Будни, праздники, радости

Жизнь волка-оборотня, командира Светозара, одного из ключевых героев цикла «О пастве Камула и Хлебодарной». Детство, отрочество, юность, военная служба, женитьба, карьера — в общем, всё, что вы хотели знать о Светозаре, но стеснялись спросить.

Любезная моя Есения Андроновна!

Невзирая на то, что в прошлом письме вы изволили вылить на меня ушат бранных слов, продолжаю питать к вам нижайшее почтение, желаю вам и дочурке моей Калине всего самого наилучшего и жду ответа на животрепещущий вопрос: приедет ли Калина ко мне в гости после окончания университета? И я, и моя супруга, так и не вытеснившая ваш светлый образ из моего сердца, ждем Калинушку с нетерпением и будем рады познакомить ее с самыми завидными женихами-волками, которые найдутся в Поларской Рыбной Республике. Ежели, конечно, Калинушка снизойдет до общения с белошкурыми солдафонами. А ежели не снизойдет, мы найдем ей другие развлечения — у нас тут и музеи имеются, и театр, в котором она наверняка обхохочется, увидев медвежий балет, да хоть на нефтяную платформу можно слетать на вертолете, коли будет на то желание.

Давеча мы разговаривали с Калинушкой по телефону, и она сказала, что отправится в такую даль, только заручившись материнским благословением. То есть, любезная моя Есения Андроновна, всё упирается в вашу позицию, а вы изволите молчать, как прошлогодняя селедка в леднике, а когда я вам звоню, швыряете трубку. Жду от вас положительного ответа, а не гадостей, которые вы щедро изливаете на бумагу, пользуясь моей мягкотелостью и любовью к чтению.

С уважением и наилучшими пожеланиями. Ваш бывший супруг Васенька.

Еще в сопливом детстве Светозар понял, что деление на «своих» и «чужих» важнее, чем деление на людей и оборотней. В их городишке Ромашке, едва-едва набравшем двенадцать тысяч жителей, чтобы избавиться от клейма сельского поселения, огромным уважением пользовался человек-мельник — к нему свозили зерно с половины воеводства, зная, что мука будет отменной. Вторым по значимости был пекарь-шакал — хлеб и пироги сметали с прилавков, хвалили и просили еще. У него и только у него заказывали свадебные караваи с птичками, со всех окрестных городков и деревень приезжали. И волки, и лисы уверяли друг друга, что иначе семейная жизнь не сладится — такая вот традиция образовалась.

И человек, и шакал были приезжими, пришлыми — а гляди-ка, стали важнее исконных жителей. Они стали, а кто-то и за два поколения не прижился. Чужих не принимали в городскую стаю, не звали на праздничные охоты, никогда не одаряли едой. Волки и лисы чужаков игнорировали, а двуногие злословили от души, осуждали, презрительно фыркали.

Дом Светозаровых родителей стоял почти на околице. До центра надо было почти полчаса идти, улицы в Ромашке славились длиной из-за огромных дворов. Город заканчивался домом наискось, на другой стороне — крепким кирпичным строением, окруженным калиновым садом. Хозяйка дома и сада, Поэтесса Есения, была чужой, хотя родилась в Ромашке. И дочка ее, Калина, тоже была чужой, хотя тоже тут родилась.

Родители Поэтессы, северные волки, переехали в Ромашку, когда Светозара еще и в проекте не было. Матушка Светозара говорила, что Поэтесса тронутая, потому что северянка ее поздно родила, когда уже не рожать надо, а внуков нянчить.

Не сказать, чтобы Поэтессу и Калину часто обсуждали — у матушки других поводов для сплетен хватало — но кое-что Светозар запомнил. Родители в Поэтессе души не чаяли, в детстве баловали, привозили из города дорогие игрушки, постоянно покупали книги. Это матушка знала хорошо, они с Поэтессой вместе в школе учились, поэтому в воспоминаниях нет-нет, да прорывалась давняя зависть: «Всё у нее было, всё ей одной, а мы тряпочного зайца на троих делили».

Северяне соседей в дом не приглашали, и сами ни к кому в гости не напрашивались. Поэтесса ходила в школу, ни с кем не дружила, но тем, кто ее пытался обидеть, спуску не давала — крупная была, злая на лапах, пряталась под густой белой шкурой, которую не прокусишь.

После школы матушка пошла работать стряпухой в тракторную бригаду, а Поэтессу отправили учиться в университет, на какую-то филологию. Северяне хотели, чтобы она нашла достойное место в жизни — как будто в Ромашке мест не хватало.

По мнению матушки, Поэтесса чокнулась от вседозволенности и излишних знаний. Вроде бы, в университете выучилась — хотя диплома никто не видел, может быть, и врала — а потом ушла в загул. Наезжала иногда к родителям, отъедалась, отсыпалась, а потом снова уматывала — то ли в главный город воеводства, то ли в столицу. Все были уверены, что там она ведет богемный образ жизни, а старухи предрекали, что добром это не кончится. Так оно и вышло.

Поэтесса вернулась к одряхлевшим родителям лет через десять или пятнадцать, с пузом. Родила без мужа, на вопросы не отвечала, только цедила сквозь зубы: «Не ваше дело». Пока родители были живы, а дочка Калинка в коляске в саду спала, Поэтесса начала строчить стихи. Днем и ночью стучала по клавишам пишущей машинки, кипы листов потом складывала в пачки и в издательство отсылала. Об этом все знали — на почтамте адрес видели, что в издательство. А почтмейстер Арина Родионовна как-то раз прямо спросила: «Стихи, что ли, пишешь?». Есения фыркнула, ответила: «Да» и с тех пор ее иначе как поэтессой не называли.

Стихи она, по мнению матушки, писала паршивые, потому что ей их из издательства обратно присылали. В общем, Поэтесса бандероли регулярно отправляла и получала, иногда раз в месяц, иногда по три в неделю.

Летом она уезжала вместе с дочкой — матушка утверждала, что пристраивается в какой-то лагерь или санаторий посудомойкой, чтобы Калину на море вывезти. «Чахлая она у нее, — фыркала матушка. — Словно человеческий детеныш, а не оборотень».

