❄ Брошенная жена Ледяного дракона

— Не удивлюсь, если твой дорогой супруг сейчас развлекается в объятиях смазливой любовницы. Сама понимаешь, эти ушлые вертихвостки повсюду, а у мужчин есть свои потребности, которые одна женщина не в силах удовлетворить.

Я только качаю головой и улыбаюсь свекрови. Удивительно, как её ещё не изгнали из высшего общества за язык без костей.

— Он много работает, мама. Вы же сами понимаете.

— Подумать только, мой бедный сын работает как проклятый, пока ты тут устраиваешь вечеринки, — леди Вейн понижает голос до таинственного шёпота и наклоняется ко мне. — Ты моложе не становишься и толку, что тощая, как палка, все равно найдет молодую.

Мне остаётся только выдавить из себя очередную заученную улыбку. Откидываю волосы назад, поправляю локоны, бросаю быстрый взгляд в зеркало и, кивнув свекрови, отправляюсь сверкать среди гостей.

Сегодня — годовщина нашей с Веленом свадьбы, и я готовлю самую важную речь в нашей жизни. Десять лет ожиданий — и наконец свершилось.

Я скольжу сквозь толпу, выискивая взглядом Ливию, свою младшую сестрёнку, которая знает мой маленький секрет. Она стоит у колонны с бокалом, небрежно опираясь на мраморный выступ, и в её глазах, даже сквозь вежливую улыбку, читается та же усталая ирония, что и у меня.

— Лив, — шепчу, приблизившись, — ещё пять минут этих светских улыбок, и моё лицо застынет навсегда в этой фальшивой гримасе.

Она тихо смеётся, чуть наклонив голову.

Сегодня Лив особенно хороша. Светлые пряди обрамляют её личико и делают похожей на фарфоровую куколку. Вот только в глазах нет никакого веселья. Что‑то случилось, и я обязательно её расспрошу обо всём, но завтра.

— Ты выдержишь. Ты всегда выдерживаешь. К тому же я хотела тебе кое‑что рассказать, но… — она делает паузу, бросает быстрый взгляд в сторону входа, — кажется, главный герой вечера всё‑таки решил явить себя публике.

Я оборачиваюсь.

Двери бального зала распахиваются, и в проёме появляется Велен. Он окидывает присутствующих хмурым взглядом.

Мой суровый дракон. Он никогда не любит шумные вечеринки, но терпит их по долгу службы.

Сероглазый, широкоплечий, темноволосый… Он — моя девичья мечта, которая сбылась. Мы не были истинными, но покорили друг друга с первого взгляда. Этого нам было достаточно. Когда‑то…

Он выглядит измученным: тени под глазами, резкие складки у рта, волосы чуть растрёпаны, как будто он провёл руками по ним раз десять подряд, прежде чем войти. Чёрный фрак, белая рубашка — он безупречен, как и положено советнику императора.

Муж делает шаг вперёд. Гости тут же спешат к нему с поздравлениями.

Велен не смотрит ни на кого.

Только на меня.

Его сине-льдитсые глаза скользят по моему лицу. Взгляд задерживается на губах, на руках, на платье, которое я выбирала с такой тщательностью — только чтобы ему понравиться.

— Наконец‑то, — выдыхаю я, улыбаясь.

Лив заметно нервничает.

— Что‑то случилось? — всё же не удерживаюсь я от вопроса.

— Я… — она не находит слов.

Так уже бывало, когда в детстве она сильно нашкодит, а потом не знает, как сознаться. 

Велен неспешно идёт сквозь толпу. Гости расступаются перед ним, бросают на нас любопытные взгляды. Но он по‑прежнему смотрит только на меня.

Моё сердце бьётся быстро‑быстро, будто пытается вырваться из груди.

Что‑то не так. В его глазах нет тепла, только лед.

Я хочу шагнуть к нему, протянуть руку, спросить, но ноги словно прирастают к полу.

Чем ближе он подходит, тем страшнее мне становится. Интуиция кричит, что сегодня мне будет больно, но я не верю ей. Да и как такое возможно, когда у меня такая прекрасная новость!

Наконец он оказывается прямо передо мной. И тогда он делает то, чего я не могу представить даже в самых страшных кошмарах.

Велен медленно поворачивает голову к Лив. Его рука касается её подбородка, приподнимает лицо. Секунду он смотрит на неё так же пристально, как только что смотрел на меня, а потом наклоняется и целует.

