Бывшие. Кадры нашей любви

«Я спрячу твой образ, вытерев пыль

Поглубже, подальше

За фотоальбомами, письмами, книгами

За черно-белым пейзажем…»

Flëur «Люди, попавшие в шторм»

Ветер сгибал стволы деревьев так сильно, будто хотел переломить их пополам. Небо серым, тяжёлым полотном нависало над городом.

Я любила такую погоду. Называла её готической. Выходила на пустынную улицу, неторопливо шла к набережной, садилась на парапет и размышляла. А иногда мечтала. Что однажды ты придёшь за мной. Как в сказке. Но это были всего лишь мечты. Я наконец-то научилась ценить себя и больше не позволю играть с моей жизнью. Чего бы это ни стоило. Твои уроки не прошли даром.

«Правда?», - шепчет где-то внутри предательский голос.

Поплотнее укутавшись в тёплый вязаный шарф, усмехнулась, глядя на бушующий залив. Кого я обманываю? Тебе стоит только поманить меня, и я, бросив все, побегу за тобой на край света.

Просто осознание того, что ты никогда этого не сделаешь, пытаюсь заглушить мыслями о том, что это я больше не принадлежу тебе. Что я без тебя живу, а не существую. Иначе становится невыносимо. Это похоже на сумасшествие. Может, просто прошло слишком мало времени... Десять лет... Слишком мало времени, чтобы вычеркнуть твой образ из своей памяти. А хочу ли я вообще это делать?..

Дорогие читатели!

Добро пожаловать в мою новую историю!

Готовы заглянуть в прошлое вместе со мной и узнать, с чего все началось?

Тогда переходим к следующей главе.

И не забудьте поставить звездочку и добавить книгу в библиотеку, чтобы не пропустить продолжение!

Октябрьский вечер обнимает Москву своей меланхоличной прохладой, а я иду по подземному переходу к метро, утопая в своём длинном чёрном пальто. В руках у меня потрепанный томик Бродского с загнутыми уголками страниц и карандашными пометками на полях. Эта книга уже давно стала частью меня, как дневник или талисман.

Спускаюсь по эскалатору в подземное царство московского метро, где в семь вечера царит настоящий ад. Час пик - это отдельная вселенная, где люди превращаются в безликий поток, где каждый квадратный сантиметр пространства борется за своё существование. Воздух густой, пропитанный запахами духов, кофе из автоматов, влажной одежды и тем особенным ароматом метро, который ни с чем не перепутаешь.

На платформе давка невероятная. Люди стоят плотной стеной: офисные работники в строгих костюмах с усталыми лицами, студенты с громоздкими рюкзаками, пожилые женщины с тяжелыми сумками, подростки, залипшие в телефоны. Все куда-то спешат, все раздражены, все мечтают оказаться дома. Я прижимаю книгу к груди и стараюсь найти относительно свободное место у колонны, чтобы хоть на минутку погрузиться в строки Иосифа Александровича.

Открываю страницу наугад, и вот она, магия поэзии: среди этого хаоса вдруг возникает пространство тишины, где есть только я и слова, которые трогают до глубины души. Читаю про осень, про время, про одиночество, и кажется, что автор писал именно про этот момент, про меня, стоящую на платформе в окружении сотен незнакомых людей.

Поезд приходит с грохотом, скрежетом тормозов и характерным свистящим звуком открывающихся дверей. Толпа приходит в движение. Из вагонов начинают выходить пассажиры, а мы, стоящие на платформе, готовимся к штурму. Это всегда напоминает мне какой-то абсурдный спектакль: все толкаются, извиняются, ругаются под нос, но в итоге каким-то чудом все помещаются.

Я медленно двигаюсь к открытым дверям, не отрывая глаз от книги. Это привычка, которая, как говорит мама, до добра не доведёт. Но я не могу иначе. Когда я читаю, весь мир вокруг становится декорацией, а я - главной героиней какой-то другой, более красивой истории.

И тут происходит то, что должно было произойти: кто-то врезается в меня с такой силой, что я теряю равновесие. Книга выскальзывает из рук и летит на грязный пол платформы, страницы разлетаются веером. Я вскрикиваю, но не от боли, а от ужаса за судьбу моего бедного Бродского.

- Простите! Боже, простите, я не смотрел...

Голос мужской, низкий, с легкой хрипотцой. Я поднимаю глаза и встречаюсь взглядом с парнем, который выглядит так, будто сошел с постера артхаусного фильма. Высокий, темные волосы собраны в небрежный хвост, несколько прядей выбились и обрамляют лицо с острыми скулами. Глаза темные, почти черные, и в них явно читается искреннее раскаяние.

- Ничего страшного, - бормочу я, опускаясь на корточки, чтобы собрать страницы.

Он тоже приседает рядом, и мы вместе начинаем собирать мою растерзанную книгу. Его пальцы длинные, изящные, как руки художника или музыканта. Когда он передает мне страницы, наши руки на секунду соприкасаются, и я чувствую странную дрожь.

- Бродский, - говорит он, разглядывая обложку, и в его голосе звучит что-то вроде удивления. - «Часть речи». Потрясающая книга.

Я поднимаю голову и смотрю на него внимательнее. В его взгляде неподдельный интерес, а не вежливость ради приличия. Он действительно знает поэзию.

- Вы читали? - спрашиваю я, вставая и прижимая к груди наскоро собранную книгу.

- Конечно. «Я входил вместо дикого зверя в клетку...», - цитирует он, и я чувствую, как внутри что-то переворачивается. - Это одно из самых сильных стихотворений о времени и памяти.

Люди вокруг нас продолжают толкаться, пытаясь попасть в вагон, но мы стоим, смотря друг на друга, и весь мир сжался до размеров нашего разговора.

- Вы учитесь? - спрашивает он, и я киваю.

- ВГИК, сценарный факультет. А вы?

- Режиссерский, - улыбается он, и эта улыбка преображает его лицо, делает мягче, теплее. - Меня зовут Женя. Евгений Вальтер.

- Инга Ларина, - представляюсь я и чувствую, как щеки предательски розовеют.

Поезд трогается, а мы остаемся на платформе. Следующий придёт через несколько минут, но мне почему-то совсем не хочется спешить.

- Ларина... - задумчиво повторяет он. - Как Татьяна? Вы случайно не пишете письма Онегиным?

Я смеюсь искренне и легко:

- Пишу, но только сценарии. И стихи иногда.

- Стихи? - его глаза загораются. - О чем?

- Обо всем и ни о чем. О дожде на стеклах, о том, как свет падает на старые стены, о людях в метро... - я запинаюсь, понимая, что говорю слишком много, слишком откровенно.

