Бывшие. Кофейня попаданки

2 года назад. Мир – Кордар. Столица Тарнвелл.

«Он меня предал. Он бросил меня, когда я была в крови и боли».

Столица гудела. Турнир — праздник силы. Для меня — еще одно напоминание, что я здесь чужая.

Высокие трибуны пахли дорогим деревом, сандалом, женскими духами и потом толпы. Я сидела среди леди в кружевных платьях, и каждая улыбалась так, будто у нее во рту лезвие.

Я была Его женой. 

Дракона. Героя. Властного лорда, чьи глаза могли сжечь человека до пепла.

Он был не среди зрителей. Он был на арене — один из тех, кто сражался.

Высокий, властный, словно созданный для этого места. Даже на лошади он возвышался над соперниками, будто сама тьма дала ему силу.

Широкие плечи под черными доспехами, рука уверенно держит копье, золотые глаза горят огнем. Остальные мужчины рядом казались мальчишками с игрушками.

Толпа ревела Его имя, каждый вздох столицы был его.

Когда-то я смотрела на мужа и дрожала от счастья: он мой. 

Теперь дрожала от страха: он — чужой.

— Смотри, — хихикнула соседка, прикрывая рот веером, — держится за перила, будто утонет.

Да, держалась. Пальцы побелели от напряжения. Я боялась высоты, но старалась держать спину ровно. Я ведь жена дракона. Должна быть гордой.

Толпа закричала, когда жеребцы рванулись вперед. Грохот копыт ударил в грудь. Один из коней шарахнулся, люди толкнули меня сзади. Перила качнулись. И мир перевернулся.

Я летела вниз. Воздух разорвал крик. Камни встретили тело.

Я упала.

Хруст. Боль. Боль обожгла ногу так, что в глазах потемнело.

Я зажала рот, но стоны вырвались. 

Нога — огонь и сталь, я сразу поняла: все. Я не поднимусь.

Я пыталась вдохнуть — и не смогла. Легкие будто сжали цепью.

В ушах шумела толпа. Кто-то засмеялся, кто-то ахнул:

— Жена дракона упала!

— Калекой станет!

Я застонала, хватаясь за землю, пытаясь приподняться. Нога не слушалась, под кожей что-то сдвинулось. Боль волнами накатывала до тошноты.

Помоги… хоть кто-то…

Я подняла голову. Сквозь пыль и слезы увидела Его.

Дарон. Мой муж. Дракон.

Он сидел верхом на жеребце, возвышаясь над всеми — высокий, сильный, безэмоциональный. Его золотые глаза встретились с моими.

Я ждала… Я молила, чтобы он шагнул. Чтобы спустился. Поднял меня, прижал к себе.

Он посмотрел. Холодно. Будто на камень, а не на жену. 

Я дрожала. Я ждала, что он подойдет. Поднимет меня. Прижмет, словно я для него желанна. Хоть бы руку протянул.

— Дарон… — сорвалось у меня шепотом.

Он спешился. Размашистым шагом подошел ко мне. Я вцепилась в его взгляд, как утопающий в последний воздух. Слезы сами потекли по щекам.

И муж сказал:

— Поднимись.

Его голос был холоднее стали. Как приговор.

Я дернулась, попыталась подняться — и вскрикнула от боли. Нога горела, тело не слушалось. Я опустилась обратно в пыль. Слезы капали на камни.

— Я не могу… — выдохнула.

Муж… отвернулся. Развернулся и ушел.

Толпа загудела.

— Лорд бросил чужачку.

— Дракон не держит слабых!

Я осталась на камне, в крови и пыли. В глазах все плыло. В груди — пустота.

И тогда я поняла: я больше не жена. Я — ошибка. Пятно на его чести.

Он предал меня.

Тот, кого я любила. Тот, ради которого дышала.

Он сделал вид, что меня не существует.

В тот день мое сердце треснуло громче, чем кость в ноге.

… Но спустя 2 года мой бывший муж вернулся. Зачем?

— — — >

Листаем дальше

Настоящее время. Мир – Кордар. Небольшой городок – Мирвелл.

Мне не дали даже открыть ставни — они пришли раньше.

Сине-серые плащи гильдии, что носит название «Братство». Блестящие печати, лица вежливые, как нож.

— По постановлению Совета, — пропел старший, — торговля иностранными горькими напитками в Кордате запрещена. Опечатать.

Опечатать — это про мою кофейню. Про мою жаровню.

Хорошее утро, Алина, поздравляю.

Кофейня. Моя.

Два стола, четыре стула, стойка из старой лавки аптекаря, выкрашенная в теплый коричневый. 

Вывеска «Горечь и Сладость» еще липла на краях — краску сушила всю ночь. 

В Кордате – мире, куда я попала почти пять лет назад – пьют чай, молятся чаю, спорят о сортах и водах. Кофе здесь — чужак. Пахнет, как грех. Но я научилась обжаривать зерна в сковороде, а потом — в этой крошечной жаровне, выменянной у кузнеца на последние монеты. 

И сегодня я собиралась открыть двери.

— Постановление еще не принято, — сказала я. Голос не дрожал. Пока. — Сегодня только слушание в Тарнвелле. Вы — торопитесь?

Смешно…

Сирота, бывшая жена дракона, с кривой ногой и упрямой головой. Да, это я. 

Я родилась и выросла на Земле. В шестнадцать меня забрала к себе женщина — я думала, это счастье. Кто берет к себе взрослых детей? Но я была счастлива. Кто бы что ни говорил, а жизнь в детском доме была «не сахар».

Когда же я узнала, что моя новая «мама» – ведьма из другого мира... Мира, где процветает магия, перемещаться можно с помощью порталов – «раз и ты другом конце королевства», а зелья способны исцелять одним глотком… Где в небе летают драконы! Тогда я была невероятно счастлива. До сих пор помню то чувства волшебства и радости на душе.

Я, Алина Смирнова – сирота, что тайком прятала конфеты от воспитателей, за что позже неделю была лишена ужина, а пару раз «стояла на горохе» – попала в сказочный мир.

И даже то, что моя новая «мама» заставляла меня с утра до позднего вечера готовить, мыть, убирать и стирать, не омрачало моего настроения.

Но…

Моя сказка продлилась рано два года.

Тогда я узнала, что ритуалы — не сказки, и чужая жизнь может быть сосудом. 

Ведьма забрала меня к себе, чтобы в день моего совершеннолетия отобрать мою жизнь. И занять мое юное тело собой.

И мне снова повезло. Я тогда так подумала.

Ритуал прервали королевские воины. Ведьму – казнили. Меня вынесли из круга — на руках. 

На Его руках.

Тогда он был моим героем. А я… влюбилась в своего спасителя.

— Ты — всего лишь калека, твое место дома, мы же — заботимся, — улыбнулся старший из гильдии. И двумя пальцами сорвал с двери мою кривую вывеску. Дерево хрустнуло, будто ребро.

Я постаралась схватить вывеску, но нечаянно задела тростью край ступени — и поехала вниз.

Боль в израненной ноге, обжигая, смешалась с чувством унижения. Они пришли в мой дом. Ломают то, что я создала своим трудом. Не церемонятся, не спрашивают. 

Гильдия, состоящая из мужчин считает, что женщина в одиночку слаба. А уж калека и подавно.

Лежу. Доски пахнут пылью и вчерашним дождем. Нога заболела так, будто в нее снова вбили железо. Смех из толпы — короткий, неловкий. Городок Мирвелл небольшой, «зрители» собрались мгновенно. Хорошо, что шепотом. Плохо, что правдой.

— Леди, — Роан, соседский мальчишка, кинулся ко мне. — Я помогу!

— Не трогай, — цыкнул инспектор. — Штраф за сопротивление опечатыванию.

Штраф? У меня на сахар-то едва хватает. 

И тут — чьи-то сапоги рядом с моим лицом. Блестящая кожа. Середина сапога — чуть потертая: человек либо много ходит, либо много убивает. В этом мире первое часто приводит ко второму.

Я подняла голову. И воздух сделался тонким, как лед.

Он.

Черный плащ, холодный профиль, глаза — золото на морозе. 

Лорд Кордата. Дракон. 

