тиски взяли. Такого недомогания за собой я раньше не замечал.

— Все будет хорошо, душа моя.

— Кайрос, я… я тут подумала, — она резко отстраняется, вытаскивает платок и протирает им глаза. — Лиарель, она… все еще проблема для нас.

— Она за пределами дворца и нас уже не касается.

— Но метка говорит об обратном, — всхлипывает Афелия.

— Разлитую воду трудно собрать, — отвечаю я, надеясь увести разговор. — Что прошло, то ушло с течением. Не думай о ней. Тем более ты сама говорила, что природа этой метки — магия, не более.

Но Афелия не отступает. Глаза её вспыхивают.

— Река, что разлилась, мутит воды нашего счастья. Ты же понимаешь, что сейчас все только и судачат о том, что я не могу дать тебе наследника. Сами небеса меня отвергают.

— И что ты предлагаешь? Издать закон, который запретит им сплетничать?

— Нет, я предлагаю отправить наемников и… — она медлит, словно не знает, как правильно подобрать слова. — Убить ее. Когда ветер стихает в пустоте, буря уходит, и воды успокаиваются.

— Афелия…

— Кайрос, прошу! Если ты меня любишь… нельзя медлить.

Я молчу. Мешкаю с ответом. Хотя где-то внутри меня появляется вдруг четкое понимание, которого еще в день суда не было: умрет Лиарель, могу умереть и я. Странная мысль. Едва уловимая, которая в очередной раз теряется в сознании также быстро, как вспыхивает. Что-то происходит, только я пока не понимаю что…

Я встаю по моим меркам часов в пять утра. Еще не до конца рассвело, да и воздух прохладный. Однако это самое то, чтобы готовить хлеб. Он должен быть горячим и свежим к тому моменту, как люди пойдут на улочки рынка. К обеду толку будет мало. Не просто же так, в супермаркеты и пекарни, за свежим хлебушком народ выстраивается пораньше.

Вчера Монро вернулась с рынка с полным мешком продуктов: ещё муки принесла, дрожжей, немного мёда, соли и даже горсть сушёных ягод, которые, по её словам, местные добавляют в выпечку для аромата. Всё это теперь аккуратно разложено на шатком столе. Печь я уже протопила с вечера, и кирпичи внутри всё ещё тёплые, готовые к новому дню.

Закатываю рукава и начинаю замешивать тесто. Каждое движение — как маленький протест против Кайроса, Афелии, моего клана. Против всего, что пыталось меня сломать. Я справлюсь. Выживу. И отпущу свои чувства к королю.

Монро, всё ещё сонная, сидит на матрасе, мы с ней спим в одной комнате. Она зевает и потирает глаза.

— Госпожа, вы уже готовите? — бормочет она, глядя на меня с удивлением. — Солнце ещё не встало!

— Хлеб не ждёт солнца, — отшучиваюсь я. — Если хочешь, чтобы люди его раскупили, надо быть быстрее всех. Поможешь?

— Конечно, только глоток воды сделаю и волосы причешу.

— И Дрейка разбуди. Пусть идет дров наколет. У нас сегодня ответственный день.

Монро кивает, потягивается, затем идет выполнять поручения.

Я же продолжаю возиться с тестом. Когда оно готово, формирую несколько круглых буханок, добавляю в одну из них сушёные ягоды и немного мёда — для разнообразия. Печь к этому времени прогрелась, кирпичи внутри светятся мягким серым светом, как учил Дрейк. Я осторожно ставлю противни с тестом внутрь, стараясь не обжечься, и закрываю заслонку, оставив щель для воздуха.

— Запах уже идёт, — замечает Монро, принюхиваясь. — Если здесь так пахнет, боюсь представить, как народ захлебнется слюной на рынке.

— Надеюсь так и будет, — отвечаю я, вытирая руки о фартук, который смастерила из старой тряпки. — Главное, чтобы они не только понюхали, но и купили.

К тому времени, как первые лучи солнца пробиваются сквозь щели в ставнях, хлеб готов. Я достаю буханки — золотистые, с твёрдой корочкой, которая потрескивает, когда остывает. Одна из них, с ягодами, пахнет так сладко, что у меня самой слюнки текут. Монро помогает завернуть хлеб в чистые полотенца, чтобы он не остыл по дороге, и мы с ней нагружаем корзину.