- Это прекрасно, - говорит он серьезно. - Я снимаю короткометражки, и мне всегда не хватает поэтичности, взгляда на обычные вещи под необычным углом.

Подходит следующий поезд, но мы словно не замечаем его. Разговор течет сам собой, легко и естественно, как будто мы знакомы не пять минут, а всю жизнь. Он рассказывает о своих фильмах - чёрно-белых историях об одиночестве в большом городе, а я - о сценариях, которые пишу по ночам, когда весь мир спит и можно быть честной с самой собой.

- Вы знаете Тарковского? - спрашивает он внезапно.

- «Сталкер» - это вообще отдельная вселенная, - отвечаю я, и он интенсивно кивает.

- Именно! Способность превратить простую поездку в Зону в метафизическое путешествие... Вот что такое настоящее кино.

Мы пропускаем еще один поезд, потом еще один. Час пик идет на спад, людей становится меньше, но наш разговор только набирает обороты. Мы говорим о Феллини и Годаре, о том, может ли кино быть поэзией, о том, почему современные фильмы часто лишены души. Он жестикулирует, рассказывая о своих идеях, а я слушаю, завороженная его страстностью, тем, как он умеет говорить о прекрасном.

- Послушайте, - говорит он внезапно, останавливаясь посреди фразы о неореализме. - Это может показаться безумием, но... Не хотите ли вы продолжить разговор где-нибудь еще? Есть одно кафе недалеко отсюда, очень уютное...

Я смотрю на него и понимаю, что хочу. Очень хочу. Но в то же время внутри поднимается паника: я не умею так, легко и просто. Я не умею знакомиться с парнями в метро и идти с ними в кафе. Это не про меня.

- Я... Мне нужно домой, - бормочу я, и вижу, как его лицо слегка темнеет от разочарования.

- Конечно, понимаю, - говорит он быстро. - Простите, если было неуместно...

- Нет, не неуместно! - прерываю я его, и сама удивляюсь собственной решительности. - Просто... Может быть, мы могли бы обменяться контактами? Продолжить разговор как-нибудь потом?

Его лицо снова озаряется улыбкой:

- С удовольствием.

Он достает телефон. Замечаю, что это последняя модель, дорогая, а я лезу в сумку за своим старым аппаратом, который мама купила мне ещё в школе. Мне немного стыдно, но он не подает виду.

- Диктуйте номер, - говорит он, и я, запинаясь, произношу цифры.

Через секунду мой телефон звонит.

- Теперь у вас есть мой номер, - улыбается он. - Женя Вальтер, режиссер и поклонник поэзии.

- Инга Ларина, сценаристка и поклонница Бродского, - отвечаю я, сохраняя контакт.

Мы стоим и смотрим друг на друга, и я чувствую, как что-то важное только что произошло. Какая-то граница пересечена, какая-то дверь открылась. Воздух между нами словно наэлектризован, полон невысказанных слов и возможностей.

- Мне действительно пора, - говорю я наконец, хотя уходить совсем не хочется.

- Конечно. Но я напишу, если позволите?

- Позволяю, - отвечаю тише, чем хотела.

Мы расходимся по разным платформам: он едет в другую сторону. Перед тем как уйти, он оборачивается и машет мне рукой, и я машу в ответ, чувствуя себя героиней французского фильма.

Еду домой и понимаю, что улыбаюсь. Просто так, без причины. А в руках у меня растрепанный Бродский, который внезапно стал еще дороже - ведь именно он стал причиной нашего знакомства.

Вытаскиваю телефон и смотрю на новый контакт: «Женя Вальтер». И вдруг понимаю, что очень жду его сообщения.

Женя пишет мне в тот же вечер. Я лежу в кровати с блокнотом, пытаясь поймать строчки нового стихотворения о встрече в метро, когда телефон вибрирует. Сердце подскакивает к горлу, ведь я уже догадываюсь, от кого это сообщение.

«Добрый вечер, Инга! Думаю о нашем разговоре. А вы случайно не свободны завтра? Есть кафе на Патриарших, называется "Мастер и Маргарита". Кажется, это идеальное место для поэтессы и режиссера. Женя».

Перечитываю сообщение раз пять, прежде чем ответить. Пальцы дрожат от волнения и страха, не понимаю. Пишу, стираю, пишу снова:

«Добрый вечер. Да, свободна. Во сколько?».

Коротко, сухо. Но другого варианта я не нахожу, все остальные кажутся либо слишком восторженными, либо слишком формальными.

«В 18:00? Патриаршие пруды, 10. До встречи».

Засыпаю я плохо. Всю ночь в голове крутятся обрывки нашего разговора, его улыбка, то, как он цитировал Бродского. Утром просыпаюсь с чувством, будто сегодня случится что-то важное.

День тянется невыносимо долго. На лекциях не могу сосредоточиться, в блокноте вместо конспектов рисую какие-то завитушки. Подруга Лена замечает мою рассеянность:

- Инга, ты как будто не здесь. Что случилось?

- Ничего особенного, - отвечаю я уклончиво. - Просто обдумываю новый сценарий.

Ложь выходит удивительно легко, хотя я терпеть не могу врать. Но как объяснить, что встречаюсь с парнем, которого знаю от силы полчаса? Что жду этой встречи так, будто от нее зависит вся моя жизнь?

К пяти вечера я уже дома, мечусь по комнате в поисках подходящего наряда. Примеряю черную водолазку - слишком мрачно. Серое платье - слишком официально. Останавливаюсь на темно-синем свитере и любимых джинсах, накидываю то самое длинное пальто. В зеркале отражается девушка, которая старается выглядеть естественно, но волнение выдают блестящие глаза и легкий румянец.

Приезжаю на Патриаршие за пятнадцать минут до встречи. Октябрьский вечер окрашивает пруды в золотисто-коричневые тона, листья шуршат под ногами, воздух пахнет осенью и предвкушением. Нахожу кафе «Мастер и Маргарита», но не захожу внутрь. Это небольшое, уютное заведение с витражными окнами. Идеальное место для первого свидания. Хотя это ведь не свидание, правда? Просто встреча двух людей, которые любят искусство.

Женя приходит ровно в шесть. Я вижу его издалека - высокий силуэт в темной куртке, та же легкая походка, волосы на этот раз распущены и слегка растрепаны ветром. Подходит ко мне с улыбкой:

- Не замерзли? Я немного опаздываю.

- Нет, все в порядке, - отвечаю я, хотя стою здесь уже пятнадцать минут и успела пересчитать всех уток на пруду.