По залу прокатывается шёпоток. Конечно, все делают вид, что не смотрят, но глаз с нас не спускают. Надо же, какой скандал!

Велен будто не замечает ничего вокруг.

— Ты что творишь? — наконец выдыхаю я, пытаясь осознать произошедшее.

— Я подаю на развод, — произносит он ровным, безжизненным голосом.

Мир рушится.

Слова бьют, как пощёчина. Я пытаюсь что‑то сказать, но голос пропадает. В груди ледяная пустота, а в голове оглушительный звон.

— Что?.. — наконец выдавливаю я, чувствуя, как дрожат губы. — Велен, ты… ты шутишь?

Он смотрит на меня, и в его глазах нет ни тени сомнения. Ни капли сожаления. Только холодная решимость.

— Это не шутка, Эвелина. Всё кончено.

Каждое слово, как нож в сердце. Я хватаюсь за живот, но боюсь упасть. Перед глазами всё плывёт.

— Но… почему? — шепчу я, и голос дрожит, как натянутая струна. — Что я сделала не так?

Велен не отвечает. Вместо этого он обнимает Лив за талию, притягивая её ближе к себе. Её взгляд на мгновение встречается с моим. Голубые глаза виновато косят в сторону.

Я пытаюсь вдохнуть, но лёгкие отказываются работать. В висках стучит, в ушах оглушительный звон, перекрывающий шёпот гостей и игру музыкантов.

— Как ты могла? — голос ломается.

Я хватаюсь за живот. Ощущение, будто меня вывернули наизнанку. Каждая клеточка кричит, требует бежать, спрятаться, исчезнуть.

Не помню, как делаю первый шаг. Потом второй. Толпа расплывается перед глазами, превращаясь в пёстрое, бессмысленное пятно. Кто‑то пытается заговорить со мной, кто‑то протягивает руку, но я не вижу, не слышу, не чувствую.

Я хочу умереть.

Проталкиваюсь сквозь гостей, не разбирая дороги. Плечи задевают чьи‑то бокалы, по спине стекает шампанское, которое я никогда не любила.

— Эвелина!.. — прокатывается громовое по залу.

Но я уже не могу остановиться.

Вырываюсь на террасу.

Холодный воздух бьёт в лицо, но не помогает, а только усиливает ощущение, что я тону. Опираюсь на мраморные перила, пытаясь унять дрожь, но тело не слушается. Пальцы скользят по гладкому камню, сердце колотится как бешеное.

Я хочу уйти. Хочу исчезнуть. Хочу перестать чувствовать.

В бальной зале продолжается праздник, но для меня всё кончено.

Я иду вглубь сада. Холод пробирает до костей. Тонкое платье совсем не греет, но я почти не чувствую озноба. Всё перекрывает куда более жгучая боль, что разъедает грудь, не даёт дышать и мыслить.

Я останавливаюсь у старого фонтана, покрытого мхом. Он давно заброшен, как и я сейчас. Опускаюсь на колени без сил и смотрю в ночное небо, которое сыплет снежинками прямо на голые плечи.

Как он мог? Как она могла?

Я не знаю, кто из них в большей степени предал меня.

Мысли крутятся в голове, как острые осколки стекла, режут изнутри. Я пытаюсь собрать их в единое целое, найти хоть какое‑то объяснение, но всё рассыпается.

Слышу шаги по снегу.

Чёткие, тяжёлые, знакомые до боли.

Я не оборачиваюсь. Знаю, кто это.

— Эвелина.

Я молчу. Не хочу слышать. Не могу слушать.

Он останавливается в шаге от меня. Я чувствую его тепло, его запах — тот самый, родной, от которого раньше замирало сердце. Сейчас он только усиливает боль.

— Посмотри на меня, — требует он.

Я не двигаюсь.

Тогда он резко хватает меня за руку, рывком поднимает и разворачивает к себе.

Его лицо близко. Слишком близко. В глазах буря, которую я не могу прочесть.

— Нам нужно поговорить, — произносит он, сжимая мои плечи.

Я горько смеюсь. Почти истерически.

— Ты уже всё сказал, — отвечаю я. — Ты только что унизил меня перед всем светом. Голос дрожит, но я заставляю себя смотреть ему в глаза.

Он молчит. Пальцы на моих плечах чуть ослабевают, но не отпускают.

