Быструшка и Забава

Присказка

При впадении реки Ладожки в Волхов крутым мысом встала крепость. Ныне здесь каменные стены, а в те годы — когда Рюрик только пришёл на северные земли — стояли здесь деревянные башни, и город называли Ладогой. А прежде, до варягов, было тут поселение Альдейгьюборг, где бок о бок селились славяне, скандинавы и финны. Торговали, ссорились, мирились, женились, молились своим богам. В ту пору ещё не ходили по Руси крестить, и каждый кланялся тому, кого звал свой род.

Из славянских племён в Ладоге селились ремесленные и торговые люди из ильменских словен и кривичей. Были они высокие, с покатыми лбами, волнистыми носами и выступающими подбородками, мастера на все руки, пытливые умом да с доброй и щедрой душой и горячим сердцем. Среди славян были и сметливые купцы, и храбрые воины, они никого специально не обижали, но и себя в обиду не давали, а обидчиков уму-разуму учили, а потом прощали.

Ладожане строили свои дома вдоль реки Ладожки. Скандинавы возводили каркасно-столбовые дома с очагом в центре, финны рубили себе дома с земляным полом и небольшой печкой. Славяне возводили для своих нужд целые «гнездовья»: несколько построек, где вокруг жилых домов теснились хозяйственные постройки и ремесленные мастерские. Ведь Альдейгьюборг, а затем и Ладога были торговым городом.

До Крещения Руси население Ладоги было в большей степени языческим. Славяне молились Перуну, Велесу, Макоше и другим богам славянского пантеона. Скандинавы также были язычниками. Арабские купцы были мусульманами, хазары — иудеями, византийцы — православными христианами.

Теперь от присказки пора переходить к повествованию.

***

Ранней осенью в водах реки Волхова появились лодьи Собольца, который прибыл с берегов озера Ильмень и направлялся в сторону варяжских городов Бирки и Каупанга. До этого он побывал в Византии и Аравии, где научился ловко торговать шелками, парчой и пряностями, сбывая с рук собольи и беличьи меха да янтарные и агатовые бусы.

Собольцу уже исполнилось тридцать лет, и в его русых волосах появились первые серебряные нити. Ярко-синие глаза сверкали, как у дикой кошки, на фоне смуглой кожи, задубевшей от южного солнца и теплых соленых брызг дальних морей. Клыки той же дикой кошки, которую он зарубил мечом на аравийском берегу, белели на фоне ярко-алой шелковой рубахи. Рубаху ему собственноручно вышивала жена византийского протоспафария, она была влюблена в молодого славянина до беспамятства и просила его не оставлять ее старому мужу. Подбитый мехом плащ и кожаные башмаки были подарены женой хазарского купца, который и надоумил Собольца попытать счастья в Бирке и Каупанге.

Он бы рад был отправиться на север, к викингам, а от них — к бриттам, да, привыкший к югу, занемог на холодном осеннем ветру. Соболец расхворался не на шутку и был вынужден остаться зимовать в Альдейгьюборге. Часть своих лодей с товаром он отправил с надежными людьми в Бирку, а другую часть вытащить на берег. Он хотел дождаться тех весенних деньков, когда Волхов очистится ото льда и отправиться на север с оставшимся товаром.

В первое время Соболец жил в гостевом доме, который оказался тесным для него и его людей. Тогда он нанял мастеровых, которые поставили для себя и своих людей несколько срубов с каменными печами. Здесь же поставили баню и надежное хранилище для товаров. Один из знакомых купцов помог ему найти помощницу по хозяйству, которая бы готовила еду, убиралась в доме и помогла сшить новую одежду и обувь.

Молодая женщина Кривуша, которую так прозвали за её происхождение из кривичей, а не за изъяны во внешности, попала в Альдейгьюборг на корабле некоего Зигмунда, купца из Аахена. Тогда её ещё звали Оляна, и она была хороша собой. Зигмунд был очень ревнивым, и однажды во время ссоры нанёс своей возлюбленной удар в глаз, и Оляна перестала видеть левым глазом и стала Кривушей. На мужскую любовь она не могла теперь рассчитывать, зато добрые люди взяли её в прислуги на постоялый двор за хозяйственность и расторопность.

Когда Соболец первый раз увидел Кривушу, то она ему показалась старой. Позднее он хорошенько разглядел, что она вполне молодая женщина, только жизненные испытания сделали её суровой и неразговорчивой. Стряпуха и швея она была знатная, работала она скоро и исправно. Она любила петь песни, когда её никто не видел.

Однажды Соболец случайно услышал, как Кривуша поет, и поразился молодости её голоса:

— Сколько же тебе лет, Кривуша? Уж больно голос у тебя звонкий, за душу берет.

— Да вот уже двадцатую зиму живу на свете. Весной двадцать один год будет. И не Кривуша я, а Оляна.