Мой бывший муж.

Мужчина, который вынес меня когда-то из ведьминого круга.

Мужчина, что женился на чужачке из другого мира, против воли короля. 

Мужчина, который оставил меня истекать кровью на арене среди шакалов.

Сейчас Он, спустя два года, возвышался надо мной, пока я, униженная, лежала на животе, глотая утреннюю пыль.

Лорд Кордата. Дракон. 

Мой бывший муж.

Дарон Фаэронн.

Умирая в ведьмовском круге, я думала лишь об одном. Какую же жалкую и короткую жизнь я прожила. Умирать не хотелось. Совсем. И уверена, дело не в том, что мне исполнилось восемнадцать лет. А я так ничего и не повидала в жизни…

И когда появился высокий, широкоплечий темноволосый мужчина с грубыми руками и нежно поднял меня и вынес из круга, я почувствовала защищенность.

Дарон стал моим героем. Спасителем.

А когда я встретилась с его золотым взглядом… пропала.

— Лорд Фаэронн, — инспектор согнулся в поклоне, как мокрая тряпка. — Мы как раз… ради порядка, ради…

— Встань, — сказал дракон без интереса. И глянул на меня. 

Не на толпу, не на печать, не на доски. На меня.

Ненавижу его за это «на меня».

А ведь еще два с половиной года назад я смотрела на этого сурового и властного мужчину с обожанием.

Высокий, статный, он выделялся среди всех, кого я знала. Дарон окутывал все вокруг себя аурой страха. Ему хотелось подчиняться беспрекословно.

После несостоявшегося ритуала первый лорд королевства Кордат, лично сопроводил меня – чужачку – в лазарет, где надо мной всю ночь трепетали целители. Еще бы они меня не обхаживали! Когда под зорким тяжелым взглядом лорда Фаэронна лишний раз боялись вздохнуть. 

В восемнадцать лет я не обратила внимание, как люди опасаются Его. Зато сейчас я как никто знаю, каким жестоким Дарон может быть.

… — Встань, – второй раз повторил дракон.

Этого я не ожидала. Помня, что дважды мой бывший муж не повторяет. 

И… Я поднялась сама. Трость — в ладонь, горло — обратно внутрь. Выпрямилась. Пусть видят: да, калека. Но стою. Даже через боль, через «не могу».

— Тебе нравится начинать день с унижений? — спросила я, прежде чем успела прикусить язык. — Не переживай, здесь без тебя справятся.

Видеть бывшего мужа было тяжело. И... Да, я была удивлена. Что в Старом Квартале Мирвелла делать первому лорду? Не ко мне же Он пришел. Или ко мне? 

Дарон никогда не проявлял ко мне нежных чувств. Или тем более любви. 

Просто на следующее утро после моего спасения лорд Дарон Фаэронн пришел ко мне и потребовал стать его женой — «в обмен на жизнь». Я согласилась, глупая и счастливая. Наш брак продлился полгода. Потом я упала на арену на глазах у всей знати и повредила ногу — так бывает, когда пытаешься догнать мужчину, который не замечает, что ты рядом. 

И он ушел. Точнее — аккуратно, без крика, вычеркнул меня из своего мира. Я осталась с палкой, шрамом и разбитым сердцем.

… Пока я неумело вставала под удивленными и немного испуганными взглядами гильдии, кто-то из толпы хихикнул, кто-то вздохнул. Быстро же явились «зрители».

Дарон даже бровью не повел.

— Кто отдал распоряжение? — бросил дракон инспектору.

— Совет… проект запрета… для блага… — запутался тот.

Дарон не слушал. 

Зачем обращать внимание на тех, кто ниже и слабее тебя?

Дракон прошел мимо инспектора — ко мне, к двери, к моему миру, завернутому в бумагу «ОПЕЧАТАНО». Пальцами сорвал ленту, как паутину. Дернул щеколду. Дверь послушалась. 

Моя дверь. Моя кофейня. Его жест.

Сегодня утром я стояла у жаровни и слушала, как начинают потрескивать зерна. Удары, словно чьи-то крошечные сердца. Масло в них просыпалось запахом. Горечь и шоколад. Сладость на краю языка, которой еще нет. Еще чуть-чуть…

— В Кордате, — произнес мой бывший муж громко, чтобы все слышали, — действует закон. Закон говорит: имущество благородной леди не опечатывают без решения Совета.

— Я не леди, — тихо сказала я, так чтобы никто не слышал. Хватит и этих слухов, — Ты это доказывал лучше всех. – Еще тише прошептала.

Дракон повернул голову. И дал мне ту самую улыбку — без смеха, с обещанием. Обещанием беды.

— Леди Элина, — произнес он, чтобы запомнили все. — Моя жена.

Толпа зашумела. Хороший ход, лорд. Чтобы закрыть мне рот — открой чужие.

Элина…

В моем мире на Земле меня звали Алина. Дарен же посчитал, что мое настоящее имя слишком простое. Деревенское. Чужое.

Именно поэтому во время церемонии заключения брака никому неизвестную чужачку представили – Элиной. Элина Фаэронн.

— Ваша… жена? — проглотил язык инспектор.

– По брачному договору рода, — сухо сказал Дарон, даже не глядя на меня. — Договор не расторгнут. Леди Элина Фаэронн — моя жена вот уже три года.

Последние слова он выстрелил нарочно, будто клинок в ребро. Для членов гильдии, для соседей, для любого, кто успел позлорадствовать за дверью с печатью. 

Для меня.

Я усмехнулась. Вышло мерзко, хрипло.

— Договор не расторгнут, а жена — вычеркнута. Помнишь? — прошептала я. — Ты ушел. Без «прощай». Оставил. Предал.

Дракон даже не вздрогнул. Конечно. С вещью ведь не прощаются. Я и была вещью — удобной, пока нужна. Ломкой, когда надо избавиться.

Лорд Фаэронн, мужем его назвать у меня «язык не поворачивается», шагнул внутрь моей кофейни, как в собственный дом, и одним жестом велел: «иди».

А что было делать? Скандал на радость «зрителям» я устраивать не буду. 

Я пошла.

Потому что если он тронет мои мешки своими пальцами — я сломаюсь. Лучше хромать самой, держась за трость, чем смотреть, как он копается в моем воздухе.

Краем глаза заметила, как инспектор следовал за нами, словно собака за хозяином. Ну еще бы — событие века! Сам первый лорд королевства снизошел до чужачки из Старого Квартала. Квартала изгнанников, простолюдинов, тех, чьи имена никто не записывает.

Дарон остановился у жаровни, а я застыла за его спиной. Широкой, крепкой, словно стена. Боги, что за мужчина! Высокий, сильный, с этой властной походкой… И все же — негодяй. Почему у силы обязательно лицо предателя? Почему то, что притягивает, всегда же и обжигает?

— Завари, — приказал.

Я замерла.

— Что?

— Кофе, — его взгляд упал на мешок зерна. — Здесь. Сейчас. На глазах у гильдии. Если никто не умрет — они снимут свой мусор с твоей двери.

Я засмеялась — горько.

— Решил поиграть в справедливость? Или просто нравится смотреть, как я дрожу?

Зачем Он здесь? Чего добивается? Как оказался рядом в нужный момент?

Если бы я хоть немного не знала Дарона Фаэронн, решила бы, что это его рук дело. Но нет. Такая подлость и уловка не похожа на первого лорда королевства. Или?

— Ты — жалкая, когда плачешь. А мне нравится видеть, как ты стоишь, — спокойно ответил он. — Варить умеешь? Покажи.

Руки слушались. Тело помнило движения — даже когда душа кричала. Лопатка. Хруст первого крэка. Горечь, клубами поднимающаяся к потолку. Струя воды, тонкая, серебристая. Тишина. Только сердце гулко билось, и кто-то тихо кашлянул в зале.

Наливала в чашку, будто в сосуд для крови. Потому что так оно и было.

Я чувствовала Его взгляд. Тяжелый, как груз, не дающий выпрямиться. Впивался в меня, будто магнит к железу, и мурашки бежали по рукам все выше.

— Первую — мне, — сказал Дарон.

И во мне вспыхнула память. 