Калинка была помладше Светозара на три года, училась в той же школе, с сестрой в один класс ходила. Ни в детстве, ни в отрочестве Светозар с ней не общался — слишком пугливая, тощая, мелкая. Такую толкнешь случайно, потом костей не соберут. Да и не гуляла она на улице. Отсиживалась в саду, то книжки читала, то на грядках копалась, то листья какие-то на веранде развешивала. Матушка про нее говорила: «Такая же чокнутая растет, как поэтесса. Небось, тоже загуляет, когда в возраст войдет. Северная кровь дурная, с ними связываться нельзя».

Помнится, сестра у матушки спросила:

— А если Хлебодарная истинного пошлет из северян, что делать?

— Глупости это! — прикрикнула на нее матушка. — Меньше слушай речи, которые в часовне в уши льют. Нет никакой божьей воли, с кем родители просватают, за того замуж и пойдешь. Я за твоим отцом как за каменной стеной, почитаю его и уважаю. А выбирали его в женихи мои родители, а не Хлебодарная. Это жизнь, в ней нет места сказкам.

Отец Светозара был уважаемым оборотнем, хоть и контуженным на военной службе. На праздничных охотах уводил сверстников в лес, из молодых только Светозара с братом брал, остальных воспитывать отказывался. Говорил редко, но если говорил, то слова его никто никогда не оспаривал — не к чему было придраться. Батя в молодости пошел в армию, как и большинство волков-альф, да там на десять лет и задержался. Как-то сказал Светозару, что и не вернулся бы, но куда деваться, раз списали. Он получал небольшую пенсию, и столярничал в сарае на краю дворового участка. Детям туда хода не было — батя сказал: «Вы мне в этом не помощники, только напакостничаете». У него охотно заказывали мебель — и шкафчики, и комоды, и трюмо. Брал недорого, а делал хорошо.

Матушкины речи о соседях батя иногда пресекал, цыкал неодобрительно: «Прикуси язык, пока тебе его не откусили». Чтил Камула, но не забывал и Хлебодарную — «без ее благоволения хлеб поперек горла встанет» — и как-то раз крепко выругал супругу, когда она удумала на Сретение кексы не печь.

Судьбу Светозара он решил, когда тот неполное среднее образование получил и начал раздумывать, не податься ли в какое-то училище за специальностью.

— Нет, — тоном, не приемлющим возражений, высказался батя. — Закончишь десять классов, потом в армию, а когда два года отслужишь, подашь документы в Лисогорский ОМОН.

Светозар спорить не осмелился — и вариант устраивал, и бате виднее. Но позже улучил момент и спросил, почему именно так. Батя ответил, что в нем сила альфы бурлит, пока еще в проказах выплескивается, в возне со сверстниками. А дальше или до смертоубийства дойдет, или он в какие-то грязные дела ввяжется — из любопытства, чтобы лишнее растратить.

— В армии из тебя первую дурь выбьют, к порядку приучат. Начнешь приказы выполнять, не огрызаясь. А оттуда тебе прямая дорога бойцом в ОМОН. Туда отслуживших берут, со средним образованием. И зарплата хорошая, и паек, и жить можно не в казарме, квартиры в Лисогорске дают. В военное училище тебя отправлять смысла не вижу — нет у тебя ума и усидчивости, чтобы с хорошими оценками закончил.

Светозар с батей согласился, поблагодарил за объяснение. И, впервые, попытался посмотреть на себя со стороны — оценить, так сказать, на что годен, на что не годен.

Одним из своих главных достоинств Светозар считал умение доедать то, что собрались выбрасывать. Аппетит у него был истинно волчий, альфий — жрал всё, что не приколочено, а что приколочено, отрывал и сжирал.

Силушки в нем действительно было немерено. И умение приказывать от отца досталось — слушались и сверстники, и волчата постарше. Носились по городку слаженной компанией. Стая Светозара — так их и называли.

На танцы бегали, дрались с другими волчатами — после танцев, возле летнего кинотеатра и просто так. Пакостничали по мелочи: то белье с веревок воровали и сбрасывали в колодцы, то вяленую рыбу тащили из сушилок и поедали практически на месте преступления, то варенье из погребов, то картошку — чтобы запечь в углях на рыбалке.

Иногда ловили мышей и ежей — мерялись, кто больше — а потом забрасывали дохлятину через заборы во дворы соседей. Старались никого не обделить. Доставалось и Поэтессе — Светозар к ней ежей забрасывал, мыши за ветки живой изгороди цеплялись, не долетали.

В саду Поэтессы, кроме калины, еще какие-то деревья росли, изгородь, на которой мыши висли, была из терновника, а внутри просматривались яблоня и груша, но за ними не лазили — фруктов летом хватало. А вот калину матушка Светозара считала практически своей собственностью — когда-то попросила у матери поэтессы разрешение запас на зиму собрать, потому что плодов слишком много, все равно птицы расклевывают, и, с тех пор, жила в уверенности, что имеет право на урожай. Сама не ходила, отправляла детей. Сначала Светозарова брата, а потом и Светозара, когда подрос.

Поэтесса сбору калины не препятствовала, и даже за ежей не ругала. Светозар с братом обычно лезли через терновник, цепляясь за ветки дерева, а потом она их с мешками через калитку выпускала. Мелкая белая волчица к Светозару с братом никогда не подходила — посматривала издалека, прижимала уши, когда они слишком громко кричали или быстро бегали. Не спускалась с веранды, а, насмотревшись, пряталась в дом.

Калина сушилась на кухне, в сенях, перетиралась с сахаром, заливалась мёдом и служила семейству и чаем, и лекарством от простуды. Светозару запах не нравился, но матушка прикрикивала, и заставляла пить — запаренную сушеную просто так, или с мёдом, если начинал кашлять.

В девятом и десятом классе Светозар дракам уделял больше времени, чем ловле ежей и мышей. Повзрослел, начал на волчиц заглядываться, красовался, надеясь, что где-нибудь обломится, но не обломилось. Девицы в Ромашке себя берегли, знали, что иначе замуж не возьмут, а разведенки и вдовы с молодым альфой связываться не хотели — не такое Светозар сокровище, чтобы получать вдобавок ворох проблем.

