Бывшая жена короля драконов

— Мэйнард! Ты вернулся! — я бросилась к мужу, стыдясь того, что на мне было простое платье.

Он не известил о своем прибытии, и я, укладывая сына спать, даже не услышала, как ко крыльцу подъехала карета.

От Мэйнарда пахло дорогой — свежим ветром и дымом костра. И когда я прижалась к его плечу, то сразу почувствовала себя счастливой.

Я так скучала по нему те две недели, что он провел в столице. И пусть на этот раз он отправился не на войну, а на аудиенцию к его величеству, мне всё равно было неуютно без него в нашей общей постели.

А этот его визит в столицу был слишком важным — он впервые должен был появиться в королевском дворце в качестве наследника королевской короны. И потому я особенно волновалась.

Месяц назад старый король Южной Шетландии Роберт Второй назвал моего мужа, герцога Амальрика, своим правопреемником. И с этого момента наша спокойная и размеренная провинциальная жизнь изменилась.

Меня поздравляли с тем, что однажды я могла стать королевой. Мне завидовали. И никто, наверно, не поверил бы тому, что меня совсем не радовали такие перемены. Я боялась того, что они могли нам принести.

— Теона, разбуди Джеральда и приведи его сюда! — велела я попятившейся к дверям служанке.

Сын только что заснул, но приезд отца стоил того, чтобы встать с кровати.

— Не нужно его будить! — Мэйнард сказал это так резко, что я вздрогнула.

И дело было не в его словах, а в том, каким тоном он их произнес. Я посмотрела на мужа с тревогой.

— Теона, ступай прочь! — продолжил он, и горничная мгновенно исчезла, бесшумно закрыв за собой дверь.

— Что-то случилось, Мэй?

Он отстранил меня, и я увидела, как в его цвета темного золота глазах вспыхнули молнии.

— Нам нужно поговорить, Грейс! — его голос стал ледяным. — Об очень серьезных вещах. И боюсь, этот разговор тебе не понравится.

После такого вступления мои плечи задрожали. Что такого ужасного он может мне сказать? Что нам придется оставить наш замок и отправиться в столицу? Так это я знала и сама. Наследник престола должен быть рядом с его величеством, дабы подавлять недовольство врагов и учиться управлять страной.

— Думаю, ты сама понимаешь, Грейс, что перемены в моем положении означают не только новые права, но и новые обязанности?

Он вопросительно посмотрел на меня, и я кивнула. Пусть я и нечасто бывала в столице, но прекрасно осознавала, сколь сильно тамошняя жизнь отличалась от того, к чему мы привыкли. И хотя я предпочла бы остаться тут, в Амальрии, моего мнения по этому поводу никто бы не спросил. И я как жена Мэйнарда поеду за ним, куда бы он ни направился.

— Для того, чтобы заручиться поддержкой в Государственном совете и избежать волнений в стране, мне потребуются союзники при королевском дворе. Выбор его величества не всем пришелся по душе. Кого-то настораживает мой резкий нрав и нежелание идти на компромиссы. А кого-то — недостаточно высокое происхождение моей жены.

Я снова вздрогнула. Впрочем, эти его слова меня тоже не удивили. Я знала, что рано или поздно его враги припомнят ему наш брак. Он женился на мне по любви, хотя мог составить куда более выгодную партию. Он был двоюродным племянником самого короля, а я — всего лишь дочерью обедневшего графа.

— Прости, — вздохнула я.

— Тебе не за что просить прощения! — раздраженно откликнулся он. — Это был мой выбор, и я не сожалею о нём. Ты подарила мне Джеральда, и я благодарен тебе за сына. Но настало время двигаться дальше, Грейс! И на этом пути тебе нет места!

Я слушала его и не могла поверить тому, что он говорил. Это просто не могло быть правдой! Тот человек, которого я полюбила, не смог бы произнести такие жестокие слова!

— Я не понимаю тебя, Мэй!

— Наш брак будет расторгнут, Грейс! Завтра же утром!

— Но это невозможно! — воскликнула я. — На это нужно согласие церкви! И разве ты больше не любишь меня?

Я попыталась коснуться его руки, но он лишь поморщился и отступил на шаг.

— Согласие церкви уже получено. Вместе со мной из столицы прибыл епископ Клермонский, он проведет обряд на рассвете. Что же касается любви… Для будущего короля это непозволительная роскошь. Я благодарен тебе за те годы, что мы провели вместе, но дальше мы пойдем по разным дорогам.

Всё это казалось мне слишком чудовищным, и я замотала головой, надеясь, что это лишь сон.

— А наш сын? С кем из нас и по какой дороге пойдет он?

Мэйнард нахмурился.

— Разумеется, Джеральд останется со мной. Он мой первенец и наследник. А ты отправишься в поместье своего отца. И там проведешь остаток своих дней. Въезд в столицу тебе будет запрещен. Равно как и другой брак. Даже бывшая жена короля должна иметь безупречную репутацию. Надеюсь, ты это понимаешь?

— Я никуда не поеду без Джеральда! — я сжала кулаки, готовая бороться за своего сына даже с человеком, которого всё еще продолжала любить. — Ему нужна мать!

— У него будет мать, не сомневайся. Потому что в самом скором времени я женюсь на другой. О нашей с ней помолвке будет объявлено сразу же, как только ты покинешь мой дом.

У меня закружилась голова, и я схватилась за стул, чтобы не упасть.

— И она, разумеется, богата и знатна? — горько усмехнулась я. — Всё, как и подобает будущей королеве?

— Да, именно так! — подтвердил он. — Элеонора достойна быть королевой. А Джеральд еще слишком мал, чтобы что-то понимать. Он поплачет несколько дней и забудет тебя. А потом привыкнет к Элеоноре и станет называть ее мамой.

Эту ночь я снова провела одна. Только если предыдущие были наполнены предвкушением встречи с любимым мужем, то эта была полна отчаяния.

Я всё еще не могла поверить в то, что наш брак, казавшийся столь крепким, может распасться так легко. Если Мейнард готов расстаться со мной ради короны, значит, он совсем меня не любил. Но зачем же тогда женился на мне вопреки воле своей семьи?

Мне не следовало думать о прошлом, но воспоминания настойчиво лезли в голову. Наша свадьба, где я была самой счастливой на свете. Мои первые дни в старом замке, уже несколько столетий принадлежавшем Амальрикам. И ожидание нашего малыша.

При мысли о сыне сердце болезненно сжалось. Если с расставанием с мужем я еще готова была смириться, то оставить сына не могла. Быть может, я смогу уговорить Мэйнарда переменить решение? Зачем ему держать при себе ребенка от бывшей, ставшей неугодной жены? У него наверняка скоро появятся дети от другой — более знатной, более подходящей на роль его супруги.

Возможно, я была виновата во всём сама. Недостаточно сильно старалась быть такой, какой надлежит быть жене влиятельного герцога. Простушка, взобравшаяся на такую высоту, с которой очень больно падать.

Но жаль мне было вовсе не титула и не почестей, которые к нему прилагались. Мне было жаль моей семьи.

И я уже не сдерживала своих рыданий, и скоро моя подушка стала мокрой от слёз. Забылась в беспокойном сне я только под утро. А уже через пару часов Теона разбудила меня.

— Вставайте, ваша светлость! Завтрак вот-вот будет подан!