Внутри кафе царит атмосфера богемного Арбата шестидесятых: столики с клетчатыми скатертями, книжные полки до потолка, портреты Булгакова и фотографии старой Москвы. Женя выбирает столик в углу, у окна, откуда виден пруд.

- Это место особенное, - говорит он, помогая мне снять пальто. - Здесь собирались писатели и режиссеры еще в советское время. Легенда гласит, что за тем столиком, - он кивает в сторону стены, - Рязанов придумал сюжет «Иронии судьбы».

- Правда? - я оглядываюсь с новым интересом. - Тогда нам повезло с местом.

Мы заказываем кофе: он эспрессо, я капучино с корицей. Официантка, пожилая женщина с добрыми глазами, приносит еще и тарелку печенья «от заведения».

Первые минуты проходят в легкой неловкости. В метро было проще. Там была стихия, движение, мы оба были не в своей тарелке. Здесь же, в тишине кафе, каждое слово приобретает особенный вес.

- Расскажите о своих стихах, - говорит Женя, размешивая сахар в кофе. - Вчера вы только вскользь упомянули.

Я краснею:

- Они не очень хорошие. Так, графомания.

- Сомневаюсь. Люди, которые читают Бродского в метро, не пишут графоманию.

- Откуда такая уверенность?

- Интуиция режиссера, - он улыбается. - Мы умеем видеть настоящее. А еще у вас особенный взгляд. Вы смотрите на мир как поэт.

- То есть как?

- Как будто ищете скрытые смыслы в обычных вещах.

Я молчу, не зная, что ответить. Никто никогда не говорил мне таких слов. Никто не видел во мне поэта.

- Можно послушать что-нибудь из вашего творчества? - спрашивает он тихо.

- Сейчас? Здесь?

- А почему нет?

Достаю из сумки потрепанный блокнот, листаю страницы. Руки дрожат. Нахожу стихотворение, которое написала позавчера.

- Это совсем короткое, - предупреждаю я.

- Самое лучшее обычно короткое.

Читаю, почти шепотом, боясь поднять глаза:

«Октябрь рассыпал по асфальту

Монеты желтых листьев.

Город считает убытки лета,

А я считаю шаги

От остановки до дома,

От одиночества до одиночества.

В лужах дрожат фонари,

как слезы на щеках города.

А я иду домой

с привкусом осени во рту

и знаю:

что-то навсегда

закончится сегодня».

Тишина. Женя смотрит на меня так внимательно, что хочется спрятаться.

- Инга, - говорит он наконец, - это потрясающе.

- Не преувеличивайте...

- Я не преувеличиваю. Вы слышите? «Привкус осени во рту» - это же чистая синестезия. А образ фонарей как слез города... Черт, да вы настоящий поэт.

Щеки горят от смущения и радости. Никто никогда не анализировал мои стихи, не говорил таких слов.

- А теперь ваша очередь, - говорю я. - Расскажите о фильмах.

И он рассказывает. Оказывается, снимает уже два года короткометражки о современной Москве, о людях, которые ищут себя в мегаполисе. Последняя его работа о девушке, которая каждый день ездит в метро и придумывает истории о пассажирах.

- Это же почти как я! - смеюсь. - Я тоже часто фантазирую о незнакомых людях.

- Вот видите? Я же говорил - мы родственные души.

Родственные души. Фраза повисает в воздухе, и мы оба будто осознаем ее значение. Женя слегка краснеет, я отвожу глаза к окну.

За окном уже темнеет, фонари отражаются в темной воде пруда. Мы сидим здесь уже два часа, но время летит незаметно. Разговор течет легко, естественно - от кино к литературе, от творчества к жизни, от серьезного к смешному.

- А вы знаете, что ваша фамилия особенная? - спрашивает Женя внезапно.

- В каком смысле?

- Ларина - это же не только Татьяна из «Онегина». Это еще и от слова «лары» - домашние боги в римской мифологии. Покровители дома, семьи. Может, поэтому вы так тонко чувствуете душу мест, людей?

Я смотрю на него с удивлением:

- Откуда вы знаете такие вещи?

- Увлекаюсь этимологией. Имена и фамилии многое говорят о человеке. Инга, например, - скандинавское имя, означает «охраняемая Ингом». Инг - это древний бог плодородия и мира.

- Получается, я богиня плодородия? - смеюсь я.

- Духовного плодородия, - серьезно отвечает он. - Вы же создаете красоту из слов.

Опять эта серьезность, этот внимательный взгляд. Я не привыкла к тому, что меня так видят, так слышат. Обычно люди общаются со мной как с милой, но немного странной девочкой. А он говорит со мной как с равной, как с творцом.

- А что означает Евгений? - спрашиваю я, чтобы сменить тему.

- «Благородный», - он усмехается. - Не знаю, подходит ли мне.

- Почему не подходит?

- Ну я же из обеспеченной семьи, у меня есть связи, возможности. Многие считают, что мне все достается легко.

- И достается?

Он задумывается:

- Возможности - да. А вот понимание, настоящее общение... - он смотрит на меня, - это нет. Знаете, как сложно найти человека, с которым можно говорить не о тусовках и связях, а о Тарковском и Бродском?

- Представляю, - киваю я. - У меня похожая проблема, только с другой стороны. Меня считают слишком серьезной, слишком погруженной в себя.

- А вы погружены?

- Наверное, да. Мне комфортнее в мире книг и стихов, чем в мире людей.

- И как же я туда попал? - спрашивает он тихо.

Вопрос повисает в воздухе. Я смотрю в его темные глаза и не знаю, что ответить. Как объяснить, что с ним все по-другому? Что с ним я не чувствую себя странной или неуместной? Что впервые за долгое время мне хочется говорить, делиться, открываться?

- Не знаю, - отвечаю я честно. - Может, потому что вы тоже немного не от мира сего?

- В каком смысле?

- Ну, обычные двадцатилетние парни не цитируют Бродского в метро и не рассуждают об этимологии имен.

Он смеется:

- Точно. Но знаете что? Мне нравится быть не от мира сего, особенно если этот мир мы можем делить на двоих.

Я чувствую, как краснею, и прячу лицо за чашкой капучино.

- Хотите еще кофе? - спрашивает он, заметив мое смущение.

- Да, пожалуй.

Он машет официантке, и та подходит с теплой улыбкой:

- Как дела, молодые люди? Понравилось?

- Очень, - отвечаем мы хором и смеемся.

- Видно, что подходите друг другу, - говорит женщина, убирая пустые чашки. - Редко встретишь молодежь, которая так увлеченно беседует. Обычно все в телефонах сидят.