Мне было пятнадцать, когда на Земле я впервые узнала, что такое кофе. Тогда у меня не было денег даже на еду, а в мой День рождения мальчишки из соседнего двора сорвали с меня шапку, вытряхнули карманы и смеялись, пока я плакала. 

Я думала, что никому не нужна.

Но пожилая женщина из лавки напротив пожалела меня. Усадила, угостила чашкой черного кофе и предложила помочь в ее маленькой кофейне. Я впервые почувствовала себя кому-то нужной.

Она умерла, но память о ней осталась в запахе. В ее словах о том, что каждая обжарка — как характер: эфиопский — яркий и дерзкий, бразильский — мягкий и ореховый, колумбийский — с фруктовой кислинкой. Она была настоящим кофеманом, и я впитывала ее мир, как губка.

В Кондаре я испытывала это чувство всего дважды. И оба раза оно привело к предательству. Ведьма приняла меня лишь затем, чтобы занять мое тело. Дарон — просто бросил калеку.

И как после этого верить людям? Можно ли доверять хоть кому-то?

Переведя дух, я подала кофе лорду.

Пальцы дрожали, но дракон не обратил внимания. Сделал глоток. Ни морщины, ни брезгливости. Каменное лицо.

— Терпимо, — произнес он и поставил чашку так, что дерево коротко вздрогнуло. — Никакой «смуты» не наблюдаю.

Я сварила кофе именно для него. 

Сильный, но с мягким послевкусием. Черный, но с каплей сладости, которую он не заметит, зато почувствует. У меня всегда было странное чувство — знать, какой напиток нужен человеку в тот или иной момент. 

Кому-то — бодрость. Кому-то — утешение. Дарону я сварила напиток-испытание: горечь, которая доживает до конца, и легкая тень тепла. Пусть он сам решает, что из этого принять.

— Удивительно, — выдохнула я, — смута обычно начинается, когда ты открываешь рот.

Бывший муж наклонился ближе, и сухой жар его дыхания коснулся моей щеки. Я невольно задрала голову. 

Боги, какой же он высокий. Я уже успела забыть…

— За помощь я возьму плату, – тихо сказал он.

— Я не просила тебя о помощи! — Процедила сквозь зубы.

Мне стоило помнить, кто передо мной и кто наблюдает за нами. 

Проследив за моим взглядом, Дарон развернулся и тааак взглянул на инспектора. Что тот, не сказав больше ни слова, лишь низко поклонившись, покинул мою кофейню. Не забыв, забрать с собой своих людей. 

При этом я успела заметить, что некоторые члены гильдии «Братство» были вооружены. Неужели, идя закрывать кофейню, что принадлежит женщине, они планировали использовать оружие?

Мы остались вдвоем.

В прошлом – муж и жена.

В настоящем – первый лорд королевства и чужачка из квартала бедняков.

— У тебя новая игрушка, — Дарон скользнул взглядом по жаровне, по мешку с зернами, по моей полке с чашками. — Жаль, что Кордат чтит чай, а не твой… — он чуть наклонился, вдохнул, — горелый орех.

— Жаль, что некоторые чтят себя, а не людей, — ответила я. — Что тебе нужно, лорд?

Он смотрел на меня молча. Я успела заметить, как угол его рта дрогнул — не улыбка, нет, оскал хищника. Дракон заметил мою трость, застыл на долю удара сердца. А потом будто ничего не увидел.

— Будешь играть роль моей жены, — произнес бывший муж так буднично, словно говорит о погоде.

Я моргнула. Не открыла рот. Не дала вдоху выскочить, как рыбе.

— Ошибся дверью, — сказала ровно. — Жена твоя осталась два года назад там, где ты ее оставил: в пустой комнате, на краю постели. Здесь ее нет.

— Здесь есть моя жена, — упрямство всегда было одной из черт его характера. — По драконьему закону брачный договор не расторгнут. По человеческому — тоже. Ты ушла без согласований. Я не подписывал.

Я рассмеялась. Тихо, некрасиво. Смех застрял в горле и стал занозой.

— Ты ушел, — напомнила. — Ты бросил «калеку». Это слово тебе понравилось, помнишь?

Фаэронн не отвел взгляда. Я бы предпочла, чтобы отвел. Легче ненавидеть, чем тонуть.

— Я вернулся, — сказал он и попробовал мой воздух на вкус. — И нам нужен договор. В твоих интересах тоже.

— В моих интересах — чтобы ты ушел и больше никогда не возвращался, — я обошла стойку, чтобы поставить свежую горсть зерен в жаровню. Лопатка звякнула. Пальцы — не дрожат. Молодец, Элина.

— Мне нужен союзник в столице. Тихий и… — он скользнул взглядом по мне, — упрямый. А тебе нужен щит. Я предлагаю простое.

Я облокотилась на стойку.

— Ты предлагаешь мне «снова быть твоей», чтобы ты показал меня на заседании и сказал: «Смотрите, какая у меня жена. Не ведьма — бариста». Так?

— Мм… Примерно, — подтвердил он. — Пара приемов, пара визитов. Твоя кофейня работает под моей защитой. Ты не пересекаешься с гильдией. Я — не вмешиваюсь в твои дела. На людях — мы вместе. По домам — как хочешь.

— Это звучит как хороший договор, — произнесла я медленно, не отводя взгляда. Пришлось научиться и такому. С волкамми жить – по-волчьи выть, как говорят на Земле. — Для тебя.

— Для тебя — тоже, — отрезал он. — Иначе — три дня. Ровно три. Стража закроет твое заведение под предлогом «кофе – калечит». Они уже готовят бумагу.

Горечь стукнулась в нос сильнее, чем аромат зерен.

— Угрожаешь?

— Предупреждаю, — его голос стал ниже. — Но я могу — и хочу — закрыть им рот.

— Зачем? — спросила. — Зачем тебе я? У тебя сотни придворных, кто согласится быть твоей ширмой.

Он молчал. Две секунды. Три. Я слышала, как в жаровне лопнула оболочка, и зерно выстрелило тихим хлопком.

— Твоя задача – мило улыбаться на приемах и не задавать вопросов, которые тебя не касаются. Нужно, чтобы говорили: «Если даже его жена варит этот напиток и никто не умер, значит, это не колдовство». Этого достаточно.

— Его жена, — повторила я. — Как удобно. Два года — никто. Когда надо — жена.

— Не «когда надо», — он шагнул ближе. Пространство сузилось. Мой воздух окончательно перестал быть моим. — Всегда.

— Не играй словами, Дарон, — шепнула. — Ты умеешь резать ими.

— Я умею защищать, — ответил он. — И на этот раз — не промолчу.

Я хотела сказать «поздно», но не сказала. Что я знаю о «поздно», если утро только началось?

Если убрать мою ненависть к бывшему мужу, можно признать, что предложение о «помощи» могло выглядеть и хуже. В разы.

Конечно, Дарон не благородный герой из сказки, что бескорыстно спасает попавшую в беду девушку. Я давно, поняла, что доверие – мимолетно, а стремление помочь – имеет последствия. 

Но… обидно, черт возьми! 

Я подняла глаза.

— А если я откажусь?
— — — >
Листаем дальше и смотрим визуалы главного героя

Добро пожаловать в мою новую историю!

Буду рада вашей поддержке в виде звезд к истории и комментариям))

И давайте знакомиться с героями.

Бывший муж и предатель: Первый лорд королевства – Дарон Фаэронн.

Дракон выпрямился, посмотрел поверх меня — туда, где инспектор уже писал бумагу.

— Если откажешься, гильдия получит приказ. Опечатывание. Конфискация. Штраф. И слух: «кофе калечит». Ты уже хромаешь. Им хватит намека: «калека от кофе».

И было это произнесено все таким голосом, что не оставалось сомнений. Дарон исполнит свою угрозу. Гад! Самый настоящий. Дракон никогда не бросал слов на ветер. И никогда не относился к окружающим как к равным.

Холод, скользнувший по позвоночнику, был хуже любой боли. Как тогда, в кругу ведьмы. Только теперь я лежала не на камне, а на полу, и над мной — он.

Боишься — дыши. Болит — стой.