Велен оборачивается и проверяет, нет ли новых свидетелей моего падения. Рядом раздаются голоса. Мы не одни. Гости добрались и до сада.

— Я ждал, пока ты сама всё поймёшь, — наконец произносит он глухо. — Думал, ты увидишь или почувствуешь, как все женщины, но ты оказалась не столь проницательна.

— Точно! — выкрикиваю я, и слёзы, которых я так долго сдерживала, наконец прорываются наружу. — Я просто глупая дура, но хоть объясни, как это могло произойти? Ты ведь сам помогал мне воспитывать ее, когда наши родители погибли. Каково это?!

Его лицо искажается. Он делает шаг ближе, так, что между нами остаётся лишь пара сантиметров.

— Это не обман, — шепчет он. — Это… необходимость.

— Необходимость?! — я вырываюсь, но он снова ловит мою руку. — Ты соблазнил мою младшую сестру?

Он смотрит на меня долго, тяжело. В его глазах что‑то ломается.

— Если бы ты знала… — начинает он, но замолкает.

— Что? — я всхлипываю, но заставляю себя стоять прямо. — Что я должна знать, Велен? Скажи мне!

Он открывает рот, но вместо слов — лишь тяжёлый выдох. Его пальцы скользят по моей руке, будто он хочет отпустить, но не может, но всё же пальцы разжимаются.

— Всё кончено, — говорит он тихо, отстраняясь. — У нас будет ребенок, а ты должна убраться к утру.

Не могу больше оставаться здесь. Тут все кричит о прошлом и  напоминает о том, что рухнуло.

Резко разворачиваюсь и бегу сквозь сад, мимо замерших в изумлении гостей, к парадному входу. Снег хрустит под ногами, но я не чувствую холода. Только ледяной вихрь внутри, который с каждым шагом становится всё яростнее. В груди пустота, будто кто‑то вырвал оттуда сердце и оставил лишь зияющую рану.

Экипаж Велена всё ещё стоит у ступеней. Кони нетерпеливо переступают, дышат паром в морозном воздухе. Возница удивлённо вскидывает брови, увидев меня с глазами, полными слёз.

— Жди меня здесь, — хрипло бросаю я. 

Он кивает, не задавая вопросов. Видимо, понимает, что сейчас не время для расспросов.

Я мчу по ступеням и лечу в нашу с Веленом спальню. Быстро собираю вещи в сумку. Все только самое необходимое. Вытираю слезы, но заставляю себя не думать о предательстве любимого. 

Пара теплых платьев и чулок, белье… Взгляд упал на увесистую шкатулку с подарками Велена. 

Да, противно, но без этих драгоценностей я долго не протяну. Открываю осторожно крышку, как будто боюсь обжечься. Всего секунда ностальгии, затем запускаю руку в шкатулку и набиваю потайной карман платья браслетами и ожерельями. Что не вмещается просто высыпаю в сумку и быстро на выход.

Сталкиваюсь в вестибюле с Лив. Сердце болезненно сжимается. 

— Эви, — окрикивает она.

Но я просто не могу сейчас остановиться. Слишком больно.

Велен сказал, чтобы меня тут не было к утру, меня и не будет!

Дворецкий стоит и хлопает глазами, не понимая, что делать, но все же накидывает мне на плечи шубку из белого песца и подает перчатки.

Я благодарно киваю и выхожу. 

Всего секунду я даю себе, чтобы набрать полную грудь морозного воздуха и сажусь в экипаж.

Дверца захлопывается. Экипаж трогается, и я наконец позволяю себе упасть на сиденье, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Боль не отвлекает от той, что рвёт изнутри.

У них будет ребёнок… Слова Велена эхом звучат в голове снова и снова, и от этого становится ещё хуже.

Ребёнок. От Лив. От моей маленькой сестрёнки, которая едва вошла в брачный возраст.

Закрываю глаза. Перед внутренним взором их объятия, его губы на её губах, холодный блеск в его ледяных глазах.

Все кончено…

Сейчас становится понятно, почему Велен просил придержать Лив и дать ей насладиться выездами в свет, а не выдавать сразу замуж. Я и не собиралась, но думала, что ей будет полезно побывать на ярмарке невест. Всегда есть шанс встретить того самого…

Какая же я дура.

Экипаж катится по заснеженной дороге, увозя меня прочь от поместья. Стук копыт, скрип колёс и бесконечная белая пелена за окном. Я смотрю на этот снег, на эту пустоту, и понимаю: внутри меня теперь так же.