Когда она уходит, мы сидим в приятном молчании. За окном совсем стемнело, в кафе зажгли свечи на столах. Мягкий свет делает лицо Жени еще более выразительным, подчеркивает линию скул, глубину глаз.

- Можно вопрос? - говорит он внезапно.

- Конечно.

- Вчера в метро... когда я в вас врезался... у меня было странное ощущение, что это должно было произойти. Как будто вся эта ситуация была предопределена. Вы такое чувствовали?

Я откладываю ложечку и задумываюсь. Да, было что-то похожее, словно ощущение неизбежности, правильности происходящего.

- Знаете, - говорю я медленно, - я вообще не верю в случайности. Особенно когда они связаны с книгами. Бродский упал именно к вашим ногам - разве это не знак?

- Значит, мы оба немного мистики, - улыбается он. - Это добавляет нам очков совместимости.

- Мы что, проходим какой-то тест? - смеюсь я.

- А разве нет? Любое знакомство - это тест. Вопрос только в том, хотим ли мы его пройти.

Опять эта серьезность. Женя умеет так легко переходить от шуток к глубоким разговорам, что я не успеваю за сменой настроения.

- И как пока результаты? - спрашиваю я, пытаясь сохранить легкий тон.

- У меня? Отлично. А у вас?

Я молчу несколько секунд, собираясь с мыслями. Патологическая честность не дает соврать или увильнуть от ответа.

- Вы знаете, - говорю я наконец, - я не умею играть в игры. Не умею кокетничать или строить из себя загадочную. Поэтому скажу прямо: мне с вами интересно. Очень интересно. И это меня пугает.

- Пугает? Почему?

- Потому что я привыкла к одиночеству. Привыкла, что меня никто особенно не понимает. А тут вдруг... - я делаю паузу, ищу слова. - Тут вдруг появляется человек, который цитирует тех же поэтов, думает о тех же вещах. Это слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Женя протягивает руку через стол и накрывает мою ладонь. Его пальцы теплые, чуть шероховатые.

- Инга, - говорит он тихо, - а что если это и есть правда? Что если нам просто повезло друг с другом встретиться?

Я смотрю на наши соединенные руки и чувствую, как что-то меняется внутри. Какая-то стена, которую я годами строила вокруг себя, дает трещину.

- Тогда... - начинаю я и запинаюсь.

- Тогда что?

- Тогда я не знаю, что делать дальше. У меня нет опыта в таких вещах.

- В каких вещах?

- Ну... - я чувствую, как лицо наливается краской, - в отношениях. Во всем этом. Я всегда была сама по себе.

Женя молчит, не убирает руку. В его глазах читается понимание, и это почему-то успокаивает.

- Знаете что? - говорит он наконец. - Давайте не будем ничего планировать. Просто будем узнавать друг друга. Без обязательств, без ожиданий. Просто два человека, которым интересно вместе.

- Это возможно?

- Почему нет? Мы же творческие люди, должны уметь импровизировать.

Я улыбаюсь. Импровизация - это то, чего я всегда боялась. Но с ним почему-то кажется, что можно попробовать.

- Хорошо, - говорю я. - Попробуем.

- Тогда первый шаг: давайте перейдем на «ты». Все-таки мы коллеги по цеху.

- Коллеги?

- Ну да. Ты - сценарист, я - режиссер. Нам суждено сотрудничать.

- Хорошо... Женя, - произношу я его имя и чувствую, как оно ложится на язык. Легко, естественно.

- Инга, - повторяет он мое имя, и от того, как он его произносит - мягко, с каким-то особенным теплом - у меня по спине пробегают мурашки.

Официантка приносит новый кофе, и мы отпускаем руки. Смотрим друг на друга и понимаем: граница пройдена.

- Знаешь, - говорит Женя, - у меня есть одна идея.

- Какая?

- Я снимаю документальный фильм о молодых поэтах Москвы. Может, ты согласишься принять участие?

Я чуть не давлюсь кофе:

- Что? Нет, нет, я не для камеры. Я же стесняюсь, заикаюсь...

- Ерунда. У тебя прекрасный голос, выразительные глаза. И потом, это будет не студийная съемка, а живое интервью. Ты просто будешь рассказывать о поэзии, читать стихи.

- Не знаю... Это же страшно.

- А ты попробуй. Я обещаю, что если тебе не понравится, мы сразу остановимся.

Я молчу, размышляя. С одной стороны, идея участвовать в фильме кажется безумной. С другой стороны, это же возможность поделиться тем, что мне дорого. И потом, делать это с Женей не так страшно.

- Хорошо, - говорю я неожиданно для себя. - Попробуем.

- Серьезно? - его глаза загораются.

- Серьезно. Но с условием: если я буду выглядеть глупо, ты обещаешь все удалить.

- Обещаю. Хотя уверен, что ты будешь прекрасна.

Опять эта легкость, с которой он говорит комплименты. Я не привыкла к такому и каждый раз смущаюсь.

- Когда ты хочешь снимать?

- А завтра можешь? После института? Я знаю отличное место. Старый двор на Арбате, там особенная атмосфера.

Завтра. Значит, мы увидимся завтра. Сердце радостно подпрыгивает.

- Могу, - киваю я. - А что мне надеть? Как подготовиться?

- Ничего особенного. Будь собой. И захвати блокнот со стихами.

Мы допиваем кофе, и я понимаю, что не хочу расставаться. За эти несколько часов я словно ожила, почувствовала себя настоящей. Рядом с Женей я не странная мечтательная девочка, а поэт, творец, интересный собеседник.

- Проводить тебя? - спрашивает он, когда мы выходим из кафе.

- Не нужно, я на метро доберусь.

- Тогда до завтра.

Мы стоим на тротуаре, и неловкость снова повисает в воздухе. Как прощаться? Пожать руку? Обняться? Я не знаю правил этой игры.

Женя решает за меня. Он наклоняется и целует в щеку. Быстро, по-дружески, но мою щеку жжет еще долго после того, как он исчезает в толпе.

Еду домой в метро и смотрю на свое отражение в темном окне. Девушка в стекле улыбается - счастливо, растерянно, влюбленно. Да, влюбленно. Можно не обманывать себя.

Поднимаюсь по лестнице старого дома в центре. Я месяц искала эту квартиру, объездила весь город, пока не нашла именно то, что нужно. Однокомнатная, на четвертом этаже, с огромными окнами, выходящими во двор-колодец. Хозяйка сдавала неохотно. Испугалась, когда узнала, что я поэт. «А вы не будете здесь всяких богемных вечеринок устраивать?» - несколько раз спросила она меня. Я заверила, что богема - это не про меня, я тихая и аккуратная.