Дрейк заходит в дом, бросает взгляд на стол и хмыкает.

— Выглядит... вроде неплохо.

— Вроде? — фыркаю я. — Неправильный настрой! Все вкусно, и у нас получится. Пошли!

Мы втроём отправляемся на рынок. Риквир оживает: по пыльной улице снуют люди, кто-то гонит коров, кто-то тащит тележки с овощами. На площади уже раскинулись прилавки — не такие уж и многочисленные, но оживлённые. Торговцы выкрикивают свои товары: свежие яйца, шерсть, глиняные горшки. Запахи трав, сыра и копчёного мяса смешиваются в воздухе.

Мы выбираем место у колодца, где народу побольше. Монро раскладывает хлеб на чистой ткани, которую мы прихватили из дома, а я пытаюсь не нервничать. Это мой первый раз в роли торговки, и я понятия не имею, как это делается. Что говорить? Как зазывать? В голове крутятся сцены из фильмов, где торговцы на базарах громко расхваливают свой товар, но я не уверена, что смогу так же.

— Эй, добрые люди! — внезапно выкрикивает Монро, и я чуть не подпрыгиваю от неожиданности. — Свежий хлеб! Горячий, только из печи! С ягодами, с мёдом, такого вы ещё не пробовали!

— Вау, — шепчу я, толкнув ее в бок. — Да ты мастер, — и показываю большой палец.

— Спасибо, — смущенно кивает она.

Монро улыбается, подмигивает прохожим, и вскоре к нам подходит первая покупательница — пожилая женщина с корзинкой, полной зелени.

— Это что, с ягодами? — она принюхивается, скептически глядя на буханку.

— Попробуйте, не пожалеете, — говорю я, стараясь звучать уверенно. — Первый кусочек за мой счёт.

Я отрезаю тонкий ломтик, и женщина, всё ещё с сомнением, пробует. Её лицо тут же смягчается.

— Вкус какой интересно! — восклицает она. — Я такого не пробовала. Сколько за целую?

Я называю цену, которую мы с Монро обсудили заранее — не слишком высокую, чтобы не отпугнуть, но и не даром. Женщина, не торгуясь, отсчитывает монеты и уходит с буханкой, а я чувствую, как внутри разливается тепло. Первый покупатель! Юху!

Но дальше дело идёт медленно. Люди подходят, приглядываются, нюхают, но берут неохотно. Кто-то бормочет, что дорого, кто-то просто уходит, пожав плечами. К середине утра мы продали только три буханки, и я начинаю подозревать, что идея с пекарней была не такой уж гениальной.

— Может, мы что-то не так делаем? — шепчу я Монро, окончательно раскиснув. — У других вон, уже пустые прилавки, а мы все стоим.

— Просто они нас не знают, — отвечает она, не теряя оптимизма. — Дайте время, госпожа. К обеду распробуют.

— Будем надеяться.

И в самом деле, к полудню, люди останавливаются у нашего прилавка чаще. Один мужчина покупает сразу две буханки, другой берёт хлеб с ягодами для детей. К обеду корзина пустеет.

— Всё распродали! — Монро сияет от радости. — Госпожа, вы видели? Они брали и брали!

— Да, — смеюсь я, чувствуя, как напряжение отпускает. — Мы это сделали!

— Я же говорила, говорила! Ваш хлебушек — это чудо чудесное!

— Да, скажешь тоже, — отмахиваюсь, хотя приятно.

Дрейк, который всё это время держался чуть в стороне, наблюдая за толпой, подходит ближе.

— Вижу, вы закончили.

— Да, мы… молодцы. Похвали нас, — улыбаюсь ему. Он откашливается, словно немного смущен тем, что собирается сказать.

— Вы молодцы.

Мы с Монро смеёмся, а я чувствую, как в груди разгорается что-то тёплое, почти забытое. Гордость. Удовлетворение. Впервые за долгое время я сделала что-то, что имеет смысл. Что-то, что зависит только от меня.