«Я желаю тебе, Дарон Фаэронн, однажды встретить женщину, способную расколоть твой камень под ребрами. Пусть она заставит тебя гореть в огне чувств, которых ты презираешь, — и пусть ты узнаешь, каково это: молить о капле уважения и не получать ее».

Я подняла голову, не моргнув, хотя горло стянуло от боли.

— Ты гад, — сказала я тихо, почти ласково. Но каждое слово резало воздух, как нож. — Потому что спасая — унижаешь.

— Я гад, — без тени улыбки согласился он, склонившись надо мной скалой так, что я почувствовала терпкий мужской запах. — Потому что знаю цену толпе и ее богам. Выбирай, Элина: гордость или открытые завтра двери.

Я уже открыла рот, чтобы выкрикнуть «гордость», но заметила Роана. Он стоял в проеме, стиснув в руках мою чашку, белый, как мука. А за ним — соседка с теплым узелком хлеба, старик-шорник, две ткачихи. Все — с чашками. С моими чашками. Маленькие огоньки в руках.

Завтра им негде будет собраться. Завтра их прогонят.

Эти люди были ко мне добры. Помогли чужачке, что как слепой котенок пришла, хромая, в Мирвелл. В единственное место, что принадлежало мне. 

Дарственную на этот небольшой дом мне, как откуп, передал доверенный первого лорда королевства, моего бывшего мужа. Никогда не считала себя продажной. Но дарственную приняла. Прожив большую часть жизни воспитанницей детского дома, не имея за собой ни гроша, я знала цену собственному уголку.

И пусть это место в самом жалком квартале всего Кордата, а вокруг процветает бедность, воровство и разруха. Этот небольшой домик стал моим. На первом этаже которого я с большим трудом смогла организовать жаровню и места для посетителей. 

Сегодня должно было состояться первое официальное открытие моей кофейни «Горечь и Сладость». Но…

Кому легко в этом мире? 

— Итак, — я выпрямилась. — Условия. Я не ночую в твоем доме. Я не позволяю тебе распоряжаться моей кофейней. Ты не приказываешь мне, что надеть, с кем говорить и как улыбаться. И ты подписываешь разрешение на кофе — не временное, а постоянное. И — официальную защиту от гильдии. Письменно. С печатью.

— Придирчива, — в его голосе скользнуло почти-удовольствие. — Еще?

— Не прикасаешься ко мне без спроса, — сказала я и впервые посмотрела прямо, без щитов. — Никогда.

Дракон замолчал. Долго. А потом кивнул — один раз, коротко.

На миг в его глазах мелькнуло что-то, чего я не видела два года. Гнев? Боль? Или всегда было — а я не хотела знать.

— Принято, — произнес он. — Мое условие: завтра заседание совета. Ты придешь сама. Опоздаешь — я сам приведу тебя за руку. Наденешь черное. И улыбнешься, когда я назову тебя своей женой.

— Улыбнусь? — переспросила. — Я подумаю.

— Подумай быстро, — он развернулся к двери. — Три дня — щедрость гильдии коротка.

Я усмехнулась сквозь горечь.

Я уже не та наивная глупая дурочка, влюбленная в своего спасителя. Как оказалось, «розовые очки – разбиваются стеклами внутрь». 

Этот урок я хорошо усвоила, лежа в лазарете со штырем в ноге и ощущая каждое неаккуратное движение целителя. И думая лишь об одном: «Почему мне не дали исцеляющий эликсир, что заживляет почти любые раны?»

Дракон кивнул инспектору.

— Снимайте бумагу. С этого дня «Горечь и Сладость» под защитой Дома Золотого Дракона. Любые претензии — ко мне.

Лента исчезла. Толпа зашумела. Кто-то захлопал. Кто-то сплюнул.

Дарон наклонился ко мне, слишком близко. Я не отступила.

Близость этого опасного мужчина вызывала во мне злость. 

— В черном, — хрипло напомнил он. Его взгляд скользнул по трости. — Не опаздывай. Не заставляй меня тащить тебя с лестницы.

Фаэронн мог заставить и силой. Он уже делал это однажды — на празднике, когда я отказалась танцевать. Подхватил, прижал к себе, и я кружилась, спотыкаясь, под чужие взгляды и смех. Дракон называл это «показать всем, что я жива». А для меня это было — быть марионеткой.

— Закрой за собой, лорд, — прошептала я. — У меня посетители.

Дракон ушел. Колокольчик звякнул. Воздух снова стал моим — горьким, сладким. Я прижала ладонь к стойке. Теплое дерево. Живое.

— Леди Элина, — робко спросил Роан. — Вы… правда пойдете с ним?

— — — >
Листаем дальше и смотрим визуалы главной героини

Продолжаем знакомство с героями.

Наша девочка: попаданка Алина Смирнова. И она же леди Элина Фаэронн.

Я думала, хуже уже не будет. Ошибалась.

Что может случится плохого после угрозы закрытия моей небольшой кофейни? А если приправить все это появлением бывшего мужа, что заставил меня «заварить кофе на глазах у гильдии»?

После грандиозного появление в Старом Квартале первого лорда королевства народ пошел за кофе — осторожно, с недоверием, но пошел. Люди тянулись к чашке, потому что рядом с ней становилось теплее. Пусть на минуту. Пусть горько. Пусть даже если шепот соседей: «она калека, а кофе — яд». 

Или все дело в Дароне, что своим визитом сделал мне «рекламу»? 

Но слухи, как крысы, плодятся в темноте. И скоро они привели в мою дверь двух дамочек в кружевных накидках.

— Смотри, Кари, — хихикнула одна, прикрываясь веером, — здесь, говорят, подают кофе прямо в ведрах. Для свиней удобно.

Я сжала зубы так, что заныла челюсть.

— Для свиней — не знаю, — произнесла я ровно, — но вам хватит чашки.

Смех — тонкий, как ножик. Я привыкла. 

Но в этот раз за столиком у окна сидел воин, которого Дарон оставил присматривать за мной. В плаще, застегнутом, с капюшоном на голове. Окутан до неузнаваемости. Не вмешивался. Только пил воду из простой чашки и смотрел, как я буду держаться. 

Вот это представление для глаз воина: «Вместо скучного наблюдения за хромой леди, попал на курьи бои».

— Ах, леди, — дама с жемчугами сложила руки на коленях. — И вправду, вы сами… подаете? А муж не стыдится?

Муж. Я едва не уронила чашку.

— Муж давно оставил меня, — сказала я и заговорчески продолжила: — А стыд — оставила я.

Они прыснули, веера захлопали воздух.

— Нет-нет, милая, — протянула та, что Кари, — муж-то вернулся. Все говорят, видели, как он выносил тебя из ведьминого круга. И… — она скосила глаза на трость, — теперь ясно, почему ты хромаешь. Плохой знак, не находишь? Для напитка, что калечит.

Внутри все сжалось. Они ударили туда, куда всегда больнее. В то место, где не зарастает.

Слухи. Слухи. Слухи.

Ни один из них не знает правды. Зато спокойно способны приукрасить, навешать шаблонов и очернить.

Неужели людям настолько пусто живется, что единственная их радость — это унижение других, клевета и постоянные пересуды?

Я подала чашки. Горячие, с густым ароматом. Дамы сделали вид, что пробуют, потом синхронно, с жеманным смешком, отставили.

Я знала, какой кофе подошел бы каждой.

Для Кари — легкий сливочный раф с ноткой ванили. Ей он необходим, чтобы почувствовать себя нежнее, мягче, чем она есть на самом деле. Такой напиток создал бы иллюзию сладости и утешения, что скрасил бы ледяной вечер.

А для ее подружки — терпкий американо с пряностями. Напиток прямой, резкий, без прикрас, такой же, как ее язык. Глоток заставил бы ее замолчать, потому что горечь не терпит жеманных слов.

Я знала: они не притронутся к напиткам. Слишком боятся признать вкус того, что заранее объявили «ядовитым». И все же я вложила в эти чашки частичку себя. Потому что кофе — всегда честен. Даже когда его отвергают.

— Фу, — выдохнула одна. — Горечь. Как и ваша жизнь, леди.