И правда, квартира стала моим убежищем. Высокие потолки, паркет, который скрипит в одном месте у окна, старые батареи, которые зимой поют свои песни. В комнате мой письменный стол у окна, заваленный рукописями, стеллаж с книгами и кровать. На стенах - репродукции, которые я покупала на книжных развалах, и моя единственная дорогая покупка - акварель молодого художника с Арбата.

Кухня крошечная, но уютная. Я нашла в антикварной лавке чайник в горошек и расставила на подоконнике банки с травами. Получилось очень по-домашнему, хотя дом этот не мой.

Когда я только въехала, квартира казалась огромной и пустой. Теперь она обжита, пропитана запахом кофе и старых книг, согрета моими привычками и мечтами. Здесь хорошо думается, здесь рождаются стихи.

Захожу в прихожую, и тут же звонит мама из Петербурга:

- Детка, как дела? Что-то голос у тебя какой-то веселый.

- Все хорошо, мам. Просто хорошее настроение.

- Случилось что-то?

- Нет, ничего особенного. Просто хороший день был.

После разговора сижу за столом и пытаюсь писать. Но вместо стихов на бумаге появляется его имя, выведенное разными почерками. "Женя", "Евгений", "Е.В.". Как школьница, честное слово.

Ложусь спать поздно, но засыпаю быстро. И снится мне осенний двор, камера, и я читаю стихи, а он смотрит на меня так, как будто я - самое удивительное, что есть в этом мире.

Просыпаюсь с улыбкой и пониманием: что-то началось. Что-то важное, настоящее, пугающее и прекрасное одновременно. И я готова узнать, куда это меня приведет.

Утром я просыпаюсь раньше будильника с каким-то странным ощущением, будто мир стал ярче, а воздух слаще. Только потом вспоминаю: сегодня съемка. Сегодня я увижу Женю.

Стою перед открытым шкафом и понимаю, что понятия не имею, что надеть для съемок документального фильма. В конце концов выбираю то, в чем чувствую себя собой - темно-серое платье-свитер, высокие сапоги и свое любимое винтажное пальто. Волосы оставляю распущенными.

В институте весь день не могу сосредоточиться. На семинаре по сценарному мастерству преподаватель разбирает диалоги, а я думаю о том, что буду говорить в кадре. На лекции по истории кино обсуждают неореализм, а я представляю, как буду читать стихи перед камерой.

- Ларина, вы с нами? - окликает меня преподаватель.

- Да, конечно, - краснею я, возвращаясь в реальность.

- Тогда скажите, в чем особенность операторской работы Феллини?

Каким-то чудом выкручиваюсь, отвечаю про субъективную камеру и поэтичность планов. Но мысли все равно где-то далеко.

После пар выхожу из института и сразу же вижу его. Женя стоит у входа с камерой на плече и треногой в руках, разговаривает с каким-то парнем. Увидев меня, улыбается той особенной улыбкой, от которой у меня подкашиваются ноги.

- Готова стать звездой? - спрашивает он, подходя ко мне.

- Готова сбежать, - отвечаю я честно.

- Поздно. Оборудование уже настроено, оператор ждет. Знакомься - это Сережа, мой друг и правая рука.

Парень машет мне рукой:

- Привет! Женька о тебе уже все уши прожужжал.

- Сережа! - одергивает его Женя, и я с интересом отмечаю, как он слегка краснеет.

- Что именно он говорил? - спрашиваю я, чувствуя, как играю в какую-то новую для себя игру.

- Что ты гениальный поэт и что...

- Сереж, может, поедем? - прерывает его Женя. - Света на улице осталось часа два максимум.

Едем на старый Арбат в Сережиной машине. Я сижу на заднем сиденье, слушаю, как они обсуждают технические детали съемки, и пытаюсь унять дрожь в руках. Блокнот со стихами лежит у меня на коленях как талисман.

- Волнуешься? - спрашивает Женя, повернувшись ко мне.

- Ужасно.

- Это нормально. Все волнуются перед камерой. Главное, забыть о ней и просто разговаривать со мной.

- Легко сказать.

- А ты представь, что мы снова в том кафе. Только вместо капучино у тебя в руках блокнот.

Машина останавливается возле старинного дома на Арбате. Женя ведет нас через арку во двор, и я замираю от восторга. Это не двор - это декорация к фильму о старой Москве. Мощеная брусчатка, кованые фонари, желтые листья кленов, засыпавшие скамейки. В углу двора - старинный особняк с облупившейся лепниной, и даже облупленность эта кажется нарочитой, художественной.

- Здесь жил когда-то известный издатель, - рассказывает Женя, пока Сережа устанавливает камеру. - В начале века тут собирались поэты. Говорят, бывал даже Блок.

- Правда?

- Не знаю, - смеется он. - Но красивая легенда, согласись.

Сережа машет нам рукой:

- Готово! Можно начинать.

И вот я стою перед камерой, держу в руках блокнот и понимаю, что забыла, как дышать. Объектив смотрит на меня немигающим глазом, красная лампочка горит.

- Инга, - говорит Женя мягко, - посмотри на меня, а не на камеру.

Перевожу взгляд на него. Он стоит рядом с Сережей, и в его глазах такая поддержка, такое тепло, что дыхание постепенно выравнивается.

- Расскажи, как ты начала писать стихи, - просит он.

- Я... - голос дрожит. - Я не помню, когда начала. Кажется, всегда писала. В детстве складывала рифмы про кота, потом про дождь, потом... Ну а потом поняла, что это не игра, а необходимость.

- Необходимость?

- Ну да. Как дышать. Если долго не пишу, начинаю задыхаться от невысказанности.

Женя кивает, и я вижу, что он понимает. Это придает смелости.

- А что для тебя поэзия? - спрашивает он.

- Поэзия - это... - я задумываюсь, ищу слова. - Это способ поймать мгновение и сделать его вечным. Это попытка сказать то, для чего обычные слова слишком грубы. Это...

Останавливаюсь, боясь показаться пафосной.

- Продолжай, - подбадривает Женя.

- Это единственный язык, на котором можно разговаривать с одиночеством.

Тишина во дворе становится почти осязаемой.

- Прочитай что-нибудь, - просит Женя тихо.

Открываю блокнот, листаю страницы. Вчерашнее стихотворение про осень кажется слишком личным. Нахожу другое. Про этот город, про то, как Москва умеет быть жестокой и нежной одновременно.