Столько боли от предательства самых близких мне людей, что впору волком выть и лезть на стену. Я чувствую, как эта боль растекается по венам, заполняет каждую клеточку, вытесняет всё остальное. Я хочу кричать, но голос пропал. Хочу плакать, но слёзы уже кончились. Хочу забыться, но мысли не отпускают.

Не понимаю, когда и как заснула. Да и как такое возможно, но открываю глаза от резкого толчка.

Дверца экипажа резко распахивается. Влицо бьёт волна смрадного запаха пота и перегара. Я вздрагиваю, пытаюсь отпрянуть, но деться некуда.

Сквозь сумрак рассвета различаю безобразное лицо разбойника. Небритая щетина, кривые жёлтые зубы в оскале, мутный взгляд, пропитанный алчностью и жестокостью. Его грязные пальцы вцепляются в край дверцы, а вторая рука уже тянется ко мне.

— Ну‑ну, красавица, — хрипит он, и от его голоса по спине пробегает ледяной озноб. — И куда это мы так спешим в столь ранний час?

Я замираю, дыхание перехватывает. Страх ледяной волной накрывает с головой, парализует.

Он принюхивается, взгляд жадно скользит по моему платью, по сумке у моих ног.

— Богато живёшь, леди, — ухмыляется он, обнажая гнилые зубы. — Небось, есть чем поделиться с бедными путниками?

Его рука тянется к сумке. Инстинктивно я вцепляюсь в неё, сжимаю изо всех сил.

— Не трогайте! 

Он смеётся. Противно, гортанно.

— А что, будешь драться? — он наклоняется ближе, и я чувствую его зловонное дыхание. — Смотри, как бы хуже не было. Нас тут трое.

Где‑то вдали раздаётся топот и громкие окрики. Разбойник замирает, прислушивается. Его лицо искажается от раздражения, он бросает на меня последний хищное «ещё встретимся» и выпрыгивает наружу, прихватив с собой и все мои пожитки.

К несчастью не только их, но и драгоценности.

Я слышу возню, обрывки фраз, звон металла, рев. Сердце колотится так, что, кажется, вот‑вот разорвётся. Через мгновение экипаж резко дергается. Возница, видимо, воспользовался замешательством и пустил коней в галоп.

Я остаюсь одна в полумраке, дрожащая и напуганная.

Почему именно сейчас, когда мир уже рухнул, судьба подкидывает мне ещё одно испытание?

Снаружи мелькают деревья, дорога петляет, экипаж трясёт на ухабах. Я прижимаю руку к животу, как будто боюсь, что и малыша не станет.

Слезы наконец прорываются. Я не плачу, нет. Они просто сами текут, оставляя солёный след на щеках.

Сколько ещё ударов судьбы я смогу выдержать? До сих пор не верится, что стала жертвой предательства самых близких. А ведь свекровь была права.

Приветствую, дорогие читатели и приглашаю вас в наш моб

12 историй, которые согреют вас в холодные зимние вечера и подарят массу эмоций.

Осторожно, можно обжечься!

Экипаж, подрагивая на ухабах, наконец замедляет ход.

Я с трудом различаю сквозь запотевшее окно очертания моего родового гнезда. Дом стоит чуть в стороне от дороги, окружённый заснеженными деревьями. Он выглядит таким же опустошённым, как и я. Ставни кое‑где покосились, крыша припорошена снегом, крыльцо едва заметно под сугробами.

Дверца открывается. Кучер протягивает руку.

Ноги подкашиваются, и я едва удерживаю равновесие. Он подхватывает меня под локоть, ведёт по скрипучим ступеням к входной двери.

— Прибыли, леди Вейн, — произносит он тихо.

Я не отвечаю. Просто киваю и переступаю порог.

Из глубины дома доносится шаркающий звук.

— Эви? Это ты?

Я оборачиваюсь.

В холл выходит моя няня.

Седые волосы убраны под чистый чепец, на плечах вязаная шаль. Её лицо, морщинистое, искажается от волнения.

— А где же малышка Лив? — шепчет она, бросаясь ко мне.

Как ей сказать, даже не представляю. Правда с порога просто убьет ее. Я лишь пожимаю плечами.