Она помогла мне умыться, уложила мои волосы и зашнуровала мое платье. Наряд она выбрала слишком красивый для столь скорбного дня. Но я не стала просить ее принести другой. Я не хотела, чтобы Мэйнард думал, что уничтожил меня.  Я желала, чтобы он видел, кого потерял. И пусть это ничего не изменит, но я хотела, чтобы в его воспоминаниях я осталась той, кого он когда-то полюбил.

И я шла по коридорам с гордо поднятой головой. Это был мой последний день в статусе герцогини Амальрик, и я была намерена насладиться им сполна.

Когда я вошла в столовую залу, мужчины уже были там. Мой пока еще муж бросил на меня внимательный взгляд, и я заметила, что в нём промелькнуло удивление.

С епископом Клермонским я знакома не была, и когда я подошла к нему, чтобы получить его благословение, мне показалось, что был напряжен. Словно тоже не хотел принимать участия в том, ради чего сюда прибыл.

Церковь неодобрительно относилась к расторжению брака, и я была поражена тем, что Мэйнард так быстро смог получить на это разрешение. Должно быть, в отношении членов королевской семьи действовали совсем другие законы.

Завтрак прошел в полном молчании. Я ела то, что подносили мне слуги, но не чувствовала вкуса блюд. И даже любимая мною клубника словно потеряла свой аромат.

— Полагаю, что оттягивать церемонию ни к чему! — Мэйнард первым поднялся из-за стола. — Чем быстрее всё свершится, тем будет лучше.

Епископ торопливо закивал, но при этом бросил на меня взгляд, полный сочувствия и поддержки.

Мы прошли в старую часовню, что находилась над главными воротами замка. Всё здесь дышало тишиной и спокойствием. И почему-то, оказавшись здесь, я и сама почти перестала чувствовать тревогу. Словно отпустила, наконец, то, что должна была отпустить.

Обряд оказался недолгим. И моего согласия на расторжение брака никто не спросил. Оказалось достаточно одного только слова герцога Амальрика. Жены в Шетландии были почти бесправны.

И всё-таки я не смогла промолчать.

— Ваше Преосвященство, а разве для расторжения брака не нужна причина?

Тот вздрогнул, смутился. За него ответил Мэйнард.

— Замолчи, Грейс! Твои слова уже ничего не изменят!

Это я понимала и сама. А еще понимала то, что удел бывших жен совсем незавиден. Они презираемы обществом. Ведь никто не станет разводиться просто так.

Но даже с этим я могла бы смириться. Если бы со мной был мой сын.

И когда церемония закончилась, и епископ поспешил удалиться, я снова заговорила о Джеральде.

— Ты разве не поняла, что я тебе сказал? — удивился Мэйнард. — Сын останется со мной. Это не обсуждается! Подумай сама — разве ты можешь ему что-то дать? Неужели из-за своей уязвленной гордости ты готова будешь лишить его того, что причитается ему по праву?

— Я смогу дать ему материнскую любовь, — возразила я. — Позволь ему остаться со мной хотя бы до тех пор, пока он не подрастет! А там уже он сам сделает свой выбор!

Ради сына я готова делать то, чего не готова была делать ради себя самой — униженно просить бывшего мужа о снисхождении.

— У него будет мать! — жестко сказал его светлость. — Мать, которой он сможет гордиться! Мать, которая выведет его в свет и научит тому, что надлежит знать принцу королевской крови.

Мне хотелось закрыть уши ладонями. Зачем он говорит мне это?

Но самое страшное заключалось в том, что он был прав. Если я заберу Джеральда с собой, однажды мой сын возненавидит меня за это.

Я услышала звук въехавшей во двор кареты и ржание лошадей и заметила, как мой бывший муж переменился в лице. И не сказав более мне ни слова, он ушел. А я еще долго сидела на холодной каменной скамье.

Когда я вернулась в свои покои, ко мне навстречу выбежала встревоженная Теона.

— Ваша светлость, что происходит? Час назад прибыла какая-то важная дама из столицы. А ее камеристка заявила мне, что это — будущая герцогиня Амальрик! Но ведь это невозможно, правда? Ведь герцогиня Амальрик — это вы!

Нет, он не мог привезти ее сюда! Даже если он уже знал, что разведется со мной этим утром, он не настолько жесток, чтобы унизить меня встречей со своей будущей женой.

А Теона смотрела на меня и ждала ответа. Но мне нечего было ей сказать.

— Ваша светлость! — снова обратилась она ко мне, когда молчание затянулось.

— Не называй меня так! — вздохнула я. — Наш брак с герцогом Амальриком сегодня был расторгнуть.

Горничная вздрогнула и посмотрела на меня почти с ужасом. Наверно, пыталась понять, что я совершила такого, что муж решил со мной расстаться. И прежде, чем она придумала себе какой-то ответ, я поспешила пояснить:

— Его светлость стал наследником престола. Я более не подхожу ему. Ему потребовалась жена из древнего знатного рода.

— А как же ваш сын, ваша…, — она споткнулась на полуслове и торопливо исправилась: — сударыня?

Я поджала губы, боясь расплакаться. И она поняла ответ без слов. И в ее глазах тоже заблестели слёзы.

— Не беспокойтесь, сударыня, я уверена, что его светлость сделает всё, чтобы ваш сын был счастлив.

Хотелось бы мне в это верить. Но я слишком хорошо понимала, как непросто будет расти моему малышу рядом с мачехой. Даже если она постарается его полюбить.

При этой мысли я решила, что должна познакомиться с той, которая займет мое место. И попросить ее быть ласковой к моему сыну.

Я посмотрелась в зеркало. Теона поправила мои волосы и наложила на бледные щеки чуточку румян.

— Какие покои отвели этой даме?

— Королевские, ваша светлость! — смутилась горничная.

В каждом древнем замке были такие покои. Вассалы всегда должны были быть готовы к приему сюзерена. И пусть старый король давным-давно уже не ездил по стране, эта традиция сохранялась. В этих комнатах всегда стояла лучшая мебель и поддерживался идеальный порядок.

Я кивнула и вышла из своей комнаты. Шла по коридорам и видела растерянные лица слуг. Должно быть, все уже в замке знали о том, что случилось.

Мне еще кланялись, но уже не так низко, как прежде.

Когда я подошла к дверям королевских покоев, из них как раз выходила молодая женщина. Я вздрогнула, присмотрелась.

Она была молода и красива. И на ней было платье из дорогой ткани. Но я почему-то сразу поняла, что она не та, которая мне нужна.

— Я хочу видеть леди…, — я споткнулась на имени своей соперницы, пытаясь припомнить, как назвал ее Мэй, — Элеонору.

— Леди Элеонора очень устала в дороге, — улыбнулась мне девушка, — и изволит отдыхать. Впрочем, скажите мне, кто вы, и я спрошу, не согласится ли она вас принять.

По ее взгляду я видела, что она прекрасно поняла, кто я такая. Но, кажется, ей доставляло особое удовольствие унизить меня своим вопросом.

Но выбирать не приходилось. Я должна была поговорить с этой дамой, прежде чем покину замок.

— Я Грейс, бывшая герцогиня Амальрик!

Она скрылась в комнате, закрыв дверь перед моим носом. Не удивлюсь, если она вернется и скажет, что ее хозяйка отказала мне в аудиенции.

Но нет, после нескольких минут ожидания дверь распахнулась, и мне было предложено войти.