- Это называется "Московские дворы", - говорю я и начинаю читать:

"В московских дворах живут привидения -

не страшные, а грустные.

Они помнят, как здесь

танцевали на выпускных,

целовались первый раз,

прощались навсегда.

Привидения сидят на скамейках

и листают прошлое,

как старые фотографии.

А мы проходим мимо,

торопимся в будущее

и не замечаем,

что когда-нибудь

и мы станем привидениями

в чьих-то дворах".

Заканчиваю читать и поднимаю глаза. Женя смотрит на меня так, будто видит впервые. В его взгляде восхищение и удивление.

- Это потрясающе, - говорит он. - Совершенно потрясающе.

- Да ладно, - смущаюсь я.

- Нет, серьезно. У тебя особенный дар: ты видишь душу города. А теперь прочитай еще что-нибудь, только более личное.

Листаю блокнот дальше. Нахожу стихотворение, которое писала несколько дней назад, еще до нашей встречи. Теперь оно кажется пророческим:

"Я всегда думала,

что одиночество - это диагноз.

Неизлечимый, хронический,

как близорукость или плоскостопие.

Ходила к докторам-друзьям,

глотала пилюли-вечеринки,

мазалась мазью общения,

но ничего не помогало.

А оказалось,

одиночество - это не болезнь.

Это просто ожидание.

Кого-то, кто будет говорить

на том же языке,

что и ты".

Тишина после стихотворения длится так долго, что я начинаю волноваться. Смотрю Женю. Он стоит неподвижно, и в его глазах что-то очень серьезное.

- Стоп, - говорит он наконец Сереже. - Достаточно на сегодня.

- Как стоп? - удивляется тот. - Мы же только начали.

- Стоп, - повторяет Женя твердо. - Инга, подойди ко мне.

Я подхожу, и он берет меня за руки. Его ладони теплые, немного дрожат.

- Откуда у тебя это стихотворение? - спрашивает он тихо.

- Написала на днях. А что?

- Ты понимаешь, о чем оно?

- Нууу... Об одиночестве. О том, как ждешь понимания.

- Инга, - он делает паузу, - а что если ожидание закончилось?

Воздух между нами вдруг становится густым, наэлектризованным. Я смотрю в его глаза и понимаю, что мы говорим не о стихах.

- Я... не знаю, - неуверенно шепчу я.

- А я знаю, - говорит он и наклоняется ко мне.

Поцелуй получается совсем не таким, как в книгах или фильмах. Не страстным, не драматичным. Он нежный, осторожный, вопросительный. Как будто Женя спрашивает разрешения, а я отвечаю согласием.

- Эм, ребят, - раздается голос Сережи, - может, я пойду оборудование в машину отнесу?

Мы отстраняемся друг от друга, и я чувствую, как лицо вспыхивает от смущения.

- Да, Сереж, спасибо, - говорит Женя, не сводя с меня глаз. - Мы скоро подойдем.

Сережа исчезает, а мы остаемся одни во дворе, где, возможно, когда-то бывал Блок и где сейчас происходит что-то очень важное.

- Не жалеешь? - спрашивает Женя.

- О чем?

- О том, что согласилась на съемку. О том, что пришла сюда.

Я думаю несколько секунд.

- Не жалею, - говорю я. - А ты?

- О чем мне жалеть?

- О том, что связался со странной поэтессой.

- Инга, - он берет мое лицо в ладони, - ты не странная. Ты настоящая. А это в наше время большая редкость.

- Может, покажешь мне свои любимые места в Москве? - спрашиваю я вдруг. - Те, что не для всех?

Его глаза загораются:

- Серьезно? У тебя есть время?

- Вся жизнь впереди.

- Тогда пошли. Только предупреждаю - это будет долгая прогулка.

- А я и не тороплюсь никуда.

Мы идем к машине, где ждет Сережа, и я понимаю, что этот день стал переломным. Что-то кончилось - время ожидания, одиночества, жизни в придуманном мире. И что-то началось - что именно, пока неясно, но от этой неопределенности кружится голова.

- Сереж, - говорит Женя, подходя к машине, - ты нас можешь на Патриарших высадить?

- Конечно. А оборудование?

- Увезешь домой. Мы сегодня закончили со съемками.

В машине я сижу рядом с Женей, и наши руки как-то сами собой находят друг друга. Его пальцы переплетаются с моими, и это кажется самым естественным жестом в мире.

- А что мы будем делать на Патриарших? - спрашиваю я.

- Увидишь. Там одно место особенное есть. Особенно в это время суток.

Машина петляет по вечерним московским улицам, фонари уже зажглись, но темнота еще не полная. Такое особенное время, когда день превращается в вечер, а обычное в волшебное.

Вот и Патриаршие пруды. Сережа высаживает нас у входа в сквер.

- Удачи, - говорит он с хитрой улыбкой и уезжает, оставляя нас одних.

Женя берет меня за руку, и мы идем в сквер. Народу мало, видимо, все уже разошлись по домам, а те, кто остался, торопятся покинуть парк до полной темноты. Но Женя ведет меня не к пруду, как я ожидала, а в противоположную сторону.

- Куда мы идем? - спрашиваю я.

- К месту, где Булгаков встретил дьявола, - отвечает он с такой серьезностью, что я не сразу понимаю, шутит он или нет.

- Женя, это же выдумка.

- А ты уверена? - Он останавливается и поворачивается ко мне. - Вообще-то я хочу показать тебе скамейку, на которой Берлиоз и Бездомный беседовали с Воландом. Не ту, туристическую, а настоящую.

- Настоящую? - В голосе сквозит недоверие.

- Настоящую. Та, что с памятником - для обывателей. А есть еще одна, совсем неприметная, в глубине сквера. Булгаков сам мне показывал.

- Женя, Булгаков умер за двадцать лет до твоего рождения.

- Ну хорошо, хорошо, - смеется он. - Просто место особенное. Увидишь.

Мы углубляемся в сквер. Фонари здесь горят тусклее, деревья смыкаются над дорожкой, и действительно становится как-то таинственно. Женя ведет меня по боковой тропинке, почти заросшей, и вдруг останавливается:

- Вот.

Передо мной обычная старая скамейка, облезлая, потертая. Но стоит она в очень красивом месте, в небольшой ложбинке, окруженной старыми липами. Отсюда пруд не виден, но слышно, как тихо плещется вода. И главное, отсюда не слышен городской шум. Кажется, что мы попали в какой-то заповедный уголок старой Москвы.

- Садись, - говорит Женя.

Сидим молча. Я смотрю на него украдкой.

- Расскажи, как ты нашел это место, - прошу я.

