Бывшие. Девять лет проклятия

  Я не помню вкуса сна, потому что мои последние девять лет — это не отдых. Это как провал в серую, липкую муть под утро. А потом — рывок, и я снова в этом мире... Где есть работа, на которую ходишь по инерции. Потому что так надо, и потому что нам нужны деньги. И всегда работающий телевизор, который беззвучно транслирует чужую жизнь. На тумбочке — ледяной чай. Я не допиваю его никогда. Выливаю из кружки вечером… наливаю новый, и это происходит изо дня в день. А пока кружка горячая, я использую её как грелку. Прижимаю к ладоням, пытаюсь почувствовать хоть какое-то тепло, но оно быстро уходит, оставляя после себя только холодную керамику.

У меня неполная семья. Это моя мама, которая живет на соседней улице, она приходит иногда к нам в гости. И моя дочка Диана, с которой мы приходим к моей маме на блины каждую субботу. Соблюдая опять изо дня в день одни и те же ритуалы... 

А по вечерам мы с Дианой чаще сидим в тишине. Мы едим еду, разговариваем ни о чем. А потом дочь уходит в свою комнату и запирается в ней, но я её за это не виню, ей уже почти пятнадцать. В её мире есть школьные дела, подруги, тик-ток. А в моём мире я всё ещё прислушиваюсь к каждому шороху в подъезде и скрипу тормозов во дворе. Девять лет я не меняю замок на входной двери. Вдруг у него остались ключи или он вернется ночью, а дверь не поддастся?

Опять по инерции я взяла телефон, чтобы не сидеть в этой оглушающей пустоте. И по этой причине я решила открыть ВК и посмотреть на чужие улыбки, праздники, и на целые семьи. Это как ковырять старую рану — больно, но ты не можешь остановиться. Пальцы сами листали ленту «ВКонтакте». Кошки, мемы, девочки из школы Дианы… Потом алгоритм, этот слепой идиот, предложил мне: «Возможно, вы знаете».

Фотография улыбающейся светловолосой женщины. Имя — Эмма. Незнакомое. Но палец примерз к экрану. Внутри что-то глухо екнуло, холодная волна пробежала от затылка к лопаткам. Я зашла в её профиль. 

  Читаю: Медсестра. Санкт-Петербург. Мама Егорки. А потом снимки замелькали перед глазами: малыш в варенье, осенний парк, золотые листья, она держит за руку ребенка в синей курточке… Счастливая и обычная жизнь, пахнущая домашним уютом и спокойствием, а потом мой мир схлопнулся. На фото солнцем залитая гостиная и Эмма обнимает мужчину со спины, положив подбородок ему на плечо. А он... смотрит в камеру и улыбается…

У глаз — тонкая сетка морщин. Волосы подстрижены коротко, аккуратно. Лицо спокойное, гладкое, полное жизни, человека, который спит по ночам и не знает, что такое ждать звонка из морга девять лет подряд. Того, кто не считал копейки от зарплаты до зарплаты, пытаясь поднять ребенка в одиночку.

Но это его глаза и его губы, и та самая ямочка на щеке, которую я целовала перед каждым его уходом на задания от нашего клана. Я помню её вкус и как она подергивалась, когда он пытался сдержать смех. Это он, мой муж Артём.

Телефон выпал из рук и глухо ударился о колено, отскочив на одеяло. В ушах взвыла сирена, в висках застучал тяжелый молот. Воздух в комнате вдруг стал густым и горьким, его невозможно было вдохнуть. Я схватила опять аппарат дрожащими, онемевшими руками и приблизила фото. Всматривалась, пока пиксели не начали расплываться в кровавые пятна.

Это он точно, потому что все девять лет я хранила его черты в памяти, как икону. Я выучила каждый изгиб его бровей, каждую крошечную родинку. Я не могла ошибиться. Я молилась на это лицо каждое утро и каждую ночь, заклиная Праматерь Луну вернуть мне его любым — раненым, сломленным, тихим, но только бы живым. Подпись под фото жгла сетчатку: «Идеальные выходные. Мой Сергей и наше солнышко».

Сергей. Имя вошло под ребра, как нож. Сергей. Не Артём. Успешный человек. Из Петербурга.