Леди Элеонора сидела в кресле и, когда увидела меня, даже не попыталась встать. Лишь чуть наклонила голову.

Она была красива. С этим трудно было спорить. Темные волосы, белая кожа (признак подлинного аристократизма!), темные глаза, обрамленные длинными пушистыми ресницами, тонкие губы.

И держалась она с достоинством королевы. Ну, что же, Мэй сделал правильный выбор. Когда он станет королем, ему будет не стыдно за такую жену.

— Что вы хотели? — осведомилась она мягким бархатистым голосом. — Надеюсь, вы пришли сюда не для того, чтобы устроить скандал? Вы должны понимать, что изменившееся положение его светлости сделало ваш брак невозможным.

Она смотрела на меня с плохо скрытой насмешкой.

— Не беспокойтесь, сударыня, я умею держать себя в руках. Я не намерена бороться за то, что мне уже не принадлежит.

— Это хорошо! — улыбнулась она. — Думаю, мне нужно напоминать вам о том, что когда вы поедете прочь из этого замка, вы не должны забирать с собой те драгоценности, что принадлежат роду Амальрик? Потому что, как я вижу, вы продолжаете их носить?

Она смотрела на старинные серьги с крупными изумрудами, что были у меня в ушах. Я совсем забыла их снять!

— Об этом вам тоже не нужно беспокоиться, — справившись с волнением, ответила я. — Мне не нужно чужого.

Я всё-таки позволила себе эту шпильку. И заметила, что ее щеки запылали, когда она разобрала в этих словах скрытый намек.

— Так о чём вы хотели со мной поговорить? — раздраженно бросила она.

— О моем сыне Джеральде, — сказала я, и мой голос дрогнул. — Он еще очень мал, и я хотела попросить вас о нём позаботиться. Лишившись матери, он будет особенно нуждаться в вашем тепле.

Она пренебрежительно усмехнулась и дернула плечиком.

— Разумеется, я о нём позабочусь! Ведь это сын моего будущего мужа. Я сделаю всё, чтобы ему было хорошо и чтобы он забыл вас как можно скорее.

Она вернула мне шпильку, и та вонзилась мне в самое сердце.

— А сам герцог Амальрик забудет вас в первую же нашу с ним ночь. Уж вы мне поверьте!
Дорогие читатели! Эта книга написана в рамках литмоба

Я вспыхнула от ее слов. Сама я ни за что не решилась бы произнести ничего подобного вслух даже после семи лет брака.

Впрочем, ее отношения с моим бывшим мужем меня не касались. Меня волновало лишь то, как она будет относиться к Джеральду.

— Благодарю вас, сударыня, — эти слова дались мне непросто, но, если она будет добра к моему сыну, я готова повторять их снова и снова.

— Его светлость сказал, что вы покинете замок прямо сегодня, — продолжила она. — Надеюсь, так оно и будет, потому что мне хотелось бы как можно скорее вступить в свои права. Этот замок просто ужасен, и я намерена всё тут перестроить. Это дело хозяйки, не так ли? Мужчины должны воевать, а женщины заботиться о жилище. Вам не привили тонкого вкуса, и я вас совсем не виню. Но когда я займусь здешними интерьерам, старый замок заиграет новыми красками. Хотя, разумеется, мы с Мэем будем проводить здесь не так много времени. Нас ждет столица. Будущему королю надлежит жить в Клермоне.

Я не понимала, зачем она всё это говорила мне. Лишь для того, чтобы еще больше меня унизить? Но в этом не было необходимости. Я не могла тягаться с ней ни в чём — ни в знатности, ни в хороших манерах.

И только когда я вышла из комнаты, в которой мы разговаривали, я смогла нормально дышать.

На сей раз по коридору я шла очень медленно, пытаясь понять, как мне следует поговорить со своим сыном. Какими словами я смогу объяснить ему, что я уезжаю? Как сказать, почему о нём теперь будет заботиться другая женщина?

Но придумывать ничего не пришлось. Потому что перед апартаментами, которые были отведены Джеральду, меня перехватил месье Жозе личный камердинер его светлости.

— Простите, сударыня, но вам сюда нельзя!

— Нельзя? — я посмотрела на него с удивлением. — Но я хочу увидеть своего сына!

— Прекрасно понимаю вас, сударыня, — он произнес это виноватым тоном, — но не могу вас пропустить. Его светлость считает, что будет лучше, если перед отъездом вы не станете общаться с маленьким маркизом. Он полагает, что ваша встреча разбередит мальчику душу.

— Но вы должны пустить меня к Джеральду! — я сделала шаг вперед, и камердинер вынужден был чуть отступить. — Я его мать! У меня есть право поговорить с ним!

Я не могу уехать из замка, не сказав сыну, как сильно я его люблю.

И тут я скорее почувствовала, чем услышала, как рядом появился Мэйнард — его драконья сущность, всегда давала о себе знать, словно заполняя собой всё окружающее пространство.

Вздрогнула, оглянулась.

Герцог Амальрик одним взглядом заставил Жозе испариться. А потом этот взгляд перевел на меня.

— Мне казалось, ты понимаешь, Грейс, что после того, как наш брак был расторгнут, ты не имеешь более в этом замке никаких прав.

— Но мой сын…

— Для всех будет лучше, если Джерри как можно скорее забудет о твоем существовании.

Я содрогнулась, услышав эти слова. Одно дело, когда их произнесла твоя соперница, и совсем другое — когда их произнес человек, с которым ты была рядом целых семь лет. И который когда-то клялся любить и защищать тебя.

— Неужели ты думаешь, что я могу сказать ему что-то такое, что настроит его против тебя или твоей новой жены? Уверяю тебя, я не буду этого делать! Я просто хочу с ним попрощаться.

Но Мэй покачал головой:

— Разговаривая с ним, ты всё равно не сможешь сдержать слёз. А это значит, что он тоже будет плакать. И будет думать, что причина твоих слёз — Элеонора. Сможет ли он после этого ее полюбить? Уезжай, Грейс! Не трави сердце ни себе, ни Джерри.

Теперь дорогу к комнате сына преграждал уже он. И я понимала, что это препятствие непреодолимо.

— Зачем ты так со мной? — из моих глаз всё-таки хлынули слёзы. — Разве я была тебе плохой женой? Разве любила тебя недостаточно сильно?

Что-то дрогнуло у него в лице. Что-то, что напомнило мне о прежнем Мэе, которого я когда-то полюбила. Но уже через секунду его взгляд снова стал ледяным.

— Дело не в тебе, Грейс! Ты была хорошей женой. Но обстоятельства таковы, что мы не можем быть вместе. Интересы Шетландии выше моих собственных интересов. И давай закончим этот разговор. Я распоряжусь, чтобы экипаж подали сразу после обеда — ты должна быть готова к этому времени.

Он стоял перед дверьми как скала. И мне не оставалось ничего другого, кроме как развернуться и уйти.

Мне отчаянно хотелось взять сына с собой. Выкрасть его из комнаты и бежать куда глаза глядят. Подальше от Амальрии, где был хозяином мой бывший муж.

Но я прекрасно понимала, что этим я испорчу сыну жизнь. Что я могу ему дать, кроме материнской любви? Нам придется прятаться ото всех, скитаться, лишиться имени. А ведь Джеральд наследник герцогского титула, а возможно, и королевской короны. Имею ли я право отнимать у него это?