— Где же ты левый глаз потеряла? Или родилась такой?

— Несколько лет назад один заморский гость Зигмунт увёз меня обманом из отцовского дома в город Аахен. Я со временем полюбила его, только он очень сильно ревновал меня и несколько раз порывался убить меня. Мне с трудом удавалось его успокоить. Последний раз он обещал увезти меня в Константинополь, но по торговым делам остановился здесь, в Альдейгьюборге. Однажды он увидел, как я разговаривала с одним из его людей, Хедмунду, и Зигмунду не понравилось, что я много улыбалась. И он кулаком выбил мне глаз.

— Знавал я этого Зигмунда, и слышал, что он возит любку с собой, а любка его происходит из племени кривичей и очень красивая. Только я не знал, что это ты. Я не видел тебя, пока ты не стала мне помогать. Ты, действительно, очень красивая, Оляна. Стала бы ты со мной жить? Мне нужна такая же рачительная хозяйка, как ты. Выходи за меня.

— Я была бы очень хорошей женой тебе, Соболец. Только я уже была близка не только с Зигмунтом.

— Мне все равно. Если пойдешь за меня, то не пропадешь, а я тебя словом не попрекну.

— Красивые слова ты говоришь. Видимо, у меня выхода нет, пойду я за тебя.

И стали они жить, как муж с женой. Оляна оказалась женою ласковой и горячей, и позабыл Соболец о всех прежних своих любовях.

Единственное, что их печалило — не было у них ни сына, ни дочери.

Оляна вела хозяйство, а Соболец возил товары в Бирку, Каупанг и Аахен, даже был в Лютеции и Лондиниуме. И отовсюду привозил подарки любимой жене.

Прошло четыре года, прежде чем Оляна отяжелела и в положенный срок родила сына, у которого были такие же ярко-синие глаза, как у отца. Соболец назвал наследника Жданом. Тот рос не по дням, а по часам, и был очень наблюдательным и не по-детски рассудительным.

Ждану было пять лет, когда отец взял его с собой в заморские страны. Соболец показал сыну Венецию и Константинополь.

Когда же они вернулись домой, то Собольца ждала новорожденная дочь, а Ждана — сестра. Девчушка росла подвижной и бойкой. Ее и назвали Быструшкой, что постоянно вертелась у матери на руках, она и пошла очень быстро. Оляна никак не могла приучить дочь к рукоделию, а когда приучила, то не могла надивиться усидчивости и прилежности Быструшки.

Когда через два года после Быструшки на свет появилась еще одна девочка, то Оляна хотела назвать ее Грозой, потому что в час рождения младшенькой в небе сверкали молнии и гремел гром. Но Ждан предложил назвать сестру Забавой, потому что та была улыбчивой и смешливой. Забава играла ожерельем из клыков дикой кошки, которую когда-то зарубил ее отец. Со временем младшая дочка научилась искусно нанизывать бусы и ожерелья.

Так прошло еще лет восемь, и однажды Соболец по зиме занедужил и умер от лихоманки.

В тот год, когда Рюрик сел править в Ладоге, Ждану исполнилось семнадцать, а Быструшке и Забаве, следовательно, — двенадцать и десять лет. К этому времени Соболец уже отошёл в мир иной — скончался от лихоманки в Бирке, а Оляна крепко держала в своих руках торговлю разным товаром, что изготавливали у неё в мастерских: стеклянными бусами да кожаными башмаками и кошелями. Подросший Ждан помогал матери в лавках, он несколько лет учился у корабельных мастеров, чтобы самому водить в море отцовские корабли.

Весть о том, что князь идёт в Ладогу, пришла ещё в начале сентября, когда дни стояли погожие, а Волхов уже начал темнеть, предчувствуя осень. Первыми зашумели купцы на торжище: говорили, что Рюрик не один, что с ним дружина, что он ищет место для новой крепости, что он будет собирать дань и судить по своему закону. Говорили разное — кто со страхом, кто с надеждой, кто с любопытством.

— Говорят, он сильный, — сказал Ждан матери, вернувшись с торжища. — Говорят, он всех варягов собрал под свою руку и теперь идёт к ильменским словенам.

— Сильных мы видали, — ответила Оляна, не поднимая глаз от веретена. — Посмотрим, что за птица этот Рюрик. 

Князь пришёл в Ладогу в конце сентября, когда листья на берёзах уже пожелтели, а по ночам Волхов начинал дышать холодом. Утром того дня над рекой стоял туман — густой, молочный, скрывавший противоположный берег. А когда туман рассеялся, на воде показались корабли.

Их было много — длинные, узкие, с высокими носами, украшенные резными головами драконов. Они шли ровным строем, и вёсла двигались в такт, как крылья огромной птицы. На берег сошли воины в кольчугах, с мечами и топорами, суровые, обветренные, говорящие на разных языках — скандинавском, славянском, финском. А за ними сошёл сам Рюрик.