Закончив школу, Светозар отработал лето на сенокосе и уборке урожая, отгулял праздники, и осенью ушел в армию. А калину в саду поэтессы не собрал — ее после морозов рвали, а какие в Лисогорском воеводстве в октябре морозы? В иные дни на солнышке загорать можно.

Матушка побеспокоилась, перед армией Светозара сговорила — нашла ему девицу-волчицу на год младше, скромную, выносливую и работящую. Волчица Светозару не особо глянулась — ростом почти с него, чернявая, лицо суровое — но матушка сказала, что с лица воду не пить, родители девицу держат в строгости, а здоровье у нее отменное, крепких волчат родит.

Батя в свадебные дела не лез, и Светозар решил покориться воле матушки. Обменялся с девицей плетеными браслетами: ей отнес с прозрачными стеклянными бусинами, символом чистоты, получил взамен с куриными божками, заговоренный на силу и удачу. После посиделок поцеловались пару раз, и Светозар уехал в далекую даль с вещмешком. К армейским будням, казенным харчам и муштре.

Перед отъездом, когда в военкомате первые бумаги оформили, батя Светозару сказал:

— Пойдем, пройдемся.

Пошли, шурша осенними листьями — облетала пожелтевшая слива и вишня. От перекрестка свернули вправо, медленно поднялись на горку. Батя плохо себя чувствовал, постоянно жаловался, что голова болит. Матушка в доме шуметь запрещала, но толку от этого не было.

Когда на горизонте замаячила стела мемориала, батя заговорил:

— Война эта давно идет. И конца и края ей не видно. Может, при твоей жизни если не закончится, то хотя бы утихнет. Я мирного времени точно не застану.

Светозар не знал, надо ли что-то говорить, промолчал. Бате виднее. У них, в Ромашке, лисиц жило мало, терактов не случалось, схронов в лесах не было — Камул миловал. За пределами этого уютного мирка, где дохлые ежи и кража варенья были серьезными проблемами, кипела совсем другая жизнь.

— Рыжие лисы неуёмные, — объяснил отец. — Они и волков во враги записали, и своим кремовым собратьям мстят за дружбу с людьми, и с медведями-пещерниками регулярно цапаются. Помни — им доверять нельзя. Могут подольститься, подложить лисицу... а потом получат то, что надо, и застрелят в постели, избавятся от соучастника и свидетеля. Пойдешь служить — служи. Выполняй приказы, хоть сто раз они тебе дурными покажутся, но выполняй. Не изменяй присяге. Нельзя со стороны на сторону бегать, ни там, ни там своим не будешь. Служи. И ничего не бойся. На твоей стороне правда.

Они дошли до памятника павшим в гражданской войне. Высоченная бетонная стела устремлялась в пронзительно-синее небо. Кто-то — человек или оборотень — в каске сжимал винтовку, сурово обозревал окрестности с огромного барельефа. Сквозь стыки и трещины в бетонных плитах пробивалась трава — как символ жизни, преодолевающей любые преграды.

Светозар здесь бывал редко. Проказничать опасался, а когда из школы строем букеты ходили носить, не присматривался. Помнил только, что воин на барельефе — символ. А жителей города, павших в боях, поминали отдельными табличками.

— Когда ставили памятник, была мысль вечный огонь зажечь, — проговорил отец. — А потом поспорили-поспорили, и отказались. Потому что людей в городе меньше, чем оборотней, на табличках сплошь люди, а за газ жителям платить. Люди слабее, они умирают сразу. А мы возвращаемся домой из госпиталей, какое-то время живем и отправляемся на обычное кладбище. Вот...

Отец указал на одну из табличек.

— В одном классе учились, жизнь то сводила, то разводила. Он был вертолетчиком. Сбили.

Светозар ждал продолжения, но его не последовало. Батя развернулся, пошел к ступеням спуска. Годы спустя Светозар себя корил. Что не задавал вопросов, не разговорил отца, который чуть ли не впервые приоткрылся. Рвался к приятелям, к своей стае, провожавшей вожака посиделками. Эх... знать бы заранее.

В Лисогорске, куда свезли новобранцев, после медкомиссии товар начали разбирать купцы. Светозара забрал майор ВДВ из Северо-Оленьего воеводства. Новые впечатления начали вытирать мысли о доме, изгнали легкую грусть — самолет, Светозар впервые поднялся на борт самолета! Не подозревая, сколько их еще впереди будет.

Учебка располагалась в маленьком городке на границе с Поларской Рыбной Республикой. По улицам ходили разномастные волки вперемешку с белыми медведями и полярными лисами. Витали незнакомые запахи, с барельефов на домах скалился Феофан-Рыбник, и часовни ему имелись в воеводстве в большом количестве. Поначалу Светозар, впитывавший информацию урывками — муштра, драки со старослужащими и гауптвахта отнимали очень много времени — думал: «Вот это да! Дома обязательно расскажу! Ух, все и удивятся! Ух, рты и откроют! Будет, чем похвастаться».

Мир расширился. Светозар узнал, что Тресковый залив, омывающий медвежью республику, Приморское и Северо-Оленье воеводства, нашпигован человеческими нефтяными платформами. А далеко-далеко от берега, среди моря и льдов, скрывается цепь островов, на которых живут оборотни-тюлени. Шелки. Не шолки, помесь шакала и волка, а шелки, с ударением на «е». Светозар о них в книжке читал, в школе задали доклад делать. Книжка называлась «Мифы и легенды северных народов», и у него даже мысли не мелькнуло, что шелки существуют на самом деле — пролистал сказку какую-то о трагической любви белого медведя к тюленихе, и забыл. Дома, на юге, в морях ничего, кроме рыбы не водилось, а тут на тебе.

И нефтяные платформы, и искусственный остров, построенный людьми для проживания персонала, находились в нейтральных водах — залив не делили, обходились без морской погранслужбы. Разрешение на постройку платформ людям давали медведи. А когда оказалось, что шум, гам и нефтяные пятна не нравятся шелкам, и они объявили людям войну, побежали за помощью к волкам: залив, мол, общий, подплывают с вашей стороны, у нас договор о взаимопомощи, подсобите войсками.