Но наш маленький триумф неожиданно прерывается. К прилавку вдруг подходит мужчина в тёмной форме, сшитой из грубой ткани, но с вышитым гербом на груди — золотой орёл, сжимающий в когтях свиток. Выглядит он максимально неприветливо, отчего у меня закрадывается дурное предчувствие.

— Добрый день, — цедит он, шумно вздохнув. — Я инспектор Оливер, представитель окружного магистрата. Кто из вас здесь главный?

Монро замирает, улыбка на ее губах гаснет. Дрейк делает шаг вперёд, будто пытаясь по-мужски нас огородить от проблем, но я кладу руку ему на плечо. В конце концов, он, итак, много сделал. Разбираться с законодательными органами я и сама могу. Не дурочка.

— Я, — отвечаю спокойно. — В чем дело, господин Оливер? Мы что-то нарушили?

Инспектор оглядывает нас, оценивая. Его взгляд задерживается на мне чуть дольше, чем нужно. Неужели он узнал во мне королеву? Разве мое лицо может быть настолько популярным? У них же нет ни интернета, ни журналов, где бы печатали фотки важных людей.

— Вы новенькие в Риквире, — наконец, оживает он — Откуда прибыли? Разрешение на торговлю имеется?

А вот об этом я и не подумала. Ладно в моем мире нужно разрешение, у нас так-то целый свод законов, конституция и тому подобное. Но здесь-то… неужели тоже нужно проходить всякие аукционы, выигрывать тендера, чтобы продавать на рынке?

— Мы... переселенцы, — медленно сообщаю я, пытаясь придумать правдоподобную историю. — Из северных земель. Приехали сюда, чтобы начать новую жизнь. А… разрешение, это… обязательно? В наших землях его не требовали.

Инспектор прищуривается, и я чувствую, как воздух вокруг становится тяжелее.

— Обязательно! Так как у вас нет разрешения, вы обязаны оплатить штраф.

— Какой ещё штраф? На основании какого закона мы должны что-то платить?

Инспектор смотрит на меня с лёгкой насмешкой, словно я ребёнок, который не знает простых правил.

— Закон Риквира, утверждённый магистратом. Все, кто торгует на рынке без разрешения, платят штраф в размере десяти серебряных монет за первый день. И это ещё мягко, учитывая, что вы чужаки.

— Десять серебряных? — вырывается у Монро. — Да это же почти всё, что мы сегодня заработали!

— Назови мне этот закон, — почему-то уверена, что такого закона у них нет, он эти деньги себе в карман положить хочет. — Я хочу знать, где он записан и прочитать его. Мы приехали издалека, и никто не говорил, что для торговли нужно какое-то разрешение!

Оливер прищуривается ещё сильнее, раздражение читается на его лицо. Он явно не привык, чтобы с ним так разговаривали, тем более какая-то новоприбывшая женщина.

— Да как ты смеешь сомневаться в моих словах? — он делает шаг ближе. — Я — представитель магистрата, и моё слово здесь закон. Либо плати штраф, либо...

— Либо что? — перебиваю я, чувствуя, как гнев пересиливает страх. — Вы угрожаете нам? Мы честно торговали, ничего не украли, никого не обманули! Назовите мне статью, указ, хоть что-то, что даёт вам право требовать с нас такие деньги!

Толпа вокруг начинает перешёптываться. Люди, которые только что покупали наш хлеб, теперь с любопытством наблюдают за разворачивающейся сценой. Кто-то качает головой, кто-то сочувственно смотрит на нас, но никто не вмешивается. Дрейк делает едва заметный шаг вперёд, его рука незаметно ложится на рукоять ножа, спрятанного под плащом.

— Ты, видно, не понимаешь, с кем говоришь. Стража!

Он резко поднимает руку, и из толпы выступают двое мужчин в такой же тёмной форме с вышитым орлом. Я невольно отступаю назад, но поздно — один из стражников хватает меня за руку, сжимая так сильно, что я едва не вскрикиваю.

— Эй, отпусти её! — рявкает Дрейк, пытаясь мне помочь.

— Не усугубляй, парень, — качает головой стражник. — Будет хуже.