И у Джерри тоже есть драконья сущность. И чтобы стать настоящим драконом, когда он подрастет, ему потребуется поддержка отца. В этом вопросе своему сыну я точно не смогу помочь.

Когда я вернулась в свою комнату, увидела на полу большой сундук. Его принесли для моих вещей. И следующие пару часов я потратила на то, чтобы сложить в него свои платья, белье и любимые книги, которые Мэй привозил мне из столицы.

Теона принесла мне шкатулку с драгоценностями, но я покачала головой. Их я взять с собой не могла. Из всех лежавших там украшений я взяла только серебряные серьги, жемчужные бусы и небольшую золотую брошь в виде птицы. Это было то, что я привезла с собой в этот замок, когда стала женой его светлости. А ничего чужого мне не надо.

Я не собиралась нарушать запрет бывшего мужа, но хотела посмотреть на своего сына хотя бы издалека. В это время он обычно гулял с няней в саду, и я отправилась на улицу. На мне был плащ с капюшоном, и я надеялась, что сын не узнает меня на расстоянии.

Но увидеть Джерри мне не удалось. Его не было в саду. Должно быть, Мэй отменил его прогулку, чтобы я не смогла встретиться с ним хотя бы здесь.

Я брела по саду разочарованная, униженная, когда вдруг услышала из увитой плющом беседки чьи-то голоса.

— Его светлость велел подать карету ко крыльцу к трем часам дня. Это означает, что его бывшая жена вот-вот уедет из замка.

— Надеюсь, Мэй запретит ей появляться в Амальрии! Я непременно попрошу его об этом за обедом.

Голоса были женскими, и один из них принадлежал Элеоноре!

— А вы уже познакомились с его сыном, ваша светлость? — спросил первый голос, который я не смогла узнать.

— Нет! И признаться, не имею большого желания этого делать. Но, разумеется, мне придется изображать из себя заботливую мать. По крайней мере, в присутствии его светлости.

Мне стало не по себе от ее слов. Я и прежде понимала, что отнюдь не каждая женщина способна полюбить чужого ребенка. Но я надеялась, что она хотя бы постарается это сделать.

Джерри был чудесным мальчиком — добрым, улыбчивым, спокойным. И он заслуживал пусть не любви, но хотя бы приязни.

— Мне кажется, ваша светлость, вам стоит подружиться с вашим пасынком. Ведь именно он наследник вашего будущего мужа и однажды станет королем.

Тут я услышала, как Элеонора рассмеялась. Это был странный смех.

— Я бы не была в этом так уверена, Камилла! Неужели ты думаешь, что я выхожу за герцога Амальрика, чтобы возиться с его щенком от какой-то провинциалки? Шетландия заслуживает лучшего наследника престола. И я надеюсь, что однажды им станет мой сын!

— Но законы наследования в нашей стране говорят другое, — попыталась возразить ее собеседница. — Первым наследником является старший сын, и никак иначе. И даже если его мать не родовита, это ничего не меняет.

— Какая ты еще наивная, Камилла! Я прекрасно знаю законы. Но маленький маркиз еще так мал. А детям свойственно часто простужаться и болеть. Его может продуть на сквозняке из-за случайно незакрытого окна в спальне. Разве не так?

Сердце мое стучало так громко, что мне стали хуже слышны доносившиеся из беседки голоса.

Неужели эта женщина действительно произнесла такие жестокие слова? Да что же она за чудовище?

И было похоже, что эти слова удивили не только меня.

— Неужели, ваша светлость, вы готовы поспособствовать этому сами? — ошеломленно спросила та, кого называли Камиллой.

— Разумеется, нет, — фыркнула Элеонора. — Но слуги порой бывают так невнимательны. Или ты со мной не согласна?

Этот вопрос она задала так резко, что ее собеседница поспешила выразить ей свою поддержку.

— Что вы, ваша светлость, конечно, я согласна. В этом старом замке холодные комнаты и постоянные сквозняки.

— Именно так, дорогая Камилла! — похвалила ее будущая герцогиня Амальрик. — Впрочем, пока я не буду трогать этого мальчика. Поговаривают, что старый король совсем плох. А это значит, что Мэйнард вот-вот может стать правителем Шетландии. И будет лучше, если у него будет наследник мужского пола. Король, не имеющий детей, слаб, и только поэтому его может не поддержать часть приближенных ко двору вельмож. А нам этого совсем не нужно. Пока мне выгодно, что у моего будущего супруга уже есть сын. И я готова терпеть его до тех пор, пока у нас с Мэем не появятся общие дети. И как только я сама подарю ему сына, настанет пора действовать, и мы избавимся от маленького маркиза ла Рош.

Она собирается убить моего ребенка, как только у нее появится собственный сын! Хотела бы я ошибаться, но услышанное не оставляло места для сомнений.

Я была так ошарашена, что застыла на месте, и только когда поняла, что дамы вот-вот выйдут из беседки, нырнула в пышные розовые кусты, что тянулись вдоль тропинки. И едва не вскрикнула от боли, когда острые шипы вонзились в мои руки. Закусила губу, призывая себя к молчанию.

Элеонора прошла по тропинке в сопровождении той девушки, что я видела возле ее апартаментов. Сейчас они разговаривали уже о другом. Мило щебетали, как будто бы пять минут назад не строили чудовищный заговор.

Я дождалась, пока они скроются из виду, и тоже бросилась к замку. Мэйнард должен знать, что замышляет его будущая жена! Он должен остановить ее ради нашего маленького сына! После того, что я услышала, он не имеет права на ней жениться!

Вбежав по лестнице, я бросила на руки попавшемуся мне навстречу лакею свой плащ. Спросила, где его светлость, и получила ответ, что он в своем кабинете.

Ворвалась туда без стука.

— Мэй, ты должен выслушать меня!

Герцог Амальрик сидел за столом. При моем появлении он поднял голову и отложил в сторону гусиное перо, которое держал в руках.

— Надеюсь, Грейс, ты пришла, чтобы сообщить мне, что готова к отъезду? Потому что ни о чём другом я разговаривать не намерен.

— Это очень важно, Мэй! Речь идет о жизни нашего сына!

— Мне казалось, Грейс, мы с тобой уже всё обсудили! — недовольно сказал он. — Я не позволю тебе увидеться с сыном, что бы ты сейчас ни сказала. Так будет лучше для Джерри.

— Но я сейчас совсем не об этом! — воскликнула я. — Я хочу кое-что тебе рассказать! И это действительно не терпит отлагательств!

— Хорошо, — вздохнул он, — я готов тебя выслушать. Но поторопись, ибо вот-вот будет подан обед, а я жутко голоден.

Я перевела дыхание и подошла ближе к столу. Пока я шла сюда, я уже прокрутила в голове ту речь, что собиралась сказать. Но сейчас, начав говорить, я так разволновалась, что мой рассказ, должно быть, вышел путанным. Впрочем, я надеялась, что главное Мэй поймет — женщина, на которой он собирался жениться, представляла опасность для нашего сына.

Хорошо, что их брак еще не заключен. Еще есть возможность всё изменить. И нет, я не думала о возвращении себе титула герцогини Амальрик. Это было уже невозможно.

Но пусть Мэйнард хотя выберет себе в жены женщину с добрым сердцем. Ту, которая будет любить и его самого, и нашего сына.