Волки поначалу ввязались в драку, потом подсчитали убытки — шелки начали топить рыболовецкие суда и нападать на прибрежные поселения — и попытались договориться. В Северо-Оленьем воеводстве создали военный штаб, укомплектованный переговорщиками и переводчиками, отловили десяток диверсантов-тюленей, ласково пожурили и отправили домой с мирными посланиями. Медведи спохватились, и тоже подключились к делу — в воеводство прибыл отряд морских пехотинцев для обеспечения безопасности переговорщиков во время визитов на тюленьи острова. Люди поучаствовали финансированием — отстегнули и волкам, и медведям повышенный процент от продажи нефтепродуктов.

Волки удачно договорились об обмене ячменя на рыбу, наладили подобие торговых и дипломатических связей и оставили тюленей в покое. Нападения на платформы прекратились. Штаб просуществовал еще несколько лет и был расформирован — поларские волки-морпехи отбыли домой, специалисты разъехались к новым местам службы.

Светозар, как и прочие новобранцы, просмотрел десяток коротких документальных фильмов о тюленях. В боевые задачи десантников входила охрана платформ в случае нападения — волки и медведи по-прежнему были связаны договором о взаимопомощи.

— Языки всех оборотней схожи, — объясняли им во время лекции. — Всеобщий, на котором говорят и лисы, и волки, и медведи — сплав самых распространенных диалектов. В глубинках сохранилась архаика, и медведь-пещерник с юга будет очень плохо понимать полара с Ледовитого побережья. Всеобщий отвергают некоторые племена кошачьих, а барсуки и шелки, отгородившиеся от мира, его не знают — или делают вид, что не знают, кто как. Тюлений язык чем-то похож на один из медвежьих диалектов. Вероятно, когда-то клан поларов был дружен с шелки — у них сохранились сказки о помощи и вражде. Вы заучите некоторые известные слова тюленьего языка, которые помогут вам оценивать обстановку в случае нападения врага. Несмотря на мирный договор, мы склоняемся к тому, чтобы считать тюленей врагами — подросло новое поколение, считающее, что горящие нефтяные платформы интереснее ячменя. Хотя, формально, между нашими народами заключен мир.

Светозар вызубрил дюжину слов — «В атаку!», «Жги!», «Уходим!», «Ныряй!» и тому подобное — но поделиться этими знаниями ни с родителями, ни с невестой, не успел. Такой же умник настрочил письмо домой, хотя их предупреждали о секретности и неразглашении, и огреб наказание после проверки цензора.

Так у Светозара обнаружилось умение учиться на чужих ошибках: в письмах он упоминал только о сытной армейской кормежке и скупо хвалил начальство. Матушка с отцом в ответ писали редко, а невеста еще реже. Новости из Ромашки казались какими-то блеклыми, как будто воспоминания о юге проморозила длинная Северо-Оленья зима, сменившаяся весной, почти ничем от нее не отличавшейся.

После учебки Светозара перевели в воинскую часть, располагавшуюся на побережье Трескового залива. Казармы и аэродром прилепились к городу Сельденбургу, основанному рыбаками-медведями в незапамятные времена, позже захваченному волками, неоднократно переходившему из лап в лапы, и оставшемуся в составе воеводства после уточнения границ. Идеальный прыжок с парашютом и приземление без сучка и задоринки — некоторых из самолета выталкивали, один сослуживец ногу сломал, второй руку — подарило Светозару увольнительную на сутки. И он, всегда державшийся в стае, неожиданно для себя решил выйти в Сельденбург в одиночку.

Полгода изменили мир и самого Светозара. Он стал еще выше, шире в плечах и суше — он не врал в письмах, кормежка была сытной, просто невкусной. Фигура изменялась не от недоедания, от постоянных физических упражнений, кроссов в полной экипировке, занятий по рукопашному бою с инструкторами. Глядя на свое отражение в зеркале, Светозар отметил, что начал выглядеть опаснее. Прежде ему казалось, что он альфа хоть куда, мизинцем троих уложит. А сейчас понял — нет. Светозар из Ромашки брал наглостью и задором. Светозар из Сельденбурга обладал расчетливостью и выносливостью — их еще развивать и шлифовать, но основа уже появилась.

Сослуживцы шепотом сообщили ему адресок борделя. Светозар поблагодарил, еще не зная, понадобится ли ему эта информация. Деньги у него были — немного, но на вкусную еду и гостиницу хватало. Он планировал выйти в город, осмотреться и понять, что ему хочется. И утром, после построения, в первый раз вышел за ворота не в строю, без присмотра старших по званию.

Умение учиться на чужих ошибках посоветовало пройти мимо отделов с алкоголем, не тянуть руку к бутылке пива ни утром, ни вечером. Попадешься патрулю, отправят в комендатуру, а потом гауптвахта и никаких увольнительных. Нет уж. Разбазаривать достижения Светозар не хотел, поэтому отправился бродить по городу, останавливаясь в кафетериях и пекарнях. Дома выпечки с рыбой не было: начинку делали из фруктов, картошки, квашеной капусты, мяса и ливера, редко — из грибов. А тут от сдобно-рыбного духа слюнки текли. Светозар позавтракал десятком расстегаев, пообедать решил кулебякой, в которую начинку складывали слоями и разделяли блинами, выпил две чашки горячего киселя из клюквы и пошел по улице с пакетом соленого печенья с рыбьим жиром. Вкус был странный. Дома матушка на Покров и на Проводы Зимы пекла традиционное волчье печенье на смальце, выпечка была неуловимо похожа и непохожа. Светозар печенье съел, и даже крошки из пакета на ладонь вытряхнул и вылизал, но решил, что в следующий раз лучше купит на эти деньги пару расстегаев.

Он ел любую выпечку, хотя почтмейстер Арина Родионовна неоднократно предрекала, что у него кусок хлеба поперек горла встанет, когда он в возраст войдет. Пока не вставала. То ли в возраст не вошел еще, то ли не нагрешил, то ли Хлебодарная благосклонно относилась к батиному сыну за то, что батя ее глубоко уважал.