Тишина. Весь зал ждал. Даже Роан перестал полоскать посуду.

И тогда заговорил он. Воин, что сидел за одним из двух столов.

Мужчина, очень похожей комплекцией тела на бывшего мужа (где их таких делают?), отодвинул свою кружку, поднялся, не торопясь. Его шаги — звук огня, который еще не коснулся дерева, но уже сушит кору.

— Если вам горько, — его голос был ровный, будто сталь по камню, и до неузнаваемости хриплым, — значит, вы привыкли только к сладкой лжи.

Дамы замерли, будто их ударили по лицу.

— Кофе не для тех, кто прячет рот за кружевом, — продолжил он. — Он для тех, кто умеет глотать боль и идти дальше.

Он взял мою трость. Поднял, покрутил, будто ценил работу мастера, а потом поставил обратно рядом со мной.

— Леди Элина варит честный напиток, — сказал воин так, что стены дрогнули. — И любая грязь, что польется в ее адрес, вернется к говорящему вдвое.

Угроза?

И… непривычное чувство. Когда кто-то сильный защищает тебя.

Смех дамочек оборвался. 

— Спасибо, — произнесла я. — За честный отзыв. В следующий раз приготовлю ведро. Вам ведь привычней есть из корыта.

Дамочки задохнулись от возмущения, веера захлопали воздух, и вскоре их шаги отзвучали за дверью.

Колокольчик стих. Воздух тяжелый, как перед дождем. 

Я стояла, держась за стойку, пальцы белые. Хотела швырнуть в него чашкой. 

Если Дарон думал, что может кого-то обмануть своей игрой. Что я не узнаю Его под капюшоном и плащом. Дракон сильно ошибался.

Хотела закричать: «Не смей! Не называй меня женой, когда тебе удобно!» Но вместо этого сказала тихо:

— Ты унизил меня, а потом решил поиграть в спасителя.

Дарон опустил взгляд. Его глаза — золото, сплавленное с мраком.

— Я показал толпе, кто имеет право смеяться. И кто — нет.

— А мне позволил утонуть, — прошептала я.

Он чуть склонил голову, как будто соглашаясь.

— Ты умеешь выплывать. Вот и плыви.

Что на это ответить? Поблагодарить за возможность «утонуть»?

Колокольчик на двери в последний раз звякнул, и первый лорд королевства окончательно покинул «Горечь и Сладость».

А я все еще стояла. Живая. Горькая. И знала: слухи будут множиться, как плесень в сыром подвале. Но в тот день смех в моей кофейне затих.

Дальше был только день — длинный, вязкий, полный хлопот. Зрители — а иначе не назовешь многих — то заходили, то уходили. Одни смотрели на меня с любопытством, другие — с откровенным презрением. Кто-то заказывал чай, кто-то — кофе, но чаще лишь шептался у двери. 

Я улыбалась, кивала, отвечала, наливая напитки, даже когда пальцы сводила усталость. С утра до вечера я не присела ни разу. И только когда поняла, что не смогу больше натягивать фальшивую улыбку, опустила засов на двери. Закрыто.

В тишине зазвучал голос Роана.

— Леди Элина… — он выглянул из-за стойки, бледный, с тряпкой в руках. — Может, я… схожу на базар? За зерном? У нас мешок почти пуст.

Кофе мой может и не пили. Но однозначно покупали.

Я посмотрела на него. Слишком худой мальчишка, слишком серьезные глаза для его возраста. Если он пойдет один, его засмеют, а завтра весь квартал будет перешептываться: «подмастерье калеки таскает зерно для ее ядовитого пойла».

Роан был сыном соседской портнихи, Лианны. Когда-то ее имя знали в квартале: у нее были легкие руки и настоящий талант. Но после второй неудачной беременности целители сказали, что детей больше не будет. 

Муж Лианны не выдержал — ушел к любовнице на соседней улице, а Лианна осталась одна с малышом Роаном на руках и клеймом «неполноценной». 

Что в моем мире, что в этом, женщины не прощают женщин: слухи быстро сделали свое дело, и клиентов у бедняжки стало в разы меньше. Монет катастрофически не хватало.

Роан всегда был добрым мальчишкой. Сначала помог мне пару раз — подержать ведро, подмести пол. Потом я сама предложила: «Будешь моим подмастерьем?» Слово звучало громко, а на деле он выполнял легкую работу — развесить кружки, убрать со столов, принести воды. Но главное — он помогал мне не быть одной.

Я поднялась, опираясь на трость.

— Нет. Пойдем вместе.

Базар встретил шумом и запахами: специи, рыба, сырое мясо, крики торговцев. Люди теснились, толкались, и я чувствовала — каждый взгляд на моей трости, на моей хромоте. На кофейщице. На «кривой».

— Это она, — донеслось от прилавка с пряностями. Женщина в ярком платке ткнула в мою сторону. — Та, что травит кофе. Муж бросил, а теперь всех калечит.

Смех. Нервный, громкий.

Роан прижался ко мне ближе, будто я могла защитить хоть кого-то.

Я держала голову прямо.

— Два фунта кардамона, — сказала я сухо торговцу. — И не смей пересыпать мусор.

Тот скривился, но взвесил. Слишком громко ударил гирей, будто хотел расплющить мою гордость вместе с весами.

Мы пошли дальше, ко второй лавке. И там услышала:

— Калека на трости кофе продает! — выкрикнул какой-то мальчишка, что крутился около чайной лавки. — Пейте — и будете хромать, как она!

Толпа расхохоталась. Даже женщины, державшие детей за руки.

Я остановилась.

Боишься — дыши. Болит — стой.

— Запомни, мальчишка, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Хромать — не стыдно. Стыдно смеяться над теми, кто встал и пошел дальше.

Смех стих. Кто-то фыркнул, кто-то отвел взгляд.

Роан взял мой локоть. Тихо:

— Леди Элина, пойдем… – Сколько раз я просила Роана называть меня Алиной и без «леди», но мой маленький помощник упорно возвращался к «леди Элина».

Я кивнула. Но внутри было пусто, как в выскобленной чашке.

Дарон не был рядом. Он никогда не был рядом в тот момент, когда нужно.

И все же его тень будто шла за мной сквозь шум базара. Тяжелая, горячая, как дыхание дракона.

***

Ночь всегда пахнет жаровней. Даже когда огонь погашен, стены кофейни держат в себе горечь прожаренного зерна. Я сидела за стойкой, подперев щеку рукой, и считала расходы. Перо дрожало в пальцах, будто каждая цифра была ножом.

Роан давно ушел. Я велела ему бежать домой — не хватало еще, чтобы соседские мальчишки снова смеялись над «кофейным подмастерьем калеки». Пусть хоть дома он останется ребенком, а не солдатом моей войны.

Я поднялась, чтобы потушить лампу. И тогда услышала.

Шорох. Снаружи. 

Слишком осторожный для кошки. Слишком тяжелый для ветра.

Я оперлась на трость, вышла к двери. И почувствовала — запах дыма. Не моего. 

Чужого, жирного, с примесью смолы.

— Нет, — вырвалось у меня.

Я рванула дверь. У порога уже тлел мешок жмыха, облили его чем-то масляным. Пламя поползло по ткани, облизывая воздух. Еще миг — и огонь войдет в дом.

Огонь полыхал уже вовсю. Желая заполучить в свои объятия и мою кофейню. Мой дом.

Я схватила ведро, плеснула воду. Слишком мало. Огонь шипел, но не сдавался. Второе ведро. Третье. Руки дрожали, сердце било в горле. Нога напряжена до онемения.

Я кашляла, задыхалась, но не отпускала.

Я помню первый пожар в приюте на Земле. Крыша рушилась, искры падали, как звезды, только эти звезды жгли кожу. Дым душил, я задыхалась, и мне казалось, что все кончено. 

Тогда я поняла: огонь не прощает слабых. Он сжигает все — стены, надежду, саму жизнь. Я выжила… но страх остался во мне навсегда.

И теперь эта кофейня — мой дом, моя крепость. Для других — всего лишь лавка. Для меня — жизнь. Моя единственная победа, моя защита от прошлого. Я держусь за кофе, как за спасательный круг. Потому что если у меня отнимут и это — я снова стану той сиротой, которую бросили, и никому не нужна.