Она обнимает меня крепко, по‑матерински. Что-то внутри меня надрывается. Я всхлипываю, цепляюсь за её плечи, как ребёнок, и слёзы, что, казалось, уже закончились, вновь льются рекой.

— Ну-ну, милая, — бормочет она, гладя меня по волосам. — Всё хорошо, ты дома. Дома…

Её мягкий, успокаивающий голос пробивается сквозь туман боли. Я чувствую, как её тепло медленно проникает в меня, как капля воды в пересохшую землю.

— Я знала, что ты придёшь, — продолжает она, отстраняясь, но не отпуская меня. — Сердце подсказывало. Всё приготовила. И комнату твою проветрила, и камин растопила. Пойдём, погрейся.

Я могу только поражаться. Интуиция ее никогда не подводила.

Она ведёт меня вглубь дома, не переставая говорить. Её слова действуют как бальзам на душу.

Мы поднимаемся по лестнице. Дверь в мою бывшую спальню открыта. Внутри тепло, пахнет сухими травами и берёзовыми дровами. Кровать застелена свежим бельём, у камина стоит кресло с пледом.

— Ложись, — говорит она, помогая мне снять шубку. — Отдохни. А я пока чаю приготовлю. С малиной, как ты любишь.

Я опускаюсь на постель, и впервые за этот бесконечный день чувствую, как напряжение понемногу отпускает.

— Он подал на развод, — выдыхаю я, не глядя на неё.

Ситер тяжело вздыхает и опускается в кресло. В её глазах материнская боль, но не удивление. Будто она знала и ждала этого.

— Ох, милая… — она подходит, садится рядом, берёт мою руку в свои тёплые, сухие ладони. — Я так боялась, что это случится. Но ты сильная. Ты справишься.

И почему они все вдруг решили, что я достаточно сильная, чтобы справиться со всем этим? Несправедливо.

— Откуда ты знала? — шепчу я.

Она молчит несколько секунд, потом тихо отвечает:

— Разве звёзды рассказывают нам, зачем они светят? Что-то внутри подсказывало ещё когда лорд заявился на порог, чтобы просить твоей руки.

Её слова бьют по сердцу. Я помню тот день, как будто это было вчера, а ведь прошло уже десять лет.

— Теперь всё позади, — говорит она. — Ты дома под защитой предков.

Она встаёт, накрывает меня пледом, затем идёт к двери.

— Отдыхай. Я скоро вернусь с чаем и булочками. Нужно набраться сил, чтобы пережить это предательство.

Когда она уходит, я закрываю глаза. В комнате тихо, только трещат дрова в камине. Я вдыхаю этот запах и вдруг открываю глаза.

Ситер как-то поняла, что меня предали. Неужели и это ей звёзды подсказали?

Я лежу, не двигаясь. Слёзы беззвучно катятся по щекам. Веки будто налились свинцом, так и норовят смежиться. Устала. Даже дышать тяжело, как будто грудь сдавили железными тисками.

Дверь тихо открывается. Входит няня с подносом в руках. Фарфоровая чашка с ароматным чаем, блюдце с тёплыми булочками, сахарница и ложечка.

Она ставит поднос на маленький столик у кровати, мягко подталкивает его ближе ко мне. Запах чая с малиной и мятой заполняет пространство, пробуждая смутные воспоминания о детстве. Тогда всё казалось проще.

Ситер не говорит ни слова. Просто садится в кресло у камина, складывает руки на коленях и смотрит на огонь.

Я пытаюсь собраться с силами, чтобы поблагодарить её, но нет сил. Вместо слов раздается лишь прерывистый вздох.

Она понимает. Конечно, понимает.

— Выпей чаю, — произносит она. — Он согреет тебя изнутри.

Я киваю, хотя знаю, что не смогу проглотить ни кусочка, ни глоточка. Но её забота пробивает последнюю брешь в моей обороне. Слёзы снова льются, теперь уже беззвучные, но бесконечные.

Няня встаёт, подходит ко мне, берёт чашку, осторожно приподнимает мою голову и подносит напиток к губам.

— Маленький глоток, — шепчет она. — Только один. Для начала.

Я подчиняюсь.

Тёплая жидкость касается языка, разливается по нёбу, оставляя сладковато-травяной привкус.

— Вот так, — кивает она. — Теперь ещё один.

Я делаю второй глоток. Третий. Потом сама беру чашку, сжимаю её ладонями, впитывая тепло.

Няня садится рядом.