Светозар шел по улицам, разглядывая дома, сравнивал с Ромашкой и удивлялся. Здесь жилье было другим, хоть и из кирпича. В Ромашке строили как Камул на душу положит, иногда украшали ставни резными деталями, иногда ворота. А тут, в Сельденбурге, в центре, почти каждый дом можно было назвать особняком — большим или маленьким. Кругом лепнина, двери с медвежьими мордами, держащими в зубах кольца. Похожие особняки Светозар видел в Лисогорске, куда их дважды возили на экскурсию, только там волки дома охраняли. Сейчас, при взгляде на здешние дома и при воспоминании о Лисогорске, заворошилось и облеклось в слова желание: «Тоже хочу жить так. С резной дверью, массивными решетчатыми ставнями, почти никогда не закрывающимися. С высоченными потолками, чтобы не приходилось пригибаться или биться головой о притолоку. С кованым крыльцом».

Он мысленно поблагодарил батю — за выбор жизненного пути, на котором не так уж и много преград. Огляделся по сторонам, посмотрел на шпиль молельни Феофана-Рыбника, и решил зайти. Сказать медвежьему богу спасибо за гостеприимство.

Молельня чем-то напоминала луковицу. Круглое здание, небольшой купол, и шпиль-стрелка, вытянувшийся к небу — как будто проросший сеянец по весне. Светозар переступил порог с опаской, а потом увидел возле алтарной чаши волка и приободрился. В молельне не было фресок или мозаик. Синие, голубые и белые тона, пол, вымощенный шероховатой плиткой разных оттенков — от белого до темной морской волны. Возле дальней стены стояла — вернее, сидела статуя. Не медведь, не взрослый двуногий. Ребенок, мальчик с медвежьими ушками, поджавший под себя ноги и прикасавшийся к крупной рыбине. Рядом со статуей дымилась и хранила пепел скруток алтарная чаша — почти как дома. А вдоль стен тянулись ряды подсвечников разной высоты, и в них, кое-где, горели странные свечи — синие, сизые, зеленые. Оплетенные травяными нитями и сухими листьями. Оплетка сначала пропитывалась горячим воском, а потом сгорала вместе со свечой. Светозар постоял, посмотрел, припоминая, видел ли он что-то похожее, но так и не вспомнил. Он слышал о заговоренных свечах, которые лили два или три мастера из шакальего племени — пекарь себе такие свечи заказывал, но никому не показывал, только молва доносила. Оплетали ли шакалы свечи травой? А кто его знает. Наверное, об этом можно почитать, если нужная книжка найдется в библиотеке, но Светозар себя знал — до библиотеки он не дойдет.

Из неприметной двери за подсвечными рядами вышел жрец Феофана — седой медведь в темно-синей хламиде, усеянной серебристыми рыбками. Светозар решил, что пора линять, но его остановили. Медведь пожелал ему доброго утра, поинтересовался, пришел он просить о помощи, просто любопытствует или хочет поставить свечу о здравии.

— Я посмотреть, — честно сказал Светозар. — А свечи дорогие? Мне бы одну, бате надо, а то у него голова болит, он контуженный.

— Пойдем, — сказал медведь. — Кинешь монетку в ящик для пожертвований, больше ничего не нужно.

Они свернули в закуток за другими подсвечниками и оказались возле коробок со свечами. Сухонькая старушка, белая медведица, улыбнулась, протянула Светозару темно-синюю свечу. Рассказала, что оплетка не из травы, а из водорослей — «трава у наших братьев-пещерников на юге, там зелени в избытке, но они Феофана мало почитают, Пчельник им милее» — отвела к рядам подсвечников, указала: «Здесь поставь, возле этого окна Феофан лучше слышит». Светозар зажег свечу, получил еще скрутку — пучок водорослей со стружкой сушеной рыбы — пополнил алтарную чашу, морщась от непривычного дыма. Дома в скрутки для Камула добавляли стружку вяленого мяса, Хлебодарной колосья жгли, но основой служили травы, цветочные лепестки и ягоды, запах был совсем другим.

Он осмелился спросить о статуе — почему ребенок, а не взрослый? — и выслушал короткий рассказ. Слова переплетались с потрескиванием скруток и свечей, пронизывались дымом, укутывающим статую в сизый плащ.

— Наша молельня называется «Схождение полярного сияния». В скрижалях записано, что Феофан трижды ловил волшебную рыбу. Первый раз, в детстве, он попросил ее разогнать тьму длинной зимы. Вернуть солнце на небосвод рыбе оказалось не под силу, но она подарила Феофану пляску холодного огня, примиряющую нас с сумрачными днями, и дарующую надежду на рассвет после долгой ночи.

Светозар еще раз посмотрел на рыбу, похожую на крупного карпа, на ушки Феофана, поблагодарил медведицу — ее уже кто-то окликнул — и вышел на свежий воздух, где с удовольствием изгнал из легких вонь жженой рыбы.

Он погулял по набережной, посмотрел на порт, на бескрайний залив и точки нефтяных платформ на горизонте. Пообедал кулебякой в забегаловке возле рыбного рынка — перед этим побродил между ящиков с товаром, дивясь размерам и разнообразию. Разговоры в харчевне заставили задуматься. Рыбаки — люди, волки и медведи — обсуждали нападение тюленей на катер метеослужбы. Предрекали, что скоро полыхнет.

— Это еще долго тишина продержалась, — сказал медведь угрюмого вида. — Как штаб расформировали, так всё Феофану-Рыбнику под хвост и пошло. Поларские волки сразу на любое нападение реагировали — прыгали в катера, мчались на тюленьи острова, прочесывали, вылавливали зачинщиков. Схроны в гротах уничтожали, за оружием следили, у тюленей ничего кроме копий и ножей не было. Толмачи со старейшинами встречались постоянно, уговаривали, грозили, платили, договаривались в итоге. А сейчас? У таможенников пистолеты отобрали, на полицейский участок в Мойвинске налетели, унесли и автоматы, и патроны, и экипировку. И все только лаются — это вы должны реагировать, нет, это вы должны реагировать. А прилетит кому? Нам первым и прилетит, на воинские части они нападать не будут, силенок не хватит.

Сотрапезники поддержали речь медведя гомоном и выкриками одобрения. Светозар доел кулебяку под воспоминания о подвигах поларских волков-морпехов, запил киселем из черники, припахивающим чем-то лекарственным, и снова вышел на улицу.