С каждой моей фразой его светлость хмурился всё больше и больше. И я была уверена, что как только я замолчу, он велит вызвать сюда Элеонору и объявит ей о том, что их помолвка расторгнута и никакой свадьбы не будет. Если потребуется, я готова была повторить свои слова и перед своей соперницей. Мне нечего было скрывать.

— Я думал, Грейс, что хорошо знаю тебя. Но оказалось, что это не так. Я всегда считал, что ты не умеешь врать. А сейчас ты так изощренно лжешь, что остается только удивляться! — он и в самом деле посмотрел на меня с изумлением.

— Лгу? — растерялась я. — Но я сказала тебе правду! Я слышала это собственными ушами! Я могу повторить всё это и в присутствии твоей невесты!

— Неужели ты думаешь, я это допущу? — Мэй поднялся с места, и теперь мы стояли друг против друга. — Что я позволю тебе оскорбить ее светлость Элеонору де Рец какими-то нелепыми подозрениями?

Так я узнала, кто она такая. Дочь герцога де Рец — главного архивариуса и хранителя традиций Южной Шетландии.

— Ты мне не веришь? — оскорбилась я. — Я готова поклясться тебе в том, что не добавила в свой рассказ от себя ни единого слова. Лишь повторила то, что услышала сама.

До этого мгновения я даже подумать не могла, что он может мне не поверить. Мы были мужем и женой семь лет, и я никогда не давала повода считать себя лгуньей.

— Я понимаю, Грейс, — теперь он заговорил чуть более мягким тоном, — что тебе больно думать о том, что другая женщина станет воспитывать твоего сына. И ты готова сделать всё, чтобы этого не допустить. Но ты должна понять — что бы ты ни сказала, что бы ты ни сделала, моего решения это не изменит. Элеонора станет мой женой, как бы ты ни старалась ее опорочить.

— Но я не пытаюсь ее опорочить! — запротестовала я.

— Довольно, Грейс! — он тяжело задышал, и зрачки в его темно-золотых глазах стали вертикальными. — Не зли меня! Я хотел, чтобы мы расстались спокойно, как и подобает благородным людям. Но вижу, что ты не готова смириться с тем, что уже случилось. Я не стану требовать того, чтобы ты извинилась перед ее светлостью за свою ложь — она о ней просто не узнает. Но и терпеть тебя долее в своем доме я не намерен. Более того, с этого дня тебе запрещено появляться как в Амальрии, так и в столице. Моя карета доставит тебя до границы герцогства, а там ты пересядешь в наемный экипаж и отправишься в поместье своего отца. И если ты еще хоть кому-то повторишь свою гнусную ложь, то пеняй на себя — отвечать за оскорбление чести и достоинства будущей герцогини Амальрик тебе придется в суде. Равно как и за любую попытку приблизиться к ее светлости или Джеральду. И если ты думаешь, что я проявлю к тебе снисхождение, потому что ты была моей женой, то ты ошибаешься.

— Но, Мэйнард, ты должен мне поверить!

Меня прошиб холодный пот, стоило мне только подумать о том, что мой маленький сын останется рядом с этой женщиной.

Его светлость поднял со стола колокольчик, и как только комната огласилась мелодичным перезвоном, на пороге возник его камердинер.

— Жозе, мадам Грейс уезжает немедленно! Распорядись о том, чтобы подали экипаж и перенесли в него ее вещи! И проследи за тем, чтобы по дороге до крыльца она ни с кем не разговаривала.

Это было таким унижением, что я не поверила своим ушам. Я почувствовала себя арестанткой.

— Ты не имеешь права так со мной поступать! — прошептала я. — Возможно, однажды ты поймешь, что я сказала правду. Я буду молиться о том, чтобы это случилось, пока еще не будет слишком поздно. И тогда ты поймешь, что за гадюку ты пригрел на своей груди.

Вместо ответа он шевельнул рукой, и я почувствовала, как мой рот сковала печать безмолвия. Я дернулась, попыталась что-то сказать, но с моих губ не сорвалось ни звука.

— Печать спадет через пять дней. За это время ты уже покинешь пределы герцогства, и твоя глупая болтовня никому не причинит вреда. И послушай доброго совета — будь благоразумна и не пытайся нарушить те запреты, о которых я сказал.

Он подал знак, и месье Жозе дотронулся до моего локтя, приглашая меня следовать за ним. Но я не двинулась с места.

— Кажется, ты не поняла меня, Грейс! Если ты не пойдешь сама, слуги дотащат тебя до кареты силой. Ты хочешь порадовать их таким представлением?

Он отвернулся к окну, не желая более разговаривать со мной. А его камердинер снова коснулся моей руки. Прежде он ни за что не посмел бы обращаться со мной столь бесцеремонно.

Я отдернула руку, развернулась и вышла из комнаты сама. Из-за слёз я едва видела, куда шла.

— Ваша светлость, что случилось? — Теона встретила меня возле моих апартаментов.

— Глупая девчонка! — рассердился на нее месье Жозе. — Ты разве забыла, что мадам Грейс утратила право на это обращение? Если это услышит невеста его светлости, тебя немедленно рассчитают.

Теона испуганно охнула и стала торопливо извиняться. А я хотела успокоить ее, но не смогла произнести ни слова. Я и в самом деле была нема.

На дверце кареты был герб Амальриков. Но выглядело это не как желание оказать почесть бывшей супруге, а как насмешка.

Месье Жорж сопровождал меня от дверей моей спальни до самого крыльца. Наверно, чтобы не позволить мне с кем-нибудь заговорить. Хотя даже без этой меры предосторожности я не смогла бы ничего никому сказать.

Мой сундук был уже приторочен позади экипажа. Теона сложила в него мои наряды, несколько книг из замковой библиотеки (чтобы не сойти с ума за время пути), принадлежности для рукоделья (я любила плести кружева). И теперь горничная тоже неловко мялась на ступеньках, не решаясь сказать мне что-то хорошее, чего не одобрил бы Жорж.

И я сама обняла ее. Она всхлипнула в тот же миг и шмыгнула носом. Ну, хоть кто-то в этом замке пожалеет о моем отъезде.

Я села в карету, и когда она покатила по идущей вдоль замковых стен дороге, оглянулась.

Мне подумалось, что, быть может, я увижу в окне спальни сына его милое сердце личико. Но увидела я совсем не это.

На каменном балконе, что нависал надо рвом, стояли двое — мой бывший муж и его будущая жена. И когда я выглянула в окно, Элеонора де Рец склонилась к Мэйнарду, а он обнял ее и прижал к себе. Так, как еще совсем недавно обнимал меня.

Нарочно ли они это сделали или просто не обратили внимания на ехавшую по мосту карету, я не знала. Но сердце болезненно сжалось. Я еще не привыкла быть бывшей. Мне еще хотелось любить и быть любимой.

Я задернула штору на окне и откинулась на спинку лавки. Слёзы текли по щекам, но я даже не пыталась их вытереть.

С этого дня я не имела права использовать фамилию Амальрик и снова становилась Грейс Лефебр, каковой была до своего замужества. Я решила не писать отцу и не предупреждать о своем приезде. Знала, что его не обрадует такая новость.

Мы с ним были довольно близки и прежде я могла приезжать к нему в гости в любое время. Но одно дело навещать его, будучи замужней дамой, герцогиней Амальрик. И совсем другое — в моем нынешнем статусе. Разведенная дочь — позор на голову отца. И как бы сильно он меня ни любил, смириться с тем, что муж выгнал меня, ему будет непросто.