Не дам. Не отдам. Это мое.

И тут тень заслонила свет.

— Жалкое зрелище, — сказал знакомый голос.

Дарон.

Он стоял, сбросив плащ на землю, и огонь в его глазах был ярче, чем языки пламени. Взмах руки — и воздух сам загудел, прижимая огонь к земле. Смола затрещала, и пламя погасло, будто его вырвали с корнем.

Я обернулась к нему, волосы прилипли к лицу, платье мокрое. Сколько я пыталась потушить огонь?

— Тебе нравится? Смотреть, как я тону, чтобы потом вытянуть за волосы?

— Тебе нравится тонуть, — холодно ответил бывший муж. — Потому что только тогда ты вспоминаешь, что жить — значит драться.

Я хотела ударить его тростью. Хотела закричать. Но только выдохнула:

— Убирайся.

Я прекрасно понимала: в очередной раз обязана Дарону. Только теперь дракон спас не мою жизнь, а мой дом. Мою маленькую мечту — место, где каждый житель Мирвелла, а может, и всего Кордата, мог бы укрыться от холода и горечи мира.

Но слова благодарности застряли глубоко в груди.

Разве настоящее добро требует поклонов? Разве кто-то, совершая его, жаждет признания? 

Если спасают ради выгоды или ради гордого «ты в долгу», — это уже не спасение. Это цепь, новая, невидимая. Вот этим я и пыталась себя успокоить: он не дал мне жизнь, он лишь прижал меня ближе к себе.

Лорд Фаэронн шагнул ближе.

— Ты думаешь, это был случай? — тихо, но каждое слово как удар молота. — Они будут приходить снова. Сначала поджог. Потом нож. Потом слухи, что ты ведьма, калечащая людей своим пойлом. Ты хочешь встречать их одна?

Я вскинула голову.

— Я встречала хуже.

На миг его лицо изменилось. Совсем чуть-чуть. Воспоминание. Тень той ночи, когда меня вытащили из ведьминого круга.

Я помню его руки. Сильные, крепкие, горячие, будто сами сотканы из огня. Мой спаситель поднял меня легко, как ребенка, хотя я цеплялась за землю от страха. Тогда мне казалось, что мир рушился вокруг — стены трещат, крыша горит. Темная магия, призванная ведьмой  жалила кожу, обжигали до боли. Я задыхалась, кашляла, была уверена — вот оно, конец.

А потом Он вошел в круг. Ведьма кричала, ее тело корчилось в муках прерванного ритуала, и я видела — любой другой бы не решился. Но он шагнул в круг тьмы, и будто само темное пламя уступило ему дорогу. Его глаза горели ярче огня свечей, в них было что-то такое, что не давало мне отвести взгляд.

Я прижалась к нему, слышала его сердце. Оно било так сильно, так громко, что перекрывало и треск, и крики вокруг. И тогда мне показалось, что в его руках я защищена от всего мира. 

От ведьмы. От страха. Даже от самой смерти.

Я боялась его… но еще сильнее боялась, что он отпустит. В ту ночь я впервые подумала, что, может быть, драконы — не чудовища, а боги, сошедшие с небес. И я влюбилась. 

Безумно, мгновенно, отчаянно. 

Не думая, не понимая, что отдаю свое сердце в руки тому, кто сможет разбить его в прах одним холодным взглядом…

… Уже через мгновение предатель-дракон передо мной стал словно камень.

— Завтра я поставлю охрану. Люди моего Дома будут у дверей твой лавки.

Лавки. Не кофейни.

— Это моя кофейня! — крикнула я. — Ты не смеешь!

Я справлюсь сама. Разберусь с любой проблемой — без чужих приказов и покровительства. Тем более что подобные радикальные меры против меня применили впервые. 

И все почему? Правильно: потому что на пороге моей кофейни появился первый лорд королевства. Его тень всегда тянет за собой чужую зависть и чужой страх.

С завистью я тоже умею варить — горько, но терпимо.

Завтра же, едва рассвет коснется крыш, я найду тех, кто сможет стать охраной «Горечи и Сладости». Своих людей. Свою защиту. Но бывшего мужа я к ней не подпущу. Ни к моей кофейне. Ни — к себе.

— Твоя кофейня уже стоит под моей печатью, — отрезал он. — Значит, мое право — держать ее в огне или в тени.

Молчание. Только запах гари и мокрой ткани.

Я закрыла глаза. Боишься — дыши. Болит — стой.

— Делай что хочешь, — сказала я тихо. — Но знай: ты спасаешь не меня. Ты спасаешь свое право распоряжаться вещами.

Дракон подошел вплотную. Его рука едва коснулась трости — не меня, трости.

— Вещи не спорят, — сказал он. — Но ты все еще споришь. Значит, не вещь.

Я вздрогнула. Его слова ударили холодом сильнее любого ветра. Дарон отвернулся и поднял плащ.

— Ложись спать, Элина. Завтра у нас разговор. И ты не отвертишься.

Но вместо того, чтобы развернуться и уйти, лорд-дракон прошел мимо меня — так спокойно, так уверенно, словно все еще имел на это право. Словно я все еще принадлежала ему.

— К-куда ты собрался? — я почти спотыкалась, хромая за этим наглецом, трость стучала по полу громче сердца.

Бывший муж даже не обернулся.

— Сегодня я остаюсь ночевать здесь.

Здесь? В моем доме? В моем единственном убежище? 

Со мной?

В груди вспыхнула паника. Этот дом — моя крепость, моя жизнь, единственное место, где я могла дышать без его тени. И он… просто вторгся. Так же, как когда-то в мою судьбу. 

Без спроса. Без права. Без милости.

— Нет! — мой голос сорвался, дрогнул, но я выдавила из себя слова. — Ты не имеешь права!

Дарон остановился, медленно повернулся ко мне. Его взгляд пронзил, как клинок.

— Все, что касается моей жены, — мое право.

— Ты сам отказался от меня, — я сжала трость так, что побелели пальцы. — Ты бросил меня, когда я была никому не нужна.

Слезы жгли глаза, но я не позволила им упасть. Пусть думает, что я — камень. Пусть думает, что его слова не рвут меня изнутри.

***

Выпроводить бывшего мужа из моего дома у меня не вышло.

Дарон вел себя так, будто это был его дом.

Дракон закрыл засов на двери, проверил окна, заглянул в каждую комнату — молча, с деловым выражением лица, как будто привык распоряжаться в чужих стенах. Даже свечи затушил сам, медленно, неторопливо, одним резким выдохом — как будто они горели для него.

Я сжимала трость так, что костяшки побелели.

Моя кофейня. Мой дом. Мое все. 

И он входит, словно хозяин. Словно у меня нет права решать, кому здесь быть, а кому нет.

— Ты ведешь себя так, будто это твои стены, — выдохнула я.

— Стены защищают тех, кто внутри, — отозвался он спокойно. — Значит, мои.

Я едва не зашипела.

— Это мой дом. Мое место. И ты здесь — только гость.

Фаэронн посмотрел на меня так, что я почувствовала себя песчинкой.

— Ошибаешься, Элина. Я здесь — твой щит. Нравится тебе это или нет.

Гнев захлестнул. Хотелось выгнать его в ночь, к сырому ветру и черному базару. Но в груди жила память о пламени у моих дверей и страх, что кто-то снова придет. Я отвернулась.

Нельзя показывать бывшему мужу свою слабость. Нельзя! Мои истерики только позабавят его. Лучше сделать вид, что все под контролем. Что мои стены не рушится, когда дракон находится рядом со мной.

Только эту ночь. Завтра все будет по-моему.

***

Я ушла в свою комнату, что располагалась на втором этаже, но стены здесь слишком тонкие.

Из-за двери слышала его шаги: ровные, тяжелые, будто дракон мерил клетку. Потом — скрип кресла. Он устроился у очага. Не давая себе права на сон.

И это раздражало еще больше.

Я ненавидела себя за то, что его присутствие приносило странное ощущение безопасности. Тень, в которой можно укрыться. Но тень эта принадлежала ему, не мне.