Няня долго молчит, глядя куда-то в огонь, а потом тихо, будто размышляя вслух, всё же решается на разговор.

— Если бы у вас с лордом ребёночка сделали, может, всё и обошлось бы. Семья как корень, что держит дерево. Без корня куда ему расти?

Я замираю.

Чашка в моих руках чуть дрожит, и чай едва не проливается на одеяло. Слова няни бьют в самое сердце.

— Может, и так, — шепчу я, опуская глаза. — Но теперь уже поздно.

Няня поворачивается ко мне, внимательно всматривается в лицо. Кажется, что она уже всё знает, но не торопится с выводами.

— Ты ведь ещё молода, Эви, — говорит она. — У тебя впереди целая жизнь. И если звёздам будет угодно…

Она не договаривает, но я чувствую, что ещё не готова раскрыть свою тайну.

— Я… — начинаю я, но голос срывается.

Няня берёт мою руку, согревает её в своих ладонях.

— Не торопись, милая. Всё, что нужно сказать, скажешь, когда будешь готова. А пока просто отдохни.

Я киваю, не в силах вымолвить ни слова.

Как сказать ей, если я сама до конца не осознала? Как произнести это вслух, когда всё вокруг рушится? Когда отец этого ребёнка отвернулся от меня, выбрал другую, мою сестру?

Я просыпаюсь от света, пробивающегося сквозь занавески.

В комнате тихо, едва слышно потрескивают остывающие угли в камине. Тело словно налито свинцом. Каждое движение требует усилий. Медленно приподнимаюсь, оглядываюсь.

Всё кажется чужим, будто я наблюдаю за происходящим со стороны. Слёз нет. Только глухая, всепоглощающая пустота внутри. Как будто душа ушла в спячку, оставив лишь пустую оболочку.

С трудом поднимаюсь, накидываю халат. Ноги едва держат, но я заставляю себя встать и привести себя в порядок.

Столовая уже наполнена ароматом сдобных булочек с корицей. Няня стоит у стола, ловко раскладывает еду по тарелкам. Дымящаяся каша, ломти свежего хлеба, мёд в вазочке, чашка чая с шиповником.

— О, ты встала! — она оборачивается, и её лицо озаряется тёплой улыбкой. — Я как раз завтрак приготовила. Садись, пока горячее.

Я молча подхожу к столу, опускаюсь на стул. В груди что‑то сжимается и ноет. Когда-то за этим столом собиралась моя семья. Мы с сестрой и родители. А потом все оборвалось.

Мне нужно было воспитать сестру, и Велен помог мне. Он стал той надежной стеной-крепостью, что защищала от всех бед, и подарил новый дом. Комфорт и любовь. А я отвечала со всей страстью и любовью, на которые только была способна.

— Сядь со мной, — прошу тихо. — Пожалуйста.

Няня замирает на мгновение, потом кивает, ставит перед собой чашку и садится напротив.

Мы едим молча.

Я заставляю себя сделать первый глоток чая. Тёплый, чуть сладковатый, с лёгким привкусом лета. Откусываю булочку. Мягкая, с хрустящей корочкой. Аромат корицы заполняет всё вокруг.

Няня наблюдает за мной. Не говорит ни слова, но всё и так понятно. Она знает.

— Всё как в детстве, — шепчу я. — Ты всегда знала, что мне нужно. И понимала лучше всех.

Она мягко улыбается, поправляет чепец.

— Сердце материнское, как компас. Всегда укажет верное направление.

Я опускаю глаза. Она и вправду всегда была мне как мать. Наверное, даже ближе.

— Как ты справлялась, когда теряла тех, кого любила?

Её лицо на миг омрачается, но она не отводит взгляда.

— Я плакала. Долго. Иногда так, что казалось, сердце разорвётся. Потом брала себя в руки и заботилась о тех, кто оставался рядом. Время не лечит. Оно просто учит жить с этой болью. Раны затягиваются, шрамы рубцуются, но остаются навсегда. Но знаешь, что самое важное? — она наклоняется ближе, её голос становится тише. — Не оставаться одной. Даже когда кажется, что мир рухнул, всегда найдётся тот, кто будет рядом.

Я медленно киваю.

— Спасибо, — говорю я.

Няня улыбается, протягивает руку и на мгновение сжимает мои пальцы.

— Вот и хорошо. Теперь ешь. Тебе нужны силы.