Ждан увидел его впервые с пристани, куда пришёл вместе с другими ладожанами. Князь не был похож на великана из саг, которые рассказывали варяжские купцы. Он был чуть выше среднего роста, крепкий, с рыжеватой бородой и прищуренными глазами, которые смотрели цепко, изучающе, словно он оценивал каждого, кто попадался ему на пути. Одет он был просто — шерстяная рубаха, кожаный пояс, на плечах — плащ, скреплённый серебряной фибулой. Ничего лишнего. Но в том, как он ступил на ладожскую землю, чувствовалась уверенность человека, который знает: это его земля, его город, его люди.

— Это он? — спросила Забава, стоявшая рядом с братом и пытавшаяся разглядеть князя из-за спин впереди стоящих.

— Он, — ответил Ждан.

— А чего он такой… простой? Я думала, князья в золоте ходят.

— Сила не в золоте, — сказал Ждан, вспомнив отцовские слова. — Сила в том, кто за ним стоит.

Забава посмотрела на воинов — их было много, они стояли плотно, с оружием, готовые к бою. И поняла: за этим простым человеком стоит сила, которую не купишь ни за какие деньги.

***

Рюрик прошёл по городу, осмотрел крепость на мысу, где когда-то стоял старый Альдейгьюборг, поговорил со старейшинами, с купцами, с воинами, которые уже жили в Ладоге. Он не кричал, не угрожал, говорил спокойно, но твёрдо:

— Ладога — мой город. Я буду править здесь. Кто примет мою власть — получит защиту. Кто пойдёт против — ответит по закону.

Ждан стоял в толпе и слушал. Он смотрел на этого человека и чувствовал — что-то меняется. Не только в Ладоге, но и в их жизни. Что-то началось, и назад дороги не будет.

***

В тот же вечер в доме Оляны собрались все. Быструшка, пришедшая от соседок, взволнованно рассказывала:

— Говорят, он дань собирать будет. Со всех, у кого есть товар, с ремесленников, с купцов. А кто откажется — того в цепях в Новгород уведут.

— Слухи всегда страшнее правды, — сказала Оляна, разливая кашу по плошкам. — Поживём — увидим.

— А если правда? — Быструшка не унималась. — Если он отнимет наши мастерские? Если нас выгонят?

— Не выгонят, — ответила Оляна твёрдо. — Ладога — город торговый. Кто будет торговать, если всех разогнать? Рюрик не глупец.

Ждан молчал. Он думал о своём — о кораблях, которые стояли на причале, о товарах, которые лежали в амбарах. Если Рюрик возьмёт Ладогу под свою руку, значит, нужно будет договариваться. А договариваться он умел — отец научил.

— Что делать будем? — спросил он мать.

— Жить, — ответила Оляна. — Работать. Торговать. Как жили, так и будем. А с князем — договоримся. Ты у меня умный, язык знаешь, обычаи знаешь. Рюрику такие люди нужны.

— А если он не захочет договариваться?

— Захочет, — Оляна усмехнулась. — Князь без купцов — что рыба без воды. А мы — вода.

***

На следующий день Ждан пошёл к крепости. Не с товаром, не с просьбой — просто посмотреть, как живёт князь, чего хочет, что делает.

У ворот стояли воины, но они не преграждали путь — пускали всех, кто шёл по делу. Ждан прошёл внутрь, осмотрелся. В старой избе, которую раньше занимал старейшина, теперь сидел Рюрик. Дверь была открыта, и Ждан увидел князя — он сидел за столом с какими-то людьми, говорил о чём-то, показывал на карте.

Осеннее солнце падало на его лицо, и Ждан заметил: князь старше, чем казалось издали. Лет сорок, не меньше. За плечами — походы, битвы, долгие дороги. Но глаза живые, молодые — смотрят остро, всё видят.

Ждан не стал заходить. Он постоял немного, посмотрел и ушёл.

Но он знал, что вернётся. Что рано или поздно ему придётся говорить с этим человеком. Что от этого разговора будет зависеть их дом, их мастерские, их будущее.

Вернувшись, он сказал матери:

— Он будет править. И мы будем жить при нём.

— Ты видел его? — спросила Оляна.

— Видел. Он… — Ждан помолчал, подбирая слово. — Он смотрит. Всё видит. И запоминает.

— Как ты, — усмехнулась Оляна.

— Как отец, — поправил Ждан. — Отец тоже всех запоминал.

Оляна посмотрела на сына, и на миг ей показалось, что перед ней стоит не семнадцатилетний юноша, а сам Соболец — молодой, синими глазами, упрямый и умный.

— Что ж, — сказала она. — Будем жить.