Я легла на бок, обняв подушку. Сон долго не приходил. Когда глаза все же сомкнулись, он был не милостью, а приговором.

Снился смех. Гул толпы. 

Я стояла на арене, босая, с тростью, которая вдруг стала ломкой, как сухая ветка. Люди вокруг скандировали: «Калека, калека!» и показывали на меня пальцами. Среди них — Дарон. Его золотые глаза горели холодом. Он отвернулся. Ушел, как тогда.

Сон переменился. Я снова в кофейне, но мешки с зерном один за другим вспыхивают огнем. Я тушу, тушу, а ведро пустое. Пламя лижет потолок, жар обжигает кожу. Я кричу — но звук не выходит.

А потом — ведьмин круг. Я снова лежу на земле, прикованная к холодным камням. Тени тянутся ко мне, вгрызаются в плоть. Дарон стоит рядом. Высокий, сильный. Я кричу: «Помоги!» — а он смотрит и не двигается. Лишь говорит: «Сама».

Я вскрикнула, рывком села в постели. Пот катился по лицу, дыхание сбивалось, сердце колотилось так, что, казалось, сейчас вырвется наружу.

И… увидела его.

Дарон стоял в проеме, высокий, как всегда, опираясь рукой о дверной косяк. Его лицо было в тени, только золотые глаза светились. Он не сказал ни слова.

— Ты… — мой голос дрогнул, — …ты слышал?

Он кивнул.

— Кричишь, будто тебя режут.

Я отвела взгляд, обхватила плечи руками. 

Снова слабая. Снова дрожащая. И именно он должен видеть это?

— Кошмары, — выдавила я. — Всего лишь кошмары.

Дарон подошел ближе. Не сел, не коснулся — просто встал рядом, словно страж. Его тень упала на мою постель.

— Ты боишься их сильнее, чем живых врагов, — сказал он низко. — Но враги — снаружи. А сны… твои.

Я закрыла лицо ладонями. Хотела прогнать его, но вместо этого прошептала:

— Уходи. Пожалуйста.

— Нет, — прозвучал ответ. — Я останусь.

Его голос был не мягок, но в нем звучала странная, пугающая уверенность. И от этого, как ни стыдно признать, стало легче дышать.

Я попыталась снова лечь, натянула одеяло до подбородка, но сон не спешил возвращаться. Сердце все еще билось, нога тянула тупой, привычной болью. Я старалась не стонать, но стоило пошевелиться — и все тело отзывалось судорогой.

И вдруг почувствовала.

Чужое тепло.

Я открыла глаза. Дарон склонился ко мне ближе, чем позволяли приличия. Его пальцы осторожно коснулись моей лодыжки — быстрым, почти деловым движением, словно проверял, жива ли я. Но жар его кожи прожег тонкую ткань повязки сильнее огня.

— Не смей… — прошипела я, отдергивая ногу. — Ты обещал.

— Я обещал не прикасаться без твоего разрешения, — его голос был низким, ровным, но золотые глаза горели, как угли. — Но когда ты задыхаешься от боли — это не прикосновение. Это проверка.

— Проверка? — я сжала зубы. — Ты всегда найдешь оправдание, чтобы делать, что хочешь.

— Нет, — продолжал свою игру дракон. — Я всегда нахожу способ, чтобы ты выжила.

Я резко отвернулась к стене, чувствуя, как горит лицо. 

Ненавижу. Ненавижу его правоту. Ненавижу то, что от его тепла стало легче. И больше всего ненавижу себя — за то, что хотела, чтобы он не убирал руку.

Мы долго молчали. Тяжелая рука больше не дарила целительское тепло. Боль отступила. Хорошо быть магом, болит – исцелил. Не понравился противник – поджег.

Почему же было не исцелить меня два года назад?

Я думала, что бывший уйдет к своему креслу. Но он остался. Сидел рядом, спиной к стене, словно решил стеречь меня от моих же кошмаров.

— Ты так и будешь молчать? — наконец не выдержала я.

— А что сказать? — его голос был хрипловатым, от усталости или от того, что говорил вполголоса. — Что я останусь до рассвета? Ты и так это знаешь.

— Нет, скажи другое, — я резко села, глядя на него. — Скажи, почему тогда ты ушел.

Он медленно поднял на меня глаза. В темноте они светились еще ярче. Ненавижу это свечение. Но и истеричкой выставлять себя не буду.

— Ты хочешь услышать ложь? Или правду?

— Я хочу услышать хоть что-то, — прошептала я. — Потому что почти три года я слышала только тишину.

Полгода нашего брака лорд Дарон Фаэронн не обращал никакого внимания на свою жену. То есть меня. Любое проявление чувств от меня карались отстраненностью дракона и его же ледяным взглядом. Первое время я старалась согреть его теплом улыбки, окружить заботой. Лаской.

Но очень быстро поняла, что наш брак – досадная ошибка. До сих пор не понимаю, для чего было самому завидному холостяку королевства женится так поспешно. И почему для роли жертвы, точнее жены, была выбрана я.

С каждым днем нашего брака во мне укреплялась мысль, что Дарон выбрал меня, посчитав, что я буду безропотно его слушаться и не мешаться под ногами. В общем… так и вышло.

Следующие два года, после развода – а я была уверена, что мы разведены! – были полны одиночества, боли и борьбы за жизнь.

… Дракон задержал взгляд на мне. Долго. Слишком долго.

— Тогда я выбрал между твоей жизнью и тобой самой, — сказал наконец.

Я онемела. Слова ударили сильнее, чем любой кошмар.

— Что?..

— Однажды ты поймешь, — он отвел взгляд, будто ставя точку. — Но не этой ночью.

Я прикусила губу, чтобы не закричать. Хотела бросить в него все — трость, слова, сердце. Но в итоге только сжала одеяло до боли в пальцах.

— Ты… чудовище, — выдохнула я.

— Да, — согласился спокойно. — Но чудовище, которое стоит у твоей двери, пока ты спишь.

Тишина повисла между нами, вязкая, густая. Спора больше нет. Но сна — тоже.

Я позволю себе слабость только на эту ночь. 

Завтра снова буду сильной. Обещаю.

Утро пахло мокрой золой и холодным железом жаровни. Я открыла ставни — свет полосами упал на стойку, на книгу расходов, на трость у стула. 

В ночи я много раз повторяла: боишься — дыши, болит — стой. Утро всегда требовательно проверяет, не соврала ли ты себе.

Под утро начался дождь, и мне все таки удалось уснуть. И уже сквозь сон я услышала, как хлопнула входная дверь. Дарон ушел.

Сейчас же…

Три удара в дверь — ровные, без церемоний. Он.

Фаэронн вошел, не дожидаясь ответа. Черный, как тень от ножа. Плащ — сухой, будто дождь послушно перестал идти для него одного. Взгляд — холоднее воды в ведре, которым я поливала пламя ночью.

— Собирайся. Завтра заседание в столице, на котором мы предстанем вместе. Как муж и жена, — сказал дракон и дополнил, на случай если я «забыла», — в черном. Я не повторяю приказов.

Перо, которое я успела взять в руку, оставило жирную кляксу на странице. Я медленно подняла голову.

— Я не вещь, — процедила. — И не твой воин.

Флер ночных откровений окончательно развеялся. Сейчас я не могу с точностью сказать, приснились ли мне наш разговор. 

— Вещи ломаются. Воины гибнут. — Дракон оперся ладонями о край стойки, навис. От него пахнуло металлом и чем-то сухим, огненным. — Ты моя жена. Значит, пойдешь рядом. Или я заставлю.

— Вот и все, что я для тебя значу! — я хрипло усмехнулась. — Строка в брачном договоре.

В его глазах дернулась золотая искра.

— Ты — единственное, что держит мою печать на этой двери. — Он кивнул на косяк, где еще виднелись следы сорванной гильдейской ленты. — Хочешь, чтобы она снова появилась?

Я закрыла книгу. Страница распухла от чернил, как больное место — от крови.

— Условия ты помнишь, лорд? — спросила я. — Бумага, печать — защиту ты оформишь. К кофейне не прикасаешься. Ко мне — тоже.

— Помню, — коротко. — И все равно ты пойдешь со мной.