И я ем. По крайней мере, силы теперь нужны не мне одной, а еще тому крошечному человечку, который растет внутри меня.

Мы допиваем чай в тишине, нарушаемой лишь тиканьем старинных часов в углу. Няня собирает тарелки, а я невольно задерживаю взгляд на её руках. Что-то кажется странным, но я никак не пойму.

— Откуда у тебя это кольцо? — спрашиваю и хмурюсь.

Она на миг застывает каменным изваянием.

— Мне подарил его любимый мужчина. Но это всё дело прошлого. Столько лет прошло.

Мне становится интересно.

— Почему я никогда не слышала об этом?

Ситер пожимает плечами и грустно улыбается.

— Я просто никогда не говорила об этом. Это было давно.

Я вижу, что ей больно, и решаю на этом закончить разговор. Пока что.

Молчу, не настаиваю. Испытываю лёгкую неловкость, но няня быстро берёт себя в руки. Поправляет чепец и улыбается теплой материнской улыбкой.

— Дом требует внимания. Ты ведь не собираешься сидеть без дела?

Я невольно улыбаюсь. Она всегда умела перевести разговор, когда чувствовала, что тема становится слишком болезненной.

— Не собираюсь, — отвечаю тихо, но твёрдо. — С чего лучше начать? Всё выглядит таким запущенным.

— С малого, — няня подходит к окну, раздвигает плотные занавески, впуская больше света. — Сначала осмотрим комнаты, составим список необходимого. Потом распределим дела по дням. Но не всё сразу.

Мы выходим в коридор. Кажется, что даже стены ждут, когда тут снова появится жизнь, как в прежние времена.

Хоть моя дорогая Ситер и старалась по хозяйству, но все же не могла заменить весь штат прислуги.

— Готова? — раздаётся голос няни за спиной.

Она протягивает мне старую записную книжку и карандаш.

— Теперь все в твоих руках.

Я киваю, сжимая в руках книжку.

Мы начинаем обход. Я записываю всё. Трещины на стенах, скрипучие ступени, сломанные задвижки. Список растёт, но мне теперь кажется, что я могу хоть что-то изменить в своей жизни.

Когда мы заканчиваем, солнце уже клонится к закату. Няня ставит на стол поднос с дымящимся наваристым куриным супом и хлеб.

— На сегодня хватит. Ты молодец. Завтра продолжим.

Я смотрю на исписанный лист и поражаюсь. Остается понять, с чего начать. И как уложиться в весьма скудный бюджет.

Утро встречает меня стылой свежестью. Я закутываюсь в плотную шерстяную накидку, затягиваю пояс потуже и тихо спускаюсь по задним ступеням, так, чтобы Ситер не услышала. В доме ещё царит предрассветная тишина, лишь где‑то вдалеке постукивает утварь. Няня уже на ногах и готовит завтрак.

Конюшня встречает запахом сена и дерева. Внутри полумрак, лишь узкие щели в досках пропускают первые робкие рассветные лучи. В дальнем стойле тихо фыркает единственная оставшаяся лошадка — серая кобылка с усталым взглядом.

— Ну, подруга, — шепчу я, протягивая руку к её тёплой морде. — Поедем-ка по делам.

Она понимает. Тихо вздыхает и позволяет накинуть уздечку. Я медленно запрягаю её, вспоминая, чему когда‑то учил отец. Мне нужно просто добраться до города.

Когда я сажусь верхом, кобыла неспешно выходит из конюшни. Мы двигаемся по заднему двору, мимо заросшего сада, к узкой тропе, ведущей в посёлок.

Уже через полчаса меня встречает суета. Торговцы открывают лавки, разносчики кричат, скрипят колёса телег. Я останавливаюсь у неприметной двери ломбарда.

Сердце сжимается, но я заставляю себя войти.

Внутри царит полумрак. Хозяин, суховатый мужчина с цепким взглядом, молча выходит из‑за прилавка.

— Что предлагаете? — спрашивает он без предисловий.

Я медленно снимаю перчатку, кладу на стол кольцо. Золото и изумруды, что Велен выбрал для меня, когда делал предложение, смотрят осуждающе.

Он берёт кольцо, рассматривает на свету, пробует на зуб, кивает.

— Сколько хотите?

На самом деле очень много я хочу за него, но понимаю, что в такой глуши мне столько просто не дадут.