И еще меньше обрадуется моему приезду мой младший брат. Наше поместье приносило слишком маленький доход, чтобы можно было не считаться с лишним ртом в доме. Да и сплетни, которые сразу пойдут по провинции, тоже попортят моей семье немало нервов.

Надежда была только на то, что увесистый мешочек с золотом, которым откупился от меня герцог Амальрик, заставит мою семью смириться с моим присутствием. На эти деньги можно будет подлатать наш старый дом и купить у соседей часть земель, на которых можно будет выращивать овес или пшеницу.

Почти до самого утра мы тряслись по каменистой дороге. Было темно, и возница ехал медленно, боясь не заметить ухаба. Несколько раз я засыпала, но снова подпрыгнув на очередной кочке, просыпалась, и тоскливые мысли тут же одолевали меня.

Остановку на несколько часов мы сделали в небольшом городке Лабеле, который славился своими лимонадами. И сейчас, в жаркий день, я с неожиданным удовольствием попробовала на вкус сразу несколько его видов. А вот есть совсем не хотелось, и я с трудом заставила себя проглотить несколько кусочков пирога с картошкой.

Еще один день пути, и мы добрались до границы Амальрии.

— Простите, ваша светлость, но мне велено было довезти вас только до Гранд-Эста, — сообщил мне кучер, виновато отводя взгляд. — Я помогу вам нанять другой экипаж.

Но я замотала головой и указала ему на гостиницу. Дорога утомила меня, и мне хотелось немного отдохнуть и прийти в себя. К тому же, прежде чем продолжать путь, мне нужно было обрести голос.

Я сняла комнату и знаками попросила хозяйку принести мне обед. А когда я утолила голод, то села на кровать и задумалась.

Мне предстояло принять непростое решение. Герцог Амальрик ждал, что я уеду в поместье отца и останусь там до конца своих дней. И наверняка именно так я бы и поступила. Если бы не услышала слова Элеоноры де Рец.

Я не могла позволить себе сидеть в глуши, когда жизнь моего сына была в опасности. Я должна что-то сделать, чтобы его защитить! Должна следить за каждым шагом этой женщины! Вот только как?

Вернуться в Амальрию я не могла. Там меня все знали, и о моем пребывании рядом с замком сразу стало бы известно Мэйнарду.

Впрочем, наверняка они не долго пробудут в старом замке. Новый статус обязывал герцога много времени проводить в столице. Да и его новая жена вряд ли захочет сидеть в провинции. Не для того она решила выйти за наследника престола.

А значит, они поедут в Клермон. И может быть, там у меня будет возможность увидеться с сыном. Теперь я уже готова была выкрасть его и бежать с ним за пределы Южной Шетландии. Да, он лишится титула и будет вынужден жить не во дворце, а в скромном доме. Но раз речь шла о его жизни, то выбирать не приходилось.

Некоторое облегчение приносила мысль о том, что Элеонора не станет покушаться на Джерри до тех пор, пока не обзаведется собственным сыном. А это значило, что как минимум девять месяцев мой мальчик будет в безопасности. А за это время я сумею что-нибудь придумать.

Тут я вздрогнула от громкого стука в дверь. Едва успела вскочить, как дверь распахнулась, и я увидела невысокого полного мужчину, за спиной которого стояли жандармы.

— Мадам, прошу прощения за беспокойство. Но обстоятельства таковы, что я вынужден задать вам один щекотливый вопрос.

Я посмотрела на него с удивлением.

— Но прежде разрешите представиться. Я городской судья Гаспер Моруа. И я прибыл сюда, чтобы спросить, не вы ли украли чрезвычайно ценное фамильное украшение у ее светлости Элеоноры де Рец?

Что? Украла? Да как она посмела меня в чём-то обвинять?

Наверно, возмущение отразилось на моем лице, потому что месье Моруа поспешил добавить:

— Если это окажется не так, то я лично принесу вам свои извинения. Но поскольку обвинение очень тяжелое, я должен был выписать ордер на обыск ваших вещей.

Он подал знак жандармам, и те устремились к моему сундуку.

Я попыталась запротестовать, но мое мычание было просто проигнорировано. И мне не оставалось ничего другого, кроме как позволить им выкинуть наружу всем мои вещи.

Мои щеки заполыхали от стыда, когда грубые мужские руки принялись перетряхивать мое нижнее белье. Это было так унизительно, что я боялась лишиться чувств.

Но вот один из жандармов достал с самого дна сундука небольшую шкатулку, в которой лежал переданный мне Мэйнардом бархатный кошель с золотыми монетами. Я дернулась. Что я буду делать, если они подумают, что я украла и его?

Как я смогу доказать, что получила эти деньги законным путем? Ведь у меня с собой не было никаких документов. Те документы, что были у меня на имя герцогини Амальрик, утратили силу и остались в замке бывшего мужа. А чтобы выправить новые, у меня просто не было времени.

А самое страшно, что я не могла говорить! Многое ли мне позволят написать на бумаге?

Но весь ужас происходящего я осознала лишь тогда, когда жандарм вслед за кошелем вынул из шкатулки рубиновое ожерелье, которое я видела впервые. И оно было явно старинным и баснословно дорогим.

И я понятия не имела, когда и как оно там оказалось! Опустилась ли Элеонора до того, чтобы подсунуть мне его самой или подкупила для этого кого-то из слуг? Впрочем, теперь это уже было неважно.

Темные глаза судьи сузились, и он неодобрительно покачал головой.

— Как же так, мадам? А ведь я почти вам поверил.

Я снова замычала, пытаясь что-то объяснить. А потом спохватилась и стала показывать, чтобы мне принесли бумагу и перо. Но на меня никто уже не обращал внимания.

Месье Моруа развернулся и обратился к кому-то, кто стоял в коридоре и был не виден мне.

— Ваша милость! Можете ли вы засвидетельствовать, что это то самое ожерелье, о котором идет речь в письме ее светлости?

— Да, ваша честь! — услышала я знакомый голос. — Это именно то ожерелье, которое было украдено у Элеоноры де Рец!

А уже через секунду увидела и его обладательницу — ту самую девушку, которую Элеонора называла Камиллой. И сейчас она смотрела на меня, и на губах ее играла торжествующая улыбка.

Я метнулась к ней с мольбой во взгляде. Но на мой невысказанный вслух вопрос она лишь покачала головой.

Нет, она не поможет мне. Потому что это было именно то, чего они с Элеонорой и добивались. Они хотели вывести меня из игры. Из большой игры, где ставкой была королевская корона.

Неужели Мэйнард рассказал своей невесте о подслушанном мной разговоре? Или она изначально решила поквитаться со мной еще и так? Словно ей мало было того, что она уже у меня отобрала.

— Надеюсь, ваша честь, что этого достаточно для того, чтобы отправить воровку за решетку? Она покусилась на собственность будущей герцогини Амальрик! Вы же не спустите ей этого с рук?

Мне показалось, что месье Моруа чуть замешкался, прежде чем ответить. Но в итоге сказал он именно то, что она и ожидала услышать.

— Не извольте беспокоиться, мадемуазель Буасьен! Доказательств вполне достаточно. Суд вынесет справедливое решение завтра же утром.

Я содрогнулась от его слов. Завтра утром? Но до завтрашнего утра я еще не смогу говорить!