Монро в панике смотрит то на меня, то на Дрейка, её руки дрожат, но она пытается что-то сказать:

— Пожалуйста, это недоразумение! Мы заплатим, только не...

— Молчать! — обрывает её инспектор. — Эта женщина отправится к главе города. Пусть магистрат сам решает, что с ней делать.

Меня приводят к самому большому зданию на площади — каменному двухэтажному дому с разным гербом над входом. Видимо, это и есть местная администрация.

Стражник грубо толкает меня в спину, и я, спотыкаюсь, падаю на колени, прямо на пыльные половицы прихожей.

— Эй, полегче! — огрызаюсь я, поднимаясь и отряхивая платье. — Я не мешок с картошкой!

Стражник лишь хмыкает в ответ и отходит к выходу, скрестив руки на груди. Я остаюсь одна в прохладном, сумрачном помещении. И только минут через пять появляется он — магистрат. Выглядит не так, как я ожидала. Высокий такой. Лощенный. И что удивительно, совсем не старый.

— Ну-ну, — растягивает он небрежно, осматривая меня с ног до головы. — Что за диковинную птицу поймали мои стражники? Бунтарку-пекаря, которая сеет смуту на моём рынке и учит народ неповиновению?

Я скрещиваю руки, стараясь не поддаться раздражению и сохранить хотя бы видимость спокойствия.

— Я не бунтарка, — отвечаю, глядя ему прямо в глаза. — Я пекла хлеб. А затем — честно продавала его. Люди покупали, были довольны, и всё шло прекрасно, пока ваш инспектор не решил, что десять серебряных монет за «нарушение» — это нормальная и справедливая цена.

— Ого, какая дерзость! — он прижимает руку к груди, будто я его смертельно оскорбила. — Ты хоть понимаешь, с кем говоришь, женщина? Я Марель, магистрат Риквира, хранитель порядка и, между прочим, большой ценитель свежей и качественной выпечки. А ты… совершаешь серьезное преступление среди белого дня, подрывая наши устои. Так не пойдет!

— Серьёзное преступление? — не сдерживаю я саркастической улыбки. — Хлебом с ягодами? Интересное у вас понятие о государственных преступлениях. Я думала в таких местах, как это, должны бороться с разбойниками, а не с булочниками.

— Забавная ты, очень забавная, — он обходит меня кругом, разглядывая, как диковинный экспонат. — Но закон, увы, есть закон. Торговля на рынке без разрешения карается штрафом. Но, знаешь… — он останавливается передо мной, и в его глазах вспыхивает искра. — Я могу предложить альтернативу. Прямо сейчас ты пойдешь на мою кухню и испечешь хлеб. Если он мне понравится, я так уж и быть, проявлю великодушие и смягчу твое наказание.

Я закатываю глаза. Вот уж классический образец местной бюрократической шушеры — любит покомандовать и получить бесплатный пробник.

— А если не понравится? — спрашиваю я, прищурившись. — Что, отправите меня в тюрьму за несоответствие вашим вкусовым стандартам?

— Ха! — он хлопает в ладоши, явно наслаждаясь этим фарсом. — Может, и в темницу. Но я человек добрый, прогрессивный и гуманный. Давай так: если хлеб будет хорош, я забуду про штраф. Если нет… — он делает паузу для нагоняя пыль в глаза. — Тогда мы придумаем что-нибудь… поинтереснее. Например, ты подпишешь приказную и останешься моей рабой, пока не отработаешь сумму штрафа на кухне.

— Заманчиво, — язвлю я. — Прямо предложение года.

— Ну… а ты внимательно посмотри вокруг. В этом месте никто не пойдет против моего слова. Выбор у тебя, скажем так, не велик.

— То есть вы… совершенно серьезно? — не верю своим ушам я.

— А разве не ты пыталась доказать всему рынку, как виртуозно орудуешь тестом и печью?

— Я ничего и никому не пыталась доказать, господин магистрат, — устало вздыхаю. — Я просто пекла хлеб. И пыталась честно заработать несколько монет, чтобы не умереть с голоду. Разве это преступление? Вам же, я смотрю, нравится хорошо поесть. И мне нравится. И всем этим людям на рынке — тоже. А чтобы есть, нужны деньги. Это так же очевидно, как то, что ночью восходит луна, а днём светит солнце.