- Случайно. Года два назад бродил тут один, думал над сценарием. Нашел эту скамейку, сел, и вдруг все как-то сложилось в голове. С тех пор прихожу сюда, когда нужно подумать о чем-то важном.

- А сейчас? О чем думаешь?

Он поворачивается ко мне:

- О том, что жизнь штука непредсказуемая. Еще неделю назад я был уверен, что знаю, чего хочу. Закончить институт, снять несколько фильмов, завоевать признание... А сегодня сижу на скамейке с девушкой, которая читает Бродского в метро, и понимаю, что все мои планы - полная ерунда.

- Почему ерунда?

- Потому что в них не было тебя.

Я чувствую, как внутри все переворачивается. Это слишком красиво, чтобы быть правдой. Слишком идеально. И в то же время я верю каждому его слову.

- Женя, мы знакомы два дня.

- И что? Разве есть какая-то норма? Три дня, неделя, месяц?

- Есть здравый смысл.

- К черту здравый смысл, - говорит он и встает. - Пошли, покажу тебе еще одно место.

Мы выходим из сквера и идем по Малой Бронной. Женя шагает быстро, увлеченно рассказывает:

- Знаешь, в чем проблема нашего поколения? Мы слишком много думаем. Анализируем, взвешиваем, сомневаемся. А наши деды в восемнадцать шли в бой и не мучили себя вопросами, правильно это или нет. Наши родители в двадцать женились, рожали детей и строили коммунизм. А мы все боимся ошибиться.

- Может, это и правильно - бояться?

- Инга, - он останавливается посреди тротуара, - а что если мы ошибемся, не если что-то сделаем, а если что-то НЕ сделаем?

Я не успеваю ответить, потому что он снова берет меня за руку, и мы сворачиваем в какой-то переулок.

- Куда теперь?

- В самое романтическое место Москвы. Которое почему-то никто не знает.

Переулок узкий, застроенный старыми домами. Фонари едва освещают дорогу, и я начинаю немного волноваться. Но Женя идет уверенно.

- Вот, - говорит он, останавливаясь возле невзрачной арки между домами.

- Что это?

- Сейчас увидишь.

Мы проходим арку и попадаем... в сказку. Передо мной крошечный дворик, больше похожий на большую комнату под открытым небом. Стены старых домов образуют почти правильный квадрат, а в центре растет огромная старая яблоня. Земля под ней усыпана опавшими листьями, золотыми и красными.

- Боже мой, - шепчу я. - Как красиво!

- Правда? А теперь посмотри наверх.

Поднимаю голову и ахаю. Дворик настолько маленький и так окружен домами, что кусочек неба над ним кажется идеально круглым. И в этом круге - звезды. В Москве, где звезд почти не видно из-за подсветки, здесь они сияют, как в деревне.

- Как ты нашел это место?

- Заблудился год назад. Зашел в арку и обнаружил этот дворик. Хотел уйти, но тут в одном из окон кто-то включил радиоприемник, зазвучала музыка, и я остался. Простоял здесь минут сорок, слушал и смотрел на звезды.

Мы садимся прямо на землю, прислонившись спинами к стволу яблони. Женя снимает свою куртку и подстилает мне.

- Не простудишься?

- Не простужусь. Зато ты не замерзнешь.

Сидим и смотрим на звезды. В какой-то момент Женя начинает тихо говорить:

- Знаешь, чего я больше всего боюсь? Что вся эта красота - театр, архитектура, литература, кино - исчезнет. Что люди перестанут это ценить, перестанут понимать. Что через двадцать лет никому не нужен будет Бродский, которого ты читаешь в метро.

- Не исчезнет, - говорю я. - Не может исчезнуть. Всегда будут люди, которые чувствуют красоту.

- Откуда такая уверенность?

- Потому что мы есть. Ты и я. И если есть мы, значит, есть и другие.

Он поворачивается ко мне:

- Вот за это я тебя и... - он не договаривает.

- Что? - спрашиваю я, хотя сердце уже колотится.

- За это я тебя и полюбил, - говорит он просто.

Мир вокруг замирает. Даже ветер перестает шуметь в листьях яблони.

- Женя...

- Не надо ничего говорить. Просто знай. Я не верил в любовь с первого взгляда, считал это глупым романтическим штампом. А теперь понимаю: она действительно существует. Только происходит не с первого взгляда, а с первого слова. С первого услышанного стихотворения. С первого понимания, что встретил родственную душу.

Я молчу, потому что не знаю, что сказать. Внутри радость, страх, недоверие, надежда.

- Ты не обязана отвечать тем же, - продолжает он. - Просто позволь мне быть рядом с тобой. Позволь показать тебе еще сто таких мест, поделиться своими фильмами и снять историю по твоим сценариям.

- Женя, - говорю я наконец, - а что если это просто... Ну не знаю, эмоциональный всплеск? Романтическая обстановка, звезды, твои красивые слова?

- А что если нет? - Он берет мою руку. - Что если это то самое настоящее, которое мы оба ищем в своем творчестве?

Я смотрю в его глаза и вижу там не только влюбленность, но и что-то более глубокое. Понимание. Признание. Как будто он действительно видит меня - не красивую картинку, а меня настоящую, со всеми странностями и противоречиями.

- Покажешь еще какое-нибудь место? - спрашиваю я вместо ответа.

- Покажу. Но сначала... - Он наклоняется и целует меня снова. На этот раз поцелуй получается другим. Не вопросительным, а утверждающим. И я понимаю, что отвечаю ему с той же уверенностью.

Когда мы отстраняемся друг от друга, из окна одного из домов доносится тихая мелодия. Кто-то играет на пианино старый романс.

- Это словно специально, - смеюсь я. - Такое не может быть случайностью.

- В Москве все возможно, - говорит Женя. - Особенно в такие вечера, как сегодня.

Мы поднимаемся, отряхиваем одежду и выходим из волшебного дворика на улицу.

- Следующее место далеко? - спрашиваю я.

- Не очень. Дойдем пешком. Только предупреждаю - оно совсем не похоже на предыдущие.

- В каком смысле?

- Увидишь.

Мы идем по пустым московским переулкам, и я чувствую себя героиней старого фильма. Или старой книги. Романтичность ситуации кажется почти нереальной, но в то же время все происходящее очень живое, настоящее.

- Женя, а твои родители не волнуются, что ты до сих пор не дома?

- Нет, они привыкли, что я поздно прихожу. А твои родители?

- У меня только мама. Она в Петербурге. И тоже привыкла к моему режиму.

- Значит, мы свободны, - говорит он и сжимает мою руку.