Он чуть не опозорился в городе, возле реки. Русло Селедки стискивали каменные набережные, соединенные мостами, в воду спускались лестницы, на которых то рыбаки сидели, то детвора игралась. И вдруг — тюлень. Вынырнул из реки, положил ласты на ступеньки. Светозар набрал воздуха в легкие, чтобы заорать во все горло, и осекся. Заметил сидевшего на площадке мраморного волка. Понял, что тюлень отлит из металла. Подошел поближе, прочитал таблички на парапете. «Вестник мира». «Скульптурная композиция, установленная в знак благодарности военнослужащим, приложившим усилия для заключения мира с тюленьим народом».

Волк ехидно улыбался. Нос тюленя сиял рыжим пятном, вытертым прикосновениями рук. Позже Светозару сказали, что это местная примета — коснуться тюленьего носа перед тем, как решиться на какое-то новое дело.

Светозар бродил по городу до темноты. А потом, насмотревшись на витрины и возложив скрутку в чашу Камула, решился и отправился в бордель. Там он провел ночь в объятиях умелой волчицы, и утром отбыл в часть в очередной раз изменившимся. Удовлетворенным, немного разочарованным и понимающим, что вскоре сюда вернется. Для того чтобы повторить. Хлебодарная визит в бордель не осудила и даже мимолетного проклятья на Светозара не наслала — перед тем, как пройти через КПП, он доел последний расстегай, купленный по дороге к месту службы.

Месяца четыре жизнь текла относительно спокойно и размеренно. Светозар почти не дрался с сослуживцами — понял, что это препятствует увольнительным — показывал хорошие результаты на марш-бросках, освоил специальность «гранатометчик», получил ефрейторские лычки и занял третье место на межведомственных состязаниях по рукопашному бою. В увольнительных захаживал в бордель, постепенно осваивая искусство доставлять удовольствие волчицам, ставил свечи за здравие в молельнях Феофана-Рыбника, жег скрутки в алтарных чашах Камула и Хлебодарной. Облюбовал несколько пекарен, распробовал кулебяку с рыбой и морошкой, потер нос тюленю — на будущее, прося помощи в устройстве на работу в Лисогорский ОМОН.

Письма из дома приходили всё реже — матушка переложила эту обязанность на сестру, а той марать бумагу было неинтересно. Невеста за последнее время написала ровно два раза. Что ее родители решили завести уток, которых собираются кормить виноградными улитками, а потом сообщила, что все утята передохли.

Спокойная жизнь закончилась, когда десантников подняли в три часа ночи, объявив боевую тревогу. Факел горящей нефтяной платформы был виден, когда Светозар, сжимая в руках автомат, грузился в вертолет. Приблизился после двадцати минут полета. И опалил лицо жаром, когда они высадились на искусственный остров.

Сержант-гранатометчик о рукопашном бое отзывался презрительно. «Ненужное это дело, — говорил он. — Для того, чтобы вступить в рукопашный бой, десантник должен потерять автомат, нож и саперную лопатку. Найти ровную площадку, на которой нет ни камня, ни палки. И только после этого вступить в бой с таким же раздолбаем». Многие тогда хохотали от души. Только сейчас, на искусственном острове, юмористам стало не до смеха. Саперных лопаток у них не было, а патроны закончились очень быстро. Тюлени выныривали из воды, лезли по сваям, нападали — метали ножи, подбирались на расстояние удара — и тут же исчезали в море. Большая часть патронов была потрачена зря — они палили по черной воде, пока не поняли, что это бесполезно. Возможно, в другой части острова имелись и камни, и палки, но Светозару их не досталось. Зато тюлень достался, и не один. Трое — обмазанные жиром, скользкие, за руку не ухватишь — оттеснили его в сторону, опасно сверкая ножами. Светозар, закинувший за спину автомат, проигрывал им в маневренности — бронежилет не позволял двигаться с такой же скоростью.

Он отвлекся на крик и плеск — двое тюленей столкнули сослуживца в воду, прыгнули следом. Пропустил удар — нож вонзился в плечо, хорошо, что не в шею — и, еще не чувствуя боли, пошел в атаку. Проиграл бы — один из тюленей прыгнул сзади ему на спину — но от ангара пришла подмога. Автоматная очередь поверх голов охладила тюлений пыл. Двое бросились к морю, а третьего разозленный Светозар успел ухватить за ногу. И услышал крик:

— Эй, держи его, держи! Мы сейчас!

Подбежали не свои. Двое поларских морпехов скрутили вырывающегося тюленя, завернули в кусок брезента.

— По башке ему дай, только легонько, — велел пожилой волк с полковничьими нашивками своему подчиненному и повернулся к Светозару. — Объявляю благодарность. Ранили?

— Ножом.

Поларские морпехи перетянули ему плечо жгутом, полковник отправил в ангар — «там штаб и временный госпиталь» — и, вместе с троицей подчиненных, вынырнувших из темноты, умчался к берегу, где раздавались выстрелы. Упакованного тюленя и Светозара, которого начало пошатывать, дотащили и довели до утепленного ангара, разделенного перегородками — подобия административного здания. В огромном зале на полу валялись матрасы, раненых сортировали на тех, кому можно оказать помощь на месте, и тех, кого необходимо эвакуировать санитарным вертолетом. Светозара перевязали, вкололи противоядие, выдали горсть таблеток и отправили в уголок, на матрас, чтобы не путался под ногами.

Голова кружилась, плечо болело все сильнее, и Светозар, чтобы отвлечься, наблюдал за организованной суматохой. Тюленя в брезенте забросили в комнату, прямо на пол. Морпех окликнул одного из легкораненых — «Биржан, присматривай за дверью!» — и отбыл на поле боя. Из другой комнаты вынесли стол, поставили его в центре зала, подключили электрочайник, выставили картонные стаканы, пакетики с чаем и сахаром — врач Светозару сразу сказал, что ему надо выпить горячее, теперь стало понятно, где брать.

Через пару часов по залу пронеслась весть, что нападение отбили. Пожарный вертолет затушил платформу, в акваторию прибыли боевые катера и тюлени убрались прочь. Два санитарных вертолета забрали раненых, а Светозара, еще одного десантника и одного морпеха оставили дожидаться плановой эвакуации.