Марель заливается громким, и вполне искренним смехом. Магистрат явно не привык, чтобы с ним так разговаривали, но, похоже, это его скорее веселит, чем злит.

Что ж... Тем лучше для меня.

— А знаешь, ты мне начинаешь нравиться, — кивает он сам себе, потирая подбородок. — Нестандартный поход. Поэтому я, так и быть, пойду тебе навстречу. Если испечешь вкусный хлеб, оставлю тебе твои кровные десять монет. А нет… так… заберу их, и мы вернёмся к обсуждению твоей отработки в моем доме.

Обсуждению… Что-то мне подсказывает, что ничего этот напыщенный и меркантильный мужик со мной обсуждать не собирается. Судя по тому, насколько жадно горят его глаза, ходить мне в его личных пекарях до конца дней. И хоть бы только в них…

От ответа меня спасает грохот, доносящийся от распахиваемой двери. На пороге появляется запыхавшийся слуга. Худой, бледный, выглядит так, будто бежал через всё королевство, спасаясь от погони.

Как мне это знакомо.

— Господин! Господин магистрат! — он чуть ли не падает задыхаясь. — Кочевники! Племя с Солёных Равнин! Они прибыли! Целый отряд у ворот! И… и их вождь требует немедленной аудиенции! Говорит, дела не теряет отлагательств!

Лицо магистрата мгновенно меняется. Вся его игривость и позёрство куда-то улетучиваются, сменяя озабоченной, мрачной серьезностью.

— Проклятье! Опять?! — восклицает он, раздраженно проводя рукой по лицу. — Они же всего два месяца назад выторговали у нас половину запасов зерна за прошлый год! Опять дань требовать приехали?

— Да, но сперва… — слуга нервно обливается, — сперва они требуют устроить в их честь пир.

— Какая наглость! – взрывается магистрат. — Еще и объедать нас собираются! У меня и так бюджет трещит по швам!

— Вы же помните, что они… очень привередливые в еде, господин… — мнется слуга. — Если угощения не придутся им по вкусу, то…

Продолжать он не стал, казалось, просто не решился. Что ж таком за кочевники такие, что их побаиваются?

— Ты! — магистрат резко разворачивается и указывается на меня пальцем, словно только что вспомнил о моём существовании. — Условия меняются. Забудь про хлеб. Иди на кухню и приготовь им обед. Полноценный обед для двадцати человек.

У меня от такой наглости аж глаз начинается дёргаться.

— Я? — возмущаюсь. — Вы же только что сказали, что я буду печь хлеб! Одну булку! И только для вас! Это что, теперь я должна в одночасье превратиться в шеф-повара для целого племени голодных дикарей?

Марель тяжело вздыхает, разводя руками с видом человека, которые объясняет очевидные вещи самому тупому ребенку в округе.

— Ну, я же не мог знать, что кочевники решат заявиться именно сегодня! — оправдывается он. — У них, знаешь ли, график не привязан к нашему календарю! Иначе я бы, конечно, заранее взял отгул на день их визита и сам встал у плиты!

— Правда бы встали?

— Нет, — рявкает он.

— Слушайте, но я не повар! Я пекарь! — почти кричу от бессилия. — Это же как... пригласить кузнеца подковать лошадь, а потом потребовать, чтобы он выточил вам хрустальную вазу! Да, он работает с материалами, но это совершенно разные навыки! Вы же не попросите часового мастера подчинить вам крышу?

Магистрат смотрит на меня с таким выражением, будто я только что предложила ему съесть его драгоценные сапоги.

Кажется, кое-кто вообще ни разу не заходил на кухню.

— Какая разница? Хлеб, суп, жареный кабан — все это, в конечном счете, еда! А ты, судя по всему, умеешь обращаться с тестом. Значит, и с котлом разберёшься. Найдёшь там что-нибудь, порежешь, покидаешь в кастрюлю — и дело с концом! Женщина же, в конце то концов. Вы должны со всем справляться!