Евгений

Я смотрю на Ингу, которая идет рядом со мной по ночной Москве.

Она не такая, как все остальные. Совсем не такая. Когда другие девушки говорят о кино, они обсуждают актеров и сплетни. Инга же видит в каждом фильме философию, поэзию, отражение человеческой души. Когда я показал ей свои режиссерские наброски, она не сказала дежурное "как интересно", а задала такие вопросы, которые заставили меня по-новому взглянуть на собственные идеи.

И эти ее стихи... Боже, как она пишет! Каждая строчка - это не просто слова, а целый мир. Мир, в котором я хочу жить, который хочу снимать, который хочу показывать людям. Когда она читала про московские дворы и привидения, у меня по коже побежали мурашки. Она видит город так же, как вижу его я. Она чувствует то же одиночество среди толпы, ту же тоску по настоящему среди фальши.

- Куда мы идем? - спрашивает она, и в ее голосе нет ни капли недоверия. Она просто идет за мной, потому что доверяет. Когда в последний раз кто-то доверял мне так безоговорочно?

- К месту, которое покажет тебя мне с другой стороны, - отвечаю я загадочно.

Мы сворачиваем на Тверскую, потом на Камергерский переулок. Народу почти нет, только редкие прохожие торопятся по своим делам. Инга идет рядом, и ее длинное черное пальто развевается на ветру. В тусклом свете фонарей она кажется героиней старого французского фильма - утонченной, загадочной, немного не от мира сего.

Мы останавливаемся возле ничем не примечательного подъезда. Инга смотрит на меня вопросительно, и я чувствую, как внутри поднимается волнение. Сейчас я покажу ей место, которое не показывал еще никому. Даже Сережа не знает о нем.

- Это дом моей бабушки, - говорю я, доставая ключи.

- И ты хочешь...

- Хочу показать тебе крышу. Там особенное место.

Поднимаемся медленно, игнорируя лифт, на седьмом этаже открываю техническую дверь, ведущую на чердак. Инга поначалу смотрит с опаской: там темно, пахнет пылью и старым деревом.

- Осторожно, здесь балки низкие, - предупреждаю я, включая фонарик.

Проходим через чердак к еще одной двери. Ее я нашел сам, год назад, когда понял, что задыхаюсь от городской суеты, от людей, от необходимости постоянно кому-то что-то доказывать.

- А теперь закрой глаза, - прошу я.

- Женя...

- Пожалуйста. Доверься мне.

Она закрывает глаза, и я осторожно веду ее за руку. Открываю дверь на крышу, и нас обдает прохладным октябрьским воздухом.

- Теперь можешь открыть.

Инга открывает глаза и замирает. Передо мной весь ночной город: огни, улицы, далекие окна квартир, где люди живут своими жизнями. Но самое главное не это. Самое главное то, что в углу крыши, за трубой под навесом я устроил себе маленькое убежище. Старое кресло, которое вытащил с чердака и отреставрировал. Небольшой столик. Полка с книгами в водонепроницаемом ящике.

- Боже мой, - шепчет Инга. - Это твое...

- Убежище. Место, где я думаю, читаю, пишу. Откуда я смотрю на город и понимаю, какие истории хочу рассказать.

Она медленно подходит к краю крыши, опирается на парапет. Ветер треплет ее волосы, и в свете городских огней она выглядит совершенно нереально. Как будто сошла с экрана черно-белого фильма.

- Как красиво, - говорит она тихо. - И как одиноко.

- Да. Одиноко, - соглашаюсь я. - Я поднимался сюда, когда мне казалось, что никто меня не понимает. Когда все вокруг говорили о карьере, деньгах, связях, а я хотел говорить о смысле, о красоте, о том, зачем мы вообще живем.

Инга поворачивается ко мне:

- И что ты чувствовал?

- Чувствовал, что я не такой, как все. Что со мной что-то не так. Все мои однокурсники знали, чего хотят: снять коммерческий фильм, заработать денег, стать знаменитыми. А я сидел здесь и мечтал снимать кино, которое будет задавать вопросы, а не давать готовые ответы. Кино, которое заставит людей думать, чувствовать, меняться.

- А теперь?

Я подхожу к ней, беру за руки:

- А теперь я понимаю, что со мной все в порядке. Потому что я встретил тебя. И ты такая же. Ты тоже не хочешь писать то, что модно. Ты пишешь то, что чувствуешь. То, что важно.

Инга смотрит на меня, и в ее глазах отражаются городские огни:

- Знаешь, всю жизнь я думала, что я странная. В школе - потому что читала стихи вместо глянцевых журналов. В институте - потому что меня больше интересует внутренний мир героев, чем сюжетные повороты. Все говорили: "Инга, ты слишком серьезная, слишком сложная, слишком..." - она ищет слова.

- Слишком настоящая, - подсказываю я.

- Да! Слишком настоящая для этого мира. А здесь, на твоей крыше, рядом с тобой я впервые чувствую себя не странной, а особенной.

Что-то переворачивается у меня в груди. Я притягиваю ее к себе, и мы стоим на краю крыши, обнявшись, а внизу шумит и сверкает огнями наша Москва.

- Инга, - говорю я на ухо, - хочешь, мы будем создавать красоту вместе? Ты будешь писать сценарии, я буду их снимать. Мы расскажем миру те истории, которые никто больше не рассказывает.

Она отстраняется, смотрит мне в глаза:

- Серьезно?

- Абсолютно серьезно. У меня уже есть идеи, а теперь, когда я прочитал твои стихи, я вижу, как это может работать. Твоя поэтичность плюс мой визуальный язык. Мы снимем фильмы, которые будут как стихи - глубокие, честные, настоящие.

- А что скажут в институте? Преподаватели любят более коммерческие проекты.

- А плевать мне на преподавателей! - вырывается у меня. - Прости, но это правда. Мне надоело подстраиваться под чужие представления о том, каким должно быть кино. Хочу снимать так, как чувствую.

Инга улыбается, и эта улыбка стоит всех одобрений всех преподавателей мира:

- Тогда да. Давай попробуем.

Я беру ее за руку и веду к своему креслу:

- Садись. Хочу прочитать тебе отрывок из сценария, который пишу. Теперь я понимаю, чего в нем не хватало.

- Чего же?

- Тебя. Твоего взгляда на мир. Твоей поэзии.

Инга садится в кресло, я достаю из ящика потрепанную тетрадь. Сажусь на подлокотник, открываю на нужной странице:

- Это история о режиссере, который ищет смысл в искусстве и находит его в любви. Называется "Крыши Москвы".