— Мы еще двух пленных взяли, — возвестил знакомый полковник, добравшийся до стола с чаем. — Одного вот этот парнишка скрутил, одного — мы с Кайратом, а третьего из воды выловили, когда катера подошли. Кто-то гранату кинул, его осколками не задело, но оглушило. Ермек! Свяжись со штабом, узнай, когда переводчики будут.

— Один уже в пути, расчетное время прибытия пятнадцать минут, второй будет часа через два, застрял в аэропорту, в Корытинске туман, погода нелетная.

— Отлично, — потер руки полковник. — Первый как раз вылежался, возьмем его в оборот. Кайрат, чаю. И добудь пожрать что-нибудь, жрать охота.

— Товарищ полковник! — Ермек переступил с ноги на ногу. — Разрешите обратиться? А кого из переводчиков вызвали? Неужели?..

Полковник улыбнулся. Осмотрел притихших волков и сообщил — с самодовольной улыбкой:

— Так точно. Когда общий сбор объявили, она первая откликнулась.

Поларские морпехи дружно завыли — это было выражение восторга и одобрения.

Кайрат расстарался, добыл галеты, консервы и несколько плиток шоколада. Светозару тоже досталось немного еды — в награду за поимку тюленя. Поларские галеты были солеными и попахивали рыбой. Консервы — мясными и рыбными, не солеными, зато саморазогревающимися, и Светозар жадно съел две банки.

Шум идущего на посадку вертолета приблизился, когда всем раздали по очередному стакану чая. Грохот бил по ушам, проникая сквозь стенки ангара. Светозар, которого морозило от кровопотери и последствий отравления, съежился в комок, не выпуская из рук автомат — вдобавок ко всему ужасно разболелась голова.

Когда стих звук винта и мотора, в ангаре воцарилась настороженная тишина. Молчали волки. Не трещали рации. Прекратил булькать чайник. Даже тюлень в брезенте, стучавший пятками по полу, перестал шевелиться.

Цоканье донеслось издалека. Этот звук — вне всяких сомнений — издавали каблуки женских туфель. Светозар — как, впрочем, и все волки в зале — поднял голову и уставился на темный коридор, из которого несся цокот. Шаги приближались — уверенно и неотвратимо. Полковник встал со стула, и все поларские морпехи последовали его примеру.

— Здравь желаем тарищ майор! — дружно рявкнули они, когда статная волчица в форме вошла в зал.

— Любезная моя Есения Андроновна! — взвыл полковник и метнулся к волчице, чтобы облобызать ей запястье. — Как я счастлив! Мое почтение! Мы все, с замиранием сердца, ожидали вашего прибытия, и даже сделали чаю и раздобыли казенной еды, на случай, если вы захотите перекусить с дороги.

— Вася, прекрати ломать комедию, — строго сказала волчица. — Сколько пленных взяли? Кто старше, кто моложе, с кого начнем?

Светозар поморгал. Дважды. Потом, на всякий случай, потер глаза ладонью и убедился — не мерещится.

В ангар на искусственном острове среди Трескового залива вошла его соседка. Поэтесса Есения. В форменной юбке, отутюженной белой рубашке и кителе с майорскими погонами.

Поларские морпехи загалдели, Кайрат последовал примеру полковника и тоже поцеловал Есении руку, уверяя, что его супруга будет счастлива узнать, что они увиделись — пусть и в не самой приятной обстановке.

Светозар снова съежился — на это раз не из-за плохого самочувствия, а желая остаться незаметным. Есения и полковник Вася тихо переговаривались, удалились в коридор, снова вернулись в зал. Кайрат сделал чай, открыл свежую пачку печенья, а когда парочка приблизилась к столу, спросил:

— Тетя Сеня! Можно отвлеку на минуточку? Жена переживает, будете ли вы дальше переводить ту серию детективов с комиссаром-медведем? Где гролар на острове умер от передозировки рыбьего жира, а потом шторм начался и еще троих прямо под носом у полиции убили. Там же, вроде, еще десять книг.

— Это не от меня зависит, — ответила Есения. — Издательство выкупило права только на первый том, книга пользовалась успехом, но за продолжение заломили непомерную цену. Невыгодно. Если сторгуются, я Васеньке напишу, он тебе сразу скажет.

— Спасибо, тетя Сеня! — просиял Кайрат. — А то жена пыталась читать на медвежьем, сказала, там такой диалект, что только одно слово из пяти понятно.

— Да, там очень самобытный автор, — кивнула Есения. — Потом поговорим, Кай. Того, в брезенте, немного распакуйте, привяжите к стулу. Мы его сейчас допрашивать будем.

Она пригубила чай и остановила взгляд на Светозаре.

«Узнала, — отметив изменившееся выражение лица, понял он. — Будет орать или не будет? Я же не специально».

«Не специально» относилось к появлению на искусственном острове. Ежей, мышей и даже дохлого енота Светозар бросал в сад Есении с умыслом. И теперь ожидал, что поларские волки устроят ему за это хорошую трепку.

Есения ему кивнула и повернулась к полковнику. Вместо рассказа о Светозаровых преступлениях против калинового сада, она заговорила о тюленьих кланах — спросила, не утратили ли Лунные Раковины влияние на Скальных и Гротовых. Полковник перестал быть любезным и резко высказался о своем начальстве, прекратившем финансирование отдела морской разведки.

— Мы под плинтусом, Сенечка! Хуже, чем когда начинали. Тогда все толкались локтями, чтобы получить информацию, совали взятки там и тут, не брезговали шантажом. А как замирились, поставили пяток памятников, у вас и у нас, и на этом решили покончить с ненужными тратами. Я полгода назад скатался на острова — разумеется, частным образом — и поговорил с Торосом. Он был уклончив. Лунные наладили торговлю со старыми приятелями, поларами с Ледовитого побережья. Те ценят разноцветный тюлений жемчуг, верят в его магические свойства — и не только они, ты же знаешь, медведи к северному жемчугу слабость питают из-за его редкости. Желающих купить много, жемчуга мало, цены стали заоблачными. Что тюлени покупают на эти деньги — точно неизвестно. Официально — еду. Неофициально — что угодно. Государство утратило монополию на торговлю, потеряло контроль — каждый катер в море не проверишь — а армия теперь в самой дальней стороне. Начали поговаривать, что мы действовали негуманными методами и надо проводить расследование, чтобы выявить военные преступления. Тьфу!