Ну хоть ты тресни, что за ерунду он несет? Я может, и хорошо готовлю, но не для этого времени. И приправ у меня нет.

— Почему бы вам… не попросить своих поваров?

— Наш главный повар с утра слег с горячкой! — раздражённо бросает магистрат. — Остальные помощники не справляются с таким напором и ответственностью! Так что ты — единственно идеальное решение. Либо ты сейчас идёшь на кухню и проявляешь чудеса кулинарного героизма, либо твой штраф увеличивается втрое, и мы немедленно обсуждаем условия твоего пожизненного закрепощения за долги! Выбор за тобой!

Кухня, куда меня в итоге приводят, оказывается просторной и, что удивительно, вполне себе оборудованной. Высокие каменные стены, почерневшие от копоти, огромный очаг, где пылают поленья, и несколько печей поменьше. Длинный массивный стол из тёмного дерева завален мешками муки, связками сушёных трав, глиняными горшками с чем-то маринованным и подозрительными кореньями, в которых я с трудом узнаю знакомые овощи.

Воздух пахнет дымом, сушёным розмарином, чем-то кислым и… слегка горелым маслом. Ну, хоть не темница. Уже прогресс.

— Отлично, просто замечательно, — бормочу я себе под нос, с силой закатывая рукава и оглядывая это царство хаоса. — Из королевы — в пекари, из пекарей — в повара-раба по принуждению. Что дальше? Буду жонглировать факелами для развлечения гостей?

Я с тяжелым вздохом начинаю рыться в припасах. Муки завались, есть немного мёда, те самые сушёные ягоды, что я ранее брала для особого хлеба, пара жалких луковиц, несколько чахлых морковок, пучок зелени, с трудом опознаваемой как укроп, и одна единственная, не слишком жирная курица. Богато. Очень. Для банкета на двадцать голодных кочевников.

Кочевники, как сказал слуга, привередливые. Значит, надо сделать что-то, что их впечатлит, но при этом не требующее навыков мишленовского шефа из телика и недоступных здесь ингредиентов вроде трюфелей и устричного соуса.

И тут меня осеняет. Если они избалованы и капризны, я сыграю на контрасте. Что-то простое, деревенское, но приготовленное с душой и одной секретной изюминкой. Хлеб — мой конёк. Но одного хлеба мало. Значит, сделаю густой, наваристый суп, щедро приправленный травами. И подам всё это с моим фирменным хлебом с ягодами и мёдом.

Пусть попробуют сказать, что это не шедевр простой, честной кухни!

За дело берусь с энтузиазмом, рождённым отчаянием. Одной управиться с таким объёмом адски сложно, котлы тяжеленные, дрова подбрасывать некому, но я стискиваю зубы. В первый раз что ли? Ерунда. Справлюсь. Я же королева, в конце концов. Пусть и бывшая.

Пока я рублю лук (и плачу с него как сумасшедшая), мешаю бульон и мешу тесто, не могу отделаться от навязчивой мысли, что всё происходящее — часть какого-то грандиозного космического заговора.

Сначала — бац, и я здесь, в теле чужой королевы. Потом — бац, муж-абьюзер, который хочет меня казнить. Дальше побег и новая жизнь в глуши. А теперь внезапные кочевники и принудительная работа на кухне.

— Эй, уважаемая Вселенная! — шиплю я, вываливая овощи в кипящий котёл. — Мне совсем не скучно было жить! Можно я просто вернусь домой и буду по вечерам смотреть сериалы, закутавшись в плед? А? Это намного безопаснее! Ну пожааалуйста…

Когда хлеб, наконец, готов, я достаю его из печи — румяный, идеальный, с потрескивающей корочкой. Аромат свежего теста, мёда и ягод такой умопомрачительный, что у меня самой слюнки текут и кружится голова от голода. Суп тоже удался на славу: густой, золотистый, пахнущий дымком и травами.

Слуги, появившиеся как по мановению волшебной палочки, молча и быстро забирают еду, чтобы подать в трапезной. А я остаюсь на кухне одна, вытирая пот со лба грязным подолом фартука. Тишина оглушает. Я прислоняюсь к прохладной каменной стене и закрываю глаза. Надеюсь, все пройдет хорошо.