Он сел за стойку, заслоняя книгу. На моем месте, над моими цифрами, над моей жизнью.

— Ты неплохо выглядишь для женщины, что ночью тушила пожар одна, — произнес лениво, но в его голосе прорезался смех. Еще и насмехается! Гад какой! — Хоть немного научилась кричать, когда тонешь?

— Ты любишь смотреть, как я захлебываюсь, — процедила сквозь зубы.

— Я люблю смотреть, как ты выбираешь жизнь, — сказал он спокойным голосом, от которого хотелось швырнуть в него тростью. — Даже сквозь ненависть.

— Смотри дальше. Сегодня я не пойду.

На самом деле спорить смысла не было. Фаэронн не позволит мне нарушить уговор. Но как не позлить дракона? 

— Пойдешь, — безубойно. — Или я сам приведу тебя. В черном.

Что же ему не дает покоя черный цвет?

Я бы даже решила, что на приеме, куда мы направляемся все будут в белом. Тогда как я появлюсь в черном. Но! Лорд не будет позорить самого себя. Надеюсь.

Я встала. Внутри все сжалось от одной мысли — опять рядом, опять назовет «женой», опять выставит щитом. Но я взяла трость, провела ладонью по теплой стойке.

— Подождешь, пока я переоденусь? Или войдешь в мою спальню по праву «мужа»?

— Успеется, — хрипло отозвался дракон, взгляд которого вытянулся в тонкую золотую линию, — Пять минут.

***

Я выбрала простое черное платье — то самое, «как он велел». Гладкая ткань на коленях, ремешок туже обычного.

Когда вышла, Дарон уже ждал у порога. Повернулся и одним взглядом провел по мне — от горла до трости. Как проверяют нож — на сколах.

Под тяжелым взглядом лорда по коже разлился ледяной холодок. Держать себя в руках было пыткой: рядом стоял мужчина, который когда-то обманул меня благородством — а затем этими самыми же руками растоптал это чувство. 

Влюбить, чтобы уйти. Возвысить, чтобы бросить с высоты.

— Идем, — сказал.

— Скажи «пожалуйста», — не удержалась я.

Он даже не моргнул.

— Нет.

Улица встретила влажным холодом и гулом голосов. Возле крыльца стояла кобыла — высокая, угольно-черная, с серебряным налобником и седлом, которое казалось слишком далеким от земли. Кожа лошади блестела, от нее пахло сеном, теплым паром и дорогой кожей. 

Рядом с уздечкой — его перчатки, его ладонь на поводьях.

— Садись, — сказал Дарон, как будто речь шла о стуле.

Я остановилась. Боль в ноге взвилась, как ястреб — мгновенно. У седла — ни табурета, ни ступени. 

Для обычной женщины — взмах, толчок, и вот ты наверху. 

Для меня — каменная стена.

Благородный Фаэронн, похоже, забыл, что его жена хромает. 

Или для него я — просто напоминание, что дракон всегда летает выше, а человек ползает ниже?

Люди у ближайших лавок замолкли на миг, чтобы потом шептаться громче. «Смотрите, та самая. Калека-кофейщица. Муж вернул. На кобылу посадит, как леди… если поднимется, ха!»

Боишься — дыши. Болит — стой.

Я втянула воздух. Подошла ближе. Руки — на луку седла, трость — к бордюру. Попытка — и резкая боль прострелила бедро до пятки. Тьма — на миг, в глазах. Я втянула воздух еще раз, чтоб не застонать. Еще попытка. Досчитала до трех. До пяти. До десяти. Нужно выдержать ровно столько, ни вдохом меньше.

Смех сбоку — тонкий, как игла.

— Ослика ей надо, — сказал кто-то. — На ослике удобней чужачкам.

— И ведро, — добавил другой. — Для ее кофе-пойла.

Я повернулась на смех — и почти потеряла равновесие. Дарон не пошевелился. Стоял, держа повод, будто рассматривает товар, а не меня. Сердце грохотало, пальцы побелели на коже седла. Я ненавидела их шепот, его молчание, свою слабость.

— Садись, — повторил он. Ни капли мягче.

— Я не кобыла, чтобы «садиться» по команде, — сказала я сухо. Голос обдирал горло.

Скулы на его лице заострились, золотые глаза потемнели. Первый лорд был зол. По напряженным плечам, по сжатым в кулаки рукам я бы сказала — ярость кипела в нем, как огонь в очаге.

Что ему противно? Что его «жена» — калека? Что я не могу, как любая благородная леди, легко и красиво взлететь в седло?

— Элина… — его голос прозвучал низко, хрипло, будто через зубы. — Возьми себя в руки и сядь на лошадь.

Я видела, как каждое слово дается дракону через силу. Он хотел приказать — как привык. Но вместо этого глотал гнев, словно яд.

Мне было невыносимо обидно. Разве это моя вина, что ведьма привела в этот мир? Что Дарон вынужден был меня спасти? Моя вина, что я потеряла равновесие и упала на металлический штырь? Что нога теперь отзывается болью на каждый шаг?

Умом я понимала: нет. Не моя вина. Но сердце не слушало. Обида росла, разрасталась, царапала изнутри. И чем больше я ощущала его взгляд — холодный, требовательный, — тем сильнее эта обида превращалась в злость.

— А если я не захочу?

— Ты уже хочешь, — спокойно. — Ты хочешь стоять на Совете и смотреть им в глаза. И хочешь, чтобы двери «Горечи и Сладости» были открыты завтра. Значит — садись.

Я уткнулась лбом в холодную кожу седла. 

Я хочу, да. Я хочу, чтобы Роан приходил сюда — не к развалинам. Я хочу, чтобы старик-шорник пил свою чашку у окна, а не на помойке. Я хочу, чтобы они перестали шептаться «калека от кофе». Я хочу, чтобы ты отстал от моего сердца, лорд, хотя бы на шаг.

И если для этого нужно перетерпеть близость бывшего мужа, предстать перед всем Кордатом с высоко поднятой головой. Я это сделаю!

Я распрямилась. Вдох. Еще попытка.

Боль сорвала дыхание. Пальцы сорвались, трость звякнула о камень. Я едва не рухнула — и в этот миг кобыла вдруг опустилась, согнув передние ноги. Как будто земля под ней стала мягче. Я моргнула. Дарон не коснулся меня. Только произнес, почти беззвучно:

— Низко.

Кобыла послушалась. Теплый пар из ее ноздрей коснулся моей ладони.

— Ступень, — коротко бросил он кому-то за моей спиной.

Я обернулась: парень из его людей — уже тащит складной деревянный ящичек. Откуда? Значит, все это время ступень была. Он не дал сразу — хотел, чтобы я попробовала сама. 

Чтобы я почувствовала невозможность? Или чтобы я доказала себе, что могу? 

Я не знала, что больнее — смех толпы или его расчетливая тишина.

— Не прикасайся ко мне, — напомнила я. — Ты обещал.

— Я держу слово, — кивнул он. — Я — не прикасаюсь. Ты — поднимайся.

Он поднял плащ — не на плечи, не на меня. Раскрыл его, как ширму, заслонив от глядящих глаз мой бок и ногу. Только я, кобыла и деревянная ступень. Его лицо — по ту сторону плаща, ровное, как сталь. Его рука — выше, чтобы ткань держалась парусом.

Я поставила ступню. Встала. Передняя лука в ладонь. Закинула больную ногу — мир вспыхнул белым, но я успела. Села. Кожа седла подалась, конь фыркнул. 

Я сидела. Я — сидела.

Толпа шумела — теперь уже иначе. Кто-то фыркнул, кто-то присвистнул. Смех был короче.

Дарон опустил плащ. Посмотрел на меня снизу вверх. Глаза — золотые, как угли, в которых уже не огонь, а жара.

— Держи спину, — сказал. — Смотри на линию дороги, не на боль.

— Не учи, — выдохнула я и напомнила. — Жаровня — моя.

— Дорога — моя. — Он привязал кобыле повод к своей руке. — Поехали.

— А ты? Полетишь? — удивилась я.

Почему бы первому лорду королевства не раскрыть драконьи крылья и не полететь?