— Ясно, — Есения скомкала стаканчик и бросила в коробку для мусора. — Пойдем, поболтаем с ластоногим.

Светозар долго слушал несущиеся из кабинета крики — полковник говорил на всеобщем, с вкраплениями тюленьих слов, Есения рычала на чужом языке, и это было куда более угрожающе. Потом допрос перешел в беседу, Кайрат, по требованию, отнес в комнату три стакана чая, а потом Светозару объявили, что прибыл вертолет с новой сменой десантников, и через полчаса его эвакуируют.

Он думал, что отправится в Сельденбург, ускользнув от взора Есении, но не вышло. Полковник и майор — задумчивые и хмурые — вышли из ангара, когда Светозар стоял в группе военнослужащих, готовящихся к эвакуации.

— И что я сделаю без приказа? А если просто так... Ну, давай рискнем. Вертолет заправлен, возьму Кайрата и пяток бойцов...

— Подожди, — подняла ладонь Есения. — Эй, как тебя? Светозар?

— Так точно.

Сердце ухнуло в пятки, но расплаты за ежей не последовало. Есения сказала:

— Не смей обо мне языком лязгать. Ни в письмах, ни когда домой вернешься. А то я Васеньке пожалуюсь, и он Кайрата по твою душу пришлет. Понял?

— Так точно!

Светозар вытянулся по струнке и отдал Есении честь.

— А в чем проблема? — спросил полковник Васенька. — Позвать Кайрата?

— Не надо. Это с нашей деревни мальчик, предупредила, чтобы лишнего не болтал.

— А-а-а... Они что, так и думают, что ты стихи пишешь?

— Ага, — кивнула Есения. — Что придумали, то и обсуждают. Зачем мешать?

— А Калинушка там, в Ромашке? Хотел спросить, но всё к слову не приходилось.

— Нет, я ее в столице оставила. Мы собирались лететь на Дни кошачьей культуры. Большой фестиваль, выставка веж, зал, посвященный Карою и Линше, насыщенная программа — будут демонстрационные уроки, лекции, документальные фильмы. У Калины каникулы. И тут вызов. Пока оставила ее у двоюродной тетушки, на неделю она будет занята фестивалем, а потом я вернусь и решим, что дальше.

— Не останешься тут? Хотя бы на месяц-другой?

— Васенька, это прошлое. У меня договор с издательством. Помочь в трудную минуту — пожалуйста. Но постоянно допрашивать и трястись в вертолетах — увольте. Я уже из запаса могу в отставку подать, просто недосуг этим заняться.

Больше ничего о жизни Калины и Есении узнать не удалось — к вертолету Светозар уходил под обсуждение острой темы. Полковник с майором обнаружили, что с маркировкой размеров военной формы на складах что-то не так. Есения взяла в столице комплект формы своего размера, а он оказался мал! Не могла же она располнеть?

— Никак не могла, Сенечка! — разливался соловьем полковник. — Ты так же стройна, как в тот день, когда мы познакомились. Это какие-то происки врагов! Я тоже взял новую полевую форму, и она мне жмет во всех местах. Я не потолстел?

— Ни капельки! — твердо сказала Есения. — Это что-то с ярлыками.

— Наверное, это тюлени! — догадался полковник Васенька. — Они раскинули ласты по всем воеводствам и нашей республике, и переклеивают ярлыки, оказывая психологическое давление на командный состав.

— Хорошая версия, — согласилась Есения. — Но нельзя сбрасывать со счетов медведей с Ледового побережья. Они тоже могли, у меня, после перевода сказаний, создалось впечатление, что они способны на любое злодеяние.

Светозар отбыл в часть, радуясь тому, что легко отделался. Рана затянулась через неделю, начальство вынесло ему благодарность с занесением в личное дело, отпуск не дали — часть перевели в режим повышенной боевой готовности — но наградили увольнительной и пообещали представить к медали «За доблесть».

В свободное от службы время он думал. Пытался понять, почему Есения не поставила деревенских кумушек на место — ведь могла бы разок явиться на почту в кителе. Думал-думал, да так ничего и не решил. Слишком много всякого вокруг происходило, не до чужих странностей.

Разгадка пришла меньше чем через год. Батя не дожил до его дембеля, летом, за три месяца, в часть телеграмма пришла. Командир Светозару тут же организовал билеты на самолет до Лисогорска, с пересадкой в столице.

До Ромашки он добрался автобусом — электрички не было, городок стоял в стороне от железнодорожных путей. Дома его встретила заплаканная матушка — батю уже похоронили, потому что жара, Светозар попрощаться не успел, только на свежую могилу пришел. Не иначе как Демон Снопа его дернул за язык — сказал, что ставил свечи в молельне Феофана-Рыбника, жаль, не помогли. Что тут началось! Обругали с ног до головы, обвинили в святотатстве, в черной магии и в том, что он отца этими свечами раньше срока в могилу свёл. Слухи по городку прокатились валом, и немедленно случились последствия: невеста отказалась выходить за него замуж, потребовала вернуть браслет с куриными божками — а Светозар его еще в учебке потерял — и потом попыталась получить с него компенсацию за помолвочный подарок и осквернение репутации. Матушка очнулась и пошла в атаку. Скандал гремел на всю Ромашку, имя Светозара не трепали только самые ленивые. Казалось, что конец света настал.

С Есенией и Калиной он столкнулся, когда решил прогуляться в лесок за околицу, провести хотя бы часок в одиночестве. Возле дома с калиновым садом стояло такси. Волчицы вышли, забросили в багажник небольшие сумки. Есения, увидев Светозара, звучно проговорила:

— Мои соболезнования.

Калина эхом повторила ее слова.

На том встреча и закончилась. Волчицы сели в такси и уехали, Светозар побрел в лес, отметив, что мелкая белая волчица выросла и похорошела. Что у нее роскошная коса, в которую вплетены разноцветные ленты. Одна — точно из молельни Феофана-Рыбника. Цвета морской волны, с рыбками на здравие. Тут-то и осенило. Он обернулся, посмотрел на улицу — такси уже не было — и хлопнул себя ладонью по бедру. Потому что понял.