Я называю сумму. На мой взгляд скромную, но достаточную на самое необходимое. Он не спорит, отсчитывает монеты. Холодные кругляши ложатся в мою ладонь. Я сжимаю их, чувствуя, как жжёт кожу.

Не сожалею. Чего вспоминать о том, что прошло, даже если так тоскливо на сердце. Плевать, переборю.

Выхожу на улицу.

Никогда не думала, что станет одновременно так легко и пусто. Нереальное чувство.

На модисток денег нет, но гардероба тоже нет, поэтому выбирать не приходится.

Захожу в лавку подержанной одежды. Пахнет нафталином и пылью, но среди выцветших платьев и жакетов я нахожу то, что подойдёт. Простое шерстяное платье тёмного оттенка, тёплый плащ, пара крепких ботинок. Расплачиваюсь, заворачиваю покупки в холстину.

Заглядываю к плотнику и договариваюсь о работах в поместье. Он выделяет толкового ученика. Сама я точно не справлюсь.

К дому возвращаюсь, когда солнце уже высоко. Ситер встречает на крыльце. В руках тряпка, на лице тревога.

— Ты куда исчезла с утра? — спрашивает строго, но скорее из-за волнения.

— Поехала кое-что купить, — отвечаю, передавая ей свёрток. — Меня ограбили по пути сюда, и нужно было раздобыть хотя бы смену одежды.

Она кивает. Понимает, что беды на этом не кончились.

— Пойдём, — произносит она. — Ты, наверное, продрогла. Сейчас накормлю, а потом расскажешь всё как есть.

Усаживает меня за стол в столовой, ставит передо мной глиняную миску с дымящейся похлёбкой, подаёт свежий хлеб. От аромата тушёных овощей и трав в животе тут же раздаётся урчание. Оказывается, я страшно голодна.

— Ешь, — настаивает Ситер, усаживаясь напротив. — А то совсем прозрачная стала.

Я беру ложку. Ем с аппетитом. Силы возвращаются понемногу.

Пока я ем, няня молча наблюдает за мной, время от времени подкладывая хлеба. Когда я наконец откладываю ложку, она подаётся вперёд и спрашивает:

— Ну, теперь рассказывай. Что ты задумала?

Я глубоко вздыхаю, собираясь с духом.

— С завтрашнего дня к нам придёт плотник. Я договорилась с мастером. Он выделил своего лучшего ученика, который поможет привести дом в порядок.

Ситер приподнимает брови, удивляясь.

— Плотник? Но откуда деньги? Ты же говорила, что тебя ограбили…

Я опускаю взгляд, сжимаю пальцами край скатерти. Не решаюсь сказать.

— Есть некоторые сбережения, которые я прихватила с собой на прощание.

Ситер долго смотрит на меня, потом медленно кивает.

— То есть ты ограбила своего бывшего мужа-изменника?

К такой формулировке я была не готова. В груди защемило.

— Я не грабила своего бывшего мужа, — шепчу я. — Я забрала подаренные мне безделушки.

Ситер снова кивает.

— И что именно он будет делать? — интересуется няня, возвращаясь к практическим вопросам.

— Сначала осмотрит крышу. Там есть протечки. Потом займётся полами. Некоторые доски прогнили. Ещё нужно починить ставни и двери. Я составила список всего, что требует срочного ремонта. С остальным разберёмся потом.

Ситер задумчиво кивает, прикидывая объём работ.

— Если работать каждый день, за месяц‑два можно привести дом в приличный вид. А потом наступит весна и займёмся садом.

— Ты ведь не оставишь меня, правда? — вдруг спрашиваю я, сама не зная, откуда берётся этот страх одиночества.

Няня берёт мою руку в свои тёплые, чуть шершавые ладони.

— Глупости какие. Куда ты, туда и я. Ты всегда будешь моей маленькой девочкой.

На душе становится легче. Я сжимаю её пальцы в ответ.

— Спасибо.

Ситер улыбается, встаёт и начинает убирать со стола.

— А теперь иди отдохни немного. Завтра будет тяжёлый день, нужно встретить плотника и показать ему все проблемные места. А я пока подумаю, какие ещё дела можно поручить.

Я поднимаюсь, чувствуя, как в груди разгорается крошечный огонёк надежды. Может быть, всё и вправду получится.

Но всё равно мне кажется, что-то не так. Как будто я смотрю, но не улавливаю сути. Ниточка теряется, как я не пытаюсь ее ухватить.