Проходит десять минут, пятнадцать, даже кажется и двадцать — вестей нет. Переживаю, а как иначе. Ногти грызу, шагами кухню меряю. И снова утешаю себя. Молчание — это не плохой знак, просто люди долго кушают. Все нормально.

Через полчаса, наконец-то дверь на кухню с грохотом распахивается.

На пороге — тот самый худой, вновь запыхавшийся слуга. Выглядит он, ну мягко сказать, не очень весело.

— Госпожа! Госпожа пекарь! — он хватает воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег. — Вас… вас требуют в трапезную! Немедленно! Его превосходительство и… и глава кочевников!

У меня в груди всё сжимается, и руки леденеют.

— Только не говори, что они подавились моим супом? — пытаюсь я пошутить. — Или решили, что хлеб слишком вкусный, и теперь хотят меня казнить за колдовство?

Слуга только бешено мотает головой, явно не в настроении для моих саркастичных шуточек, и судорожно жестами показывает, чтобы я шла за ним. Сердце колотится где-то в горле. Я вытираю руки о фартук и, глубоко вздохнув, следую за ним.

Трапезная оказывается просторным, мрачноватым залом с низкими сводами. Длинный дубовый стол завален пустыми мисками, обглоданными костями и крошками от моего хлеба. Магистрат стоит у каменного подоконника, бледный и явно недовольный, он нервно теребит край своего камзола.

А в центре стола, восседая на самом почётном месте с непринуждённой грацией большого хищника, сидит глава кочевников. И он мне как-то сразу в глаза бросается. Прямо ходячая реклама тестостерона. Высокий. Широкоплечий. Накаченный. Еще эта кожаная одежда, в которую одет мужик, будто кричит о его нравах. Диких, как сама степь.

Я сглатываю, но продолжаю с любопытством разглядывать кочевника. У него довольно очерченные черты лица: прямой нос, легкая, короткая щетина, притом такая, вполне ухоженная, которая подчеркивает мужественность, статус и силу. Волосы темные, густые, собранны в небрежный пучок на затылке. А глаза… крупные, цвета тёплого янтаря, с золотистыми искорками, словно в душу смотрят. Как у дьявола.

— Поклонись, — шипит мне слуга прямо в ухо, выдергивая из оцепенения. — Перед тобой Арат Старший, глава клана Соляных Ветров с Южных Равнин. И говори с ним только тогда, когда он сам спросит!

Я заставляю себя сделать неглубокий, формальный поклон, не уверена, что выходит на сто процентов правильно, но как умею, этикету меня не учили. В нашем мире, к счастью, и без него обходятся.

Кочевник медленно поднимает голову, задерживая свой взгляд чуть дольше положенного на моем лице. На его губах играет лёгкая, едва уловимая улыбка, в которой читается скорее любопытство и неподдельный интерес, чем насмешка.

— Женщина, — голос с хрипотцой эхом разлетается по залу. Арат указывает на пустую миску перед собой. — Этот суп… Этот хлеб… Это… сродни магии.

У меня перехватывает дыхание. Я что накликала беду? Вообще-то то была шутка, и я не хотела никаких обвинений в колдовстве. Божечки… Ну что за день-то?

Арат продолжает, и его слова повергают меня в ещё больший ступор.

— Приготовить такую простую пищу… но с таким вкусом! Вложить в неё столько тепла и мастерства может только истинная волшебница кухонного искусства! — он хлопает ладонью по столу, и пустые миски подпрыгивают. — Такую женщину нельзя оставлять здесь, в этой дыре! Она должна кормить мой клан! Решено! Ты отправишься со мной! В качестве моего личного трофея, куда более ценного, чем золото или дань. Это не обсуждается.

Я стою, словно меня неожиданно окатили водой. Ни шевельнуться не могу, ни вздохнуть, ни выдохнуть. Немой шок парализует каждую клеточку в теле.

Что?... Какой нафиг трофей? Он прикалывается что ли? Стендапа пересмотрел? Блиин… Как все опять так перевернулось? И… что мне теперь делать?