Я снова попыталась привлечь внимание судьи, изо всех сил показывая, что мне нужны писчие принадлежности. Но он, кажется, меня не понимал. Или предпочел сделать вид, что не понимает.

— Но, ваша честь, — попыталась вмешаться стоявшая в стороне хозяйка гостиницы, — эта женщина, кажется, хочет что-то сказать. И она выглядит как благородная дама. Разве не может быть такого, что это украшение принадлежит ей самой?

— Даже если она благородная дама, — возразил судья, — это ничего не меняет. Если будет установлено, что она воровка, то она не избежит наказания. Но ваши слова насчет украшения совершенно справедливы! Простите, мадемуазель Буасьен, но мне потребуется доказательство того, что это ожерелье действительно принадлежит ее светлости.

— Это доказательство, ваша честь, вы сможете получить, если изучите альманах фамильных реликвий, — с заметной досадой произнесла Камилла. — Он ежегодно выпускается Историческим обществом Южной Шетландии и наверняка найдется и в местной библиотеке.

Моруа поблагодарил ее за эти сведения и велел жандармам отвести меня в камеру, что находилась в здании городского суда.

Я замычала и попыталась вырваться из их крепких рук. Но всё было бесполезно. Меня вытащили из комнаты, проволокли по лестнице и заставили сесть в экипаж с зарешеченными окнами.

Никогда прежде я не испытывала такого стыда. Даже тогда, когда разводилась с Мэйнардом.

Я должна была связаться с бывшим мужем! Его вмешательство могло полностью переменить ход дела. Я не сомневалась, что он ничего не знал об этом беззаконии. Он ни за что не одобрил бы такие действия мадемуазель де Рец. Ведь такое обвинение бросало тень на мать его единственного сына, а значит в какой-то степени и на него самого.

Камера, в которую меня поместили, оказалась маленькой и темной. И в ней пахло прелым сеном и затхлой водой. Саму воду я обнаружила в стоявшем прямо на полу глиняном кувшине. Судя по всему, она была принесена сюда еще несколько дней назад, и моим стражникам даже не пришло в голову ее заменить.

Через пару часов мне принесли толстый ломоть хлеба и кружку молока. Хлеб оказался непропеченным, но в моем положении привередничать было глупо, и я съела всё до последней крошки. Кажется, это был мой обед.

А вот про ужин никто и не вспомнил. Зато перед сном мне позволили сходить в отхожее место, где нечистотами воняло так, что не будь мой желудок пустым, его содержимое вышло бы наружу.

Я была уверена, что ночью не смогу сомкнуть глаз, но вызванная дорогой усталость и треволнения этого дня настолько вымотали меня, что я заснула даже на твердой, покрытой лишь тонким слоем сена лавке.

Проснулась я на рассвете. Умылась водой из кувшина и съела нехитрый завтрак всё из того же недопеченного хлеба, что снова принес мне надзиратель.

— Идите за мной, мадам! Вас вызывают в суд!

И я пошла по длинным коридорам сначала той части здания, где были арестантские камеры (тут царил полумрак и было душно), а затем и той, где находились кабинет судьи и зал заседаний.

В этот час в зале находились только два жандарма, которые меня сопровождали, секретарь, сидевший за отдельным столом, и мадемуазель Буасьен, которая нервно обмахивала себя веером.

Сам судья появился, когда через приоткрытое окно до нас долетел бой часов на башне городской Ратуши. На сей раз на голове мужчины был белый парик, а на плечах — мантия.

— Встать, суд идет! — объявил секретарь.

И все мы поднялись, при этом Камилла поморщилась с явным недовольством.

— Подсудимая, назовите ваше имя! — потребовал судья.

Но тут же поморщился, вспомнив о том, что я не могла говорить.

— Ваша честь, — вмешался секретарь, — быть может, мадам умеет писать?

И когда он подошел ко мне и протянул мне бумагу и обмакнутое в чернила перо, я едва не расплакалась от облегчения.

А потом суетливо, торопясь написать как можно больше, прежде чем писчие принадлежности у меня отберут, вывела на белом листе: «Грейс, герцогиня Амальрик»,

Я посчитала, что используя титул, которой мне уже не принадлежал, я смогу заставить судью хотя бы задуматься. Быть может, он отсрочит вынесение приговора и направит запрос в наш замок в Амальрии.

Секретарь посмотрел на меня с изумлением. И я заметила, как задрожала его рука, когда он передавал бумагу судье.

— Но этого не может быть! — воскликнул месье Моруа. — Вы и в самом деле герцогиня Амальрик?

Я закивала головой и даже сделала шаг в сторону того места, где сидел судья. Но секретарь торопливо и чуть испуганно меня остановил.

А месье Моруа покраснел, и на круглом, обрамленном париком лице его заблестели капельки пота. Должно быть, такое непростое дело проходило через его руки впервые.

— Нет, ваша честь, эта женщина лжет! — пронесся по залу громкий голос Камиллы Буасьен.

Я вздрогнула. Дадут ли мне снова листок и перо, чтобы я могла объяснить всё более подробно? Позволят ли оправдаться?

— Вернее, она не написала вам всей правды! — поправила саму себя помощница Элеоноры де Рец. Всё-таки даже ради того, чтобы отправить меня в тюрьму, она не решилась соврать под присягой. — Да, она действительно была женой его светлости. Но герцог Амальрик расторг брак с ней и выставил ее из замка. Она опорочила свою честь и недостойна того, чтобы называться даже бывшей герцогиней.

Мои щеки запылали от обиды и гнева. Неужели эта девица и в самом деле думала, что я была не верна Мэйнарду? Быть может, ее убедила в этом сама Элеонора? Ведь это очень удобно — сделать виноватой в разводе именно меня.

Я протестующе замычала, но судья сейчас смотрел не на меня.

— Его светлость выгнал ее из дома и запретил ей появляться в Амальрии, — меж тем продолжала мадемуазель Буасьен. — А она, прежде чем удаться из замка Амальриков, решила отомстить ни в чем не повинной будущей герцогине и украла у нее рубиновое ожерелье, которое принадлежит роду де Рец уже на протяжении нескольких веков! Как вы знаете, отец ее светлости является важной персоной при королевском дворе — он главный архивариус и хранитель традиций Южной Шетландии. Именно поэтому, ваша честь, мы и требуем справедливости! Вы должны будете выбрать между двумя сторонами — между бывшей и будущей герцогинями Амальрик. Но я надеюсь, что вы защитите интересы невиновной стороны!

Как ловко она показала, что, решив помочь мне, судья тем самым пойдет против новой герцогини Амальрик. Захочет ли он ссориться со столь влиятельной особой?

Месье Моруа, наконец, перевел взгляд на меня.

— Напишите ваше нынешнее имя, сударыня! — потребовал он. — И помните, что вы поклялись говорить правду и ничего, кроме правды!

Секретарь снова оказался возле меня. Я взяла перо и дрожащей рукой вывела на бумаге «Грейс Лефебр, дочь графа Лефебра».

Когда судья прочитал это, то удовлетворенно кивнул.

— Признаете ли вы, мадам Лефебр, что в настоящее время не являетесь женой герцога Амальрика?

Теперь вынуждена была кивнуть уже я.

— И что ваш брак с его светлостью был расторгнут?

Снова мой кивок.

— И что вы, уезжая из замка его светлости, украли ожерелье его будущей жены, Элеоноры де Рец?

На сей раз я отрицательно замотала головой.

— Значит, вы утверждаете, что не брали это ожерелье и не знаете, как оно оказалось среди ваших вещей?

А вот это я подтвердила. Я понятия не имела, как оно попало в мой сундук.

Месье Моруа достал белоснежный платок и промокнул им вспотевший лоб. Он находился в затруднительном положении. Вполне возможно, он верил мне, потому что в его обращенном на меня взгляде я прочитала что-то вроде сочувствия.

Но в данной ситуации поддержать меня означало выступить против куда более знатных и могущественных фигур — Элеоноры де Рец, ее отца, герцога де Рец, и ее будущего мужа, герцога Амальрик. А месье Моруа был всего лишь скромным судьей провинциального города. И его карьера во многом зависела от тех решений, которые он принимал.

И еще прежде, чем он озвучил решение по этому делу, я поняла, что он не поддержит меня.

А видя его сомнения, Камилла Буасьен снова попросила слова.

— Ваша честь, вы сами накануне признали доказательства вины этой женщины вполне убедительными. Ожерелье было найдено среди ее вещей. И если вы не накажете ее за воровство, то моя госпожа оставляет за собой право обратиться в королевский суд.

Что оставалось делать бедному судье после такой угрозы? Мне даже стало его чуточку жаль.

У него наверняка были жена и дети и жертвовать их благополучием ради незнакомой женщины он, конечно, не собирался. На его месте любой предпочел бы встать на сторону сильного.

Судья и секретарь удалились, и в зале установилась тягостная, давящая тишина. Я посмотрела в сторону Камиллы Буасьен. И прежде, чем та торопливо отвернулась, я успела увидеть в ее глазах некоторую неуверенность. Наверно, в глубине души она понимала, что поступает несправедливо, обрекая меня на заключение в тюрьму. Но эти муки совести она предпочла заглушить.

Должно быть, Элеонора де Рец хорошо ей платила.

Я вздрогнула от звука ударившего по столу церемониального молотка. Судья вернулся на своем место. Решение было принято, и мы все поднялись, чтобы его услышать.

— Признать Грейс Лефебр виновной в краже фамильной драгоценности у Элеоноры де Рец, — зачитывал месье Моруа написанный на бумаге текст. — Учесть смягчающие обстоятельства в виде благородного происхождения обвиняемой. Назначить Грейс Лефебр наказание в виде исправительных работ сроком на один год.

С моих губ сорвалось сдавленное рыдание. Надежда, воспрянувшая после слов судьи о смягчающих обстоятельствах, снова угасла. Судья словно сказал мне «простите, но…»

Я вскинула голову. Нет, я не могла отправиться на исправительные работы на целый год! Ведь эти двенадцать месяцев мой маленький Джерри будет беззащитен!

Мое мычание и попытки снова что-то написать уже ни на что бы не повлияли. Решение было принято и даже зафиксировано в судейском протоколе. И сам судья уже удалился из зала.

Поэтому я просто стояла, пытаясь понять, что мне теперь делать.

Я плохо представляла себе, что такое исправительные работы. Мозг подсунул картину рудников, мимо которых мы с Мэйнардом когда-то проезжали. Там изнуренные, в рваной одежде люди добывали драгоценные камни. Но там были мужчины. А куда отправляли исправляться женщин, я не знала.

И это было странное словосочетание — «исправительные работы». Неужели каторжный труд и в самом деле мог кого-то исправить? И выбирался ли хоть кто-то из тех ужасных, затерянных в горах рудников?

Я стиснула зубы. Я должна была выбраться оттуда. Не ради себя, ради Джерри.

Услышав скрип скамьи, я вздрогнула и повернула голову. Мадемуазель Буасьен набросила себе на плечи дорожную накидку. Наши взгляды схлестнулись. Не знаю, что было в моем, но в ее смешалась целую гамму разнообразных чувств — от удовлетворения до тревоги.

Она выполнила то, что ей было поручено. Но если в ней была хоть капля сострадания, то она не могла не понимать, на что меня обрекла.

Свой взгляд Камилла тут же отвела и поспешила пройти к выходу. Когда за ней закрылась дверь, стоявший подле меня жандарм сказал:

— Пора идти, мадам!

«Мадам» было еще отголоском той, прежней жизни. Конвоир еще проявлял ко мне малую толику того уважения, которое обычно сопровождало тех, в ком текла благородная кровь. Он еще знал, что когда-то я была герцогиней Амальрик. А там, на каторге, я буду просто арестанткой.

Я послушно пошла вслед за жандармом и вернулась в ту же камеру, из которой несколько часов назад ушла. Меня уже ждал обед — жидкая похлебка и кусок хлеба, на сей раз вполне пропеченного и даже показавшегося мне вкусным. Оказывается, можно привыкнуть ко многому.

Но при мысли о том, что однажды мой сын узнает, что его мать каторжанка, мне стало так плохо, что я легла на лавку и зарыдала. Мой мальчик станет стыдиться меня. А если об этом узнает и кто-то чужой, то может использовать это для того, чтобы испортить Джеральду репутацию.

Я попыталась убедить себя, что этого не случится. Мэйнард никогда не позволит таким слухам распространиться. Даже если до меня ему уже нет никакого дела, то он не захочет, чтобы мое мнимое преступление бросило тень на него самого или на нашего сына. И он наверняка не похвалит свою невесту за то, что она отравила меня в тюрьму.

На мгновение я представила, как он прогоняет ее за это из замка. И ощутила что-то, похожее на удовлетворение. Но тут же заставила себя перестать мечтать. Следовало признать, что Мэй сделал свой выбор. И даже если он рассердится на Элеонору, это не станет поводом разорвать с ней помолвку.

Этот брак ему выгоден, он обеспечит ему поддержку столичных вельмож. Ведь именно ради этой поддержки он и предал меня.

Слёзы снова потекли по щекам. С предательством было трудно смириться. Какая-то часть меня еще цеплялась за надежду на то, что рано или поздно Мэйнард поймет, что ошибся, и захочет вернуть то, что потерял. Потому что ни богатство, ни власть, ни даже королевская корона не смогут заменить любовь и уважение.

Но другая часть уже отчаялась и смирилась с тем, что случилось. И эта часть меня слишком хорошо понимала, что возврата к прошлому нет. Человек, которому я доверяла, которого любила всей душой и всем сердцем, отказался от меня без малейших сожалений. А значит, и мне следовало выкинуть его из головы и думать только о сыне.

Весь следующий день я провела в камере. Судья Моруа словно забыл обо мне. А спросить об этом стражников я всё еще не могла.

Мне принесли завтрак, обед и ужин, мало отличавшиеся друг от друга. Дважды сводили в отхожее место, запах в котором уже не казался таким удушающим. И даже, когда ночью вдруг похолодало, бросили в камеру тонкое одеяло из овечьей шерсти.

Возможно, чтобы отправить меня на каторгу, требовалось оформить какие-то бумаги. А быть может, нужно было дождаться обоза, который отвезет меня на рудники.

Пока я не собиралась протестовать. Я буду смирной. Я буду делать всё, что мне велят. Пока Элеонора де Рец не родила собственного сына, Джерри не грозит от нее опасность. А вот потом…

Потом я должна буду сбежать — из тюрьмы или с каторги. Как я буду это делать, я не знала. Но я должна буду вернуться к своему малышу.

Об этом я думала весь день и всю ночь. И еще следующее утро. А потом…

Потом ко мне вернулся голос.