   Девять лет я просыпалась от крика дочки, когда ей снилось, что папа уходит навсегда. Я бежала к ней, прижимала её, холодную от пота, к себе и шептала: «Он вернется, Диан, папа обязательно найдет дорогу домой». Я лгала ей и обивала пороги военкоматов, терпела жалостливые, почти брезгливые взгляды чиновников, которые считали меня сумасшедшей «ждуньей». Но я не стала покупать черное платье. Я верила, что он там — в плену, в беспамятстве, в аду — но он живой! Ждала, как в стихе: «Жди меня, и я вернусь...» Я заживо похоронила себя в этом ожидании: и свою молодость, и свою красоту, и свою радость. Я превратилась в тень, в сухую функцию — в вечный памятник человеку, который просто исчез.

А он не был в аду. Он был в Питере. С другой женщиной. С другим сыном. С другим именем. Значит он просто нас стер, как ненужный файл. Нас в его памяти больше не было, ни нашей тесной кухоньки, ни наших планов на лето, ни нашей дочки. Сначала пришла не боль, а глухая пустота...  Будто из меня выдернули что-то важное и я осталась в этом мире, как ненужная пара… 

  А следом — дикая, спазматическая тошнота. Я рванулась в ванную, ударившись плечом о косяк, не чувствуя удара. Меня рвало желчью в раковину, потому что желудок был пуст. Я захлебывалась слезами, смешанными с ледяной водой, и они уходили в канализацию вместе с моими надеждами. Вместе с девятью годами моей преданности.

Я подняла голову и из зеркала на меня посмотрела женщина, которую предали, забыли и выкинули на мусорку, как старую вещь. В глазах не было огня, они были тусклыми. А он на том фото — лощеный, отдохнувший, живой и счастливый.

Я вернулась в спальню. Села на край кровати. Ноги не держали. Телефон продолжал светиться этой невыносимой, чужой радостью. Я смотрела на экран, и внутри что-то окончательно перегорело. На месте пепла застыл лед. Тяжелый, острый, злой. Это не двойник, моё сердце не обманешь, потому что оно столько лет болело по нему…

Я полезла на верхнюю полку шкафа. Руки тряслись так, что я едва не свалила на себя коробку с нашей прошлой жизнью, я достала её… Внутри — письма, пахнущие старой бумагой и моими слезами, его армейские фото, казенный лист с приговором: «Пропал без вести». Вытащила свадебный снимок. Юный Артём, сияющий, в смешном пиджаке, обнимает меня — девчонку, которая верила в «навсегда». Которая думала, что любовь — это защита от всех бед. Я положила фото рядом со смартфоном.

Один и тот же человек. Тот же взгляд. Только теперь он принадлежал чужаку по имени Сергей Петров. У него были другие приоритеты, другие заботы. В этой его новой жизни нам не было места.

— Мам? — Я вздрогнула, как от удара. В дверях стояла Диана. Босая, в длинной футболке, она казалась совсем маленькой и беззащитной в этом полумраке. Моя девочка, которая выросла без отца, глядя на его фото в рамке. 

— Ты почему плачешь? — спросила она, её голос задрожал. Она уже всё поняла по моему лицу. Она привыкла ловить малейшие тени моей боли.

Я вытерла лицо ладонью. Ладонь стала мокрой и холодной.

— Всё в порядке, маленькая. Просто в глаза соринка попала... — сказала я сорванным, словно чужим, голосом.

Дочка подошла, села рядом, прижалась своим острым плечом к моему. Она всегда так делала, когда ей было страшно — искала защиты у меня, у той, кто сама сейчас разваливалась на куски и взяла телефон. Увеличила снимок. Она смотрела на него так долго, что мне стало страшно. В её глазах, таких же карих, как у него, я увидела, как рушится её мир. Последняя крупица веры в то, что папа — герой, который попал в беду.

— Папа? — как бы спросила она, но в голосе её не было и тени сомнения. Словно вот он, смертный приговор моей надежде.

— Да, дочка. 

— Не понимаю, — она рассматривала фото и молчала, а потом тихо проговорила, — Мам, но тут его зовут Сергей. У него... другой ребенок.