Бывшие. Миллиардер под елкой

Анфиса

Последний документ подписан, ноутбук выключен. Я закрываю папку с маркетинговым проектом с чувством удовлетворения.

Меня ждет Красная Поляна, десять дней ничегонеделания. Муж Гриша, который наконец-то оторвется от своих бесконечных проектов, и моя Стешка. Доченька уже неделю не может уснуть в предвкушении «настоящего снежного Нового года». Эйфория так и распирает изнутри.

План безупречен: сначала домой, докинуть в чемоданы последние вещи, потом в сад за дочкой и встретиться с Григорием в аэропорту.

— Пап, я всё! Как долетим, я позвоню! — отправляю сообщение папуле и выскакиваю на морозный воздух. Домой. Хотя нет, не домой. К Грише. Общую квартиру нам только предстоит купить.

Вставляю ключ в замок. Тишина. Обдумываю, что нужно еще доложить: зубные щетки, Стешкины розовые варежки, которые она внезапно захотела взять…

Скидываю сапоги.

И тут взгляд цепляется за женский шарф на паркете. Тонкий, дорогой, персикового цвета. Не мой. Я такое не ношу.

В груди что-то резко и тяжело опускается, словно камень в ледяную воду. Нет! Только не это!

Ноги становятся ватными, но я иду дальше по коридору. К спальне.

Дверь приоткрыта. Оттуда доносится приглушенный женский смех. И низкий, знакомый до боли голос Григория. Он что-то говорит, я не разбираю слов, но тон… Тон такой ласковый, каким он давно уже не разговаривал со мной.

Медленно, словно во сне, подхожу ближе и заглядываю в щель.

Мир рушится. Тихо, беззвучно, превращаясь в груду битого стекла. На нашей кровати, на белоснежных простынях, которые я с такой любовью выбирала, лежит блондинка. Почти голая.

А Гриша… Мой муж сидит на краю и нежно проводит пальцами по ее щеке. Это такой интимный жест, что у меня перехватывает дыхание.

— …обязательно поедем, — говорит он ей, и в его голосе я слышу ту самую нежность, которой мне так не хватало. — В следующий раз только вдвоем. А пока мне нужно с Анфиской и ее прицепом в Красную Поляну…, а то она достала уже канючить…

Не могу пошевелиться. Меня словно парализовало. Просто стою и слушаю, как этот человек, который давал мне клятвы… который знал, через что я прошла… называет мою малышку «прицепом».

Он предает меня и мою дочь, которую, казалось, принял. Говорил, что чужих детей не бывает.

Но Стешка никогда не называла его папой. Только «дядя Гриша». Детское сердце, видимо, чувствовало фальшь, которую я так отчаянно старалась не замечать.

Сумочка, которую я держала в руке, с грохотом падает на паркет.

Они резко оборачиваются. Григорий вскакивает, его лицо бледнеет. На нем боксеры и расстегнутая рубашка, которую я гладила сегодня утром.

— Анфиса! — хрипло вопит. — Я… мы не…

Я не слушаю его оправданий. Вижу только его растерянные глаза и наглое лицо любовницы мужа. А еще эту кровать. Нашу кровать.

— Я… за вещами, — выдавливаю, не узнавая свой голос. Отворачиваюсь от них и иду к шкафу, начинаю механически сдергивать вешалки, запихивая свои платья, костюмы, белье в чемодан. Руки дрожат.

— Анфис, давай поговорим, — муж подходит ко мне, пытается взять за руку. Его прикосновение обжигает, как раскаленное железо. Я резко отдергиваю руку.

— Не трогай меня, — шепчу. — Никогда больше не трогай меня!

— Ну что ты как ребенок! — срывается Гриша, и в его голосе появляется злость. Всего минуту назад он был нежен с другой, а теперь злится на меня. Абсурд! — Это просто секс! Ничего серьезного!

— Для тебя ничего, — говорю, захлопывая чемодан. Я чувствую себя абсолютно разбитой. Пустой. — Для меня всё очень серьезно. Поездка отменяется. Наш брак тоже.

— И куда ты пойдешь? — слышу его язвительный, полный презрения вопрос. — Опять к папочке? В твои-то годы? Я всегда знал, что ты дура. Мать-одиночка с прицепом! Я тебя приютил, возился с твоим ребенком, хотя хотел своего! Слушал насмешки друзей, а ты…

Я оборачиваюсь и смотрю на него. Прямо в глаза. И, кажется, впервые вижу его настоящим. Мелочным, жестоким эгоистом.

— Не смей говорить о моем ребенке, — говорю тихо, но в моем голосе звучит угроза. — Она никогда не была для тебя дочерью! Стеша была проверкой, которую ты с треском провалил! И да, я ухожу к отцу. Туда, где меня и мою дочь любят. Без условий.

Беру наши с дочкой чемоданы и сумку, разворачиваюсь и выхожу. За спиной слышу тяжелое дыхание мужа и приглушенный шепот той женщины. Дверь закрываю тихо.

Глотая слезы, погружаю наши вещи в багажник машины. Никто не поможет… нет у нас никого больше, кроме моего больного папы.

Еду в садик за своей малышкой. Стешка вылетает ко мне, сияющая, в новенькой голубой шапочке.

— Мам! Мы летим? Ты почему такая… грустная?

— Всё хорошо, моя радость, — смахиваю предательскую слезу, которую больше не могу сдержать, и крепко сжимаю маленькую ручку дочери. — Просто… дядя Гриша не поедет с нами.

В машине моя девочка прижимается ко мне, и ее доверчивое тепло — единственное, что меня согревает.

— Мам, а он обидел тебя?

Закрываю глаза. Я не буду врать своему ребенку. Даже если правда неприглядна.

— Да, солнышко. Но мы с тобой сильные. Мы справимся. Теперь у нас будет свое, особенное приключение. А потом погостим у дедушки.

Аэропорт — это кипящий котел из чемоданов, смеха и предпраздничной суеты. Мы сдаем багаж, и я веду малышку к выходу на посадку.

Вокруг одни семьи. Мужчины, которые несут своих дочерей на плечах. Один, высокий, с темными волосами, подбрасывает малышку в розовом пуховике, и она заливается счастливым звонким смехом.

И меня накрывает волной такой острой, застарелой боли, что сердце сжимается. Где он? Игорь… отец моей Стефании. Мужчина, одна ночь с которым вознесла меня на небеса и уронила в адское пекло.

Что с ним сейчас? Почему даже спустя шесть лет одно воспоминание о нем отзывается в душе? Я любила его. Безумно, безоглядно. Так любят лишь один раз за жизнь…

— Мама, смотри, самолет! — Стешка дергает меня за рукав, и ее восторг, как луч света, рассеивает мою тоску. — Мы правда полетим прямо к облакам?

Делаю глубокий вдох.

— Правда, родная. Прямо к облакам.

Беру дочку за руку, и мы идем на посадку. Вместе. Всё, что было, рассыпалось в прах. Но мы есть друг у друга.

Этот Новый год будет особенным. Я это чувствую.

Родные!

Перед вами история о разбитых ожиданиях и неожиданных встречах. О том, как одно открытие может в миг разрушить привычный мир, но в то же время стать началом нового пути.

Анфиса верила, что её жизнь наконец обрела стабильность, но судьба приготовила ей жёсткий урок. Когда рушится доверие, а прошлое внезапно становится настоящим, остаётся только одно — искать силы в себе и в той, кто зависит от тебя больше всего.

Это история не только о боли и предательстве, но и о материнской любви, внутренней стойкости и о том, как иногда жизнь сводит с тем, с кем мы меньше всего ждём встречи.

Что ждёт Анфису и её дочь среди заснеженных гор? Сможет ли она снова доверять? И какие тайны хранит прошлое, которое вот-вот настигнет её в самом неожиданном месте?

Дальше — горы, снег и правда, которая изменит всё.

Анфиса

Теплый влажный воздух Сочи бьет мне в лицо, едва мы со Стешей переступаем порог аэропорта. На термометре за стеклом плюс пять градусов.

С неба сыплется неопределенная субстанция: не дождь, не снег, а что-то среднее, превращающее асфальт в блестящее серое зеркало.

Снежка тут же прилипает носом к холодному стеклу двери.

— Мам, а где же сугробы? — в ее голосе звучит настоящее разочарование. Она представляла себе зимнюю сказку, а получила осень с промокшими ботинками.

— Они ждут нас высоко в горах, родная, — стараюсь говорить убедительно, но в душе костеря погоду. — Вот поднимемся, и там всё будет.

Аэропорт гудит, как растревоженный улей. Люди в ярких пуховиках, дети на чемоданах, запах кофе и вечная суета. Крепче сжимаю руку дочки и веду к стойке трансфера.

Ловлю на себе мужские взгляды: деловые, усталые, оценивающие.

После Григория каждый из них кажется подозрительным. «Никому нельзя верить», — напоминаю себе. И следом, предательски: «А ведь одному ты поверила сразу и полностью…»

Ловлю такси. Машина чистая, водитель мужчина лет пятидесяти с умными, усталыми глазами. Помогает погрузить чемоданы.

— В Красную Поляну? Погода там сейчас получше будет, — говорит, трогаясь с места. Голос спокойный, но без панибратства.

Стеша, устроившись рядом, молча смотрит в окно на промокшие пальмы. Ее вера в Новый год пошатнулась.

Таксист ловит взгляд моей дочери в зеркало заднего вида.

— Девочка, а ты, я вижу, снега ждала? — спрашивает серьезно, без сюсюканья.

Стеша кивает, не отрываясь от окна.

— А он есть. Наверху. Его специально для самых терпеливых и смелых берегут, — говорит таксист. — Ты ведь смелая? Преодолела целое небо.

Стеша немного оживляется и кивает.

— Вот видишь. Значит, и снег тебе достанется. Проверено, — он подмигивает ей в зеркало, и на его лице появляется легкая улыбка.

И в этот момент Снежка вдруг замирает. Я вижу, как ее лицо бледнеет, а глаза становятся огромными от ужаса.

— Мамочка… — выдыхает она, и ее голос дрожит. — Мы… мы забыли Олешку.

У меня в желудке всё обрывается. Олешка — плюшевый олень с потертым носом, подаренный моим отцом на ее первые именины. Без него Стеша не засыпала ни разу в жизни.

— В самолете… Он в кармашке сиденья остался… — она вот-вот расплачется, и это уже не каприз, а настоящая детская паника.

Я и сама на грани истерики. Возвращаться? Звонить в аэропорт? Это же…

— Спокойно, — раздается спокойный голос таксиста. Он не оборачивается, но его властная и деловая интонация заставляет меня замолчать. — Как зовут оленя? Олешка? Хорошо.

Он включает «аварийку», аккуратно прижимается к обочине, достает телефон. Набирает номер.

— Алло, Сарик, это Вахтанг. Слушай, тут у меня пассажиры, девочка маленькая, игрушку в самолете забыла… Да… Рейс из Москвы, только что сел.

— Плюшевый олень. Синий, с колокольчиком, — сообщаю особые приметы, таксист кивает. — Понял. Буду на месте через минут пять. Встретишь у выхода для экипажа? Договорились.

Мужчина кладет трубку и снова смотрит на нас в зеркало. На его лице выражение спокойной уверенности человека, который привык решать проблемы.

— Ваш Олешка совершит небольшую экскурсию по служебным помещениям, а потом мы его заберем. Мой друг работает там. Не переживайте.

Не могу вымолвить ни слова. От неожиданности и этой невероятной доброты незнакомца. В горле встает ком.

— Спасибо… — наконец выдавливаю я.

— Не за что, — пожимает плечами и снова трогается. — У меня внучка такого же возраста. Я понимаю.

Стеша перестает плакать. Она смотрит на водителя, как на волшебника.

Мы едем дальше. За окном мелькают мокрые улицы, и понемногу в сердце, сжатом обидой, начинает теплиться что-то похожее на надежду. Не на чудо. А просто на то, что в мире еще есть люди, которые могут остановиться и помочь.

А через двадцать минут, у выхода для персонала, суровый мужчина в форме действительно протягивает через приоткрытое окно слегка помятого, но целого Олешку. Стеша прижимает его к себе так сильно, будто он вернулся из кругосветного путешествия.

Таксист Вахтанг только кивает, когда я пытаюсь сунуть ему в руки дополнительные деньги.

— Счастливого Нового года, — говорит просто. — И хорошего снега вам там, наверху.

Мы выгружаемся у отеля. Я смотрю вслед удаляющимся огонькам его машины, держа за руку дочь, которая наконец улыбается, крепко обняв оленя.

— Спасибо, — шепчу про себя. Незнакомцу. И этому новому, непредсказуемому дню.

Отель «Горная Корона» встречает нас ослепительным светом, теплом и праздничным гулом. Высокий атриум весь сияет золотыми и белыми огнями, в центре огромная ель, украшенная тысячами шаров и мерцающих гирлянд. Повсюду детский смех, голоса, звук катящихся чемоданных колес. Пахнет хвоей, сладостями и дорогим парфюмом.

Регистрируюсь. Стеша стоит рядом, прижимая к груди спасенного Олешку, и молча, большими глазами, наблюдает за этим ярким миром. И вдруг я ловлю ее взгляд. Она смотрит не на елку, не на аниматора в костюме Снегурочки. Она смотрит в сторону большого дивана у камина.

Там семья. Мальчик и девочка, лет пяти-шести, как Стеша, в одинаковых вязаных свитерах с оленями. Они спорят, тыча пальцами в планшет.

Их отец, высокий мужчина в дорогом, но каком-то очень уютном свитере, наклоняется к ним, что-то объясняет, и его лицо озаряется спокойной, снисходительной улыбкой. Мать поправляет девочке косичку. Идиллия. Картинка из рекламы «идеального семейного Нового года».

И я вижу, как в глазах моей дочери появляется тихая, неподдельная грусть. Не зависть даже. А какое-то глубокое понимание того, чего у нее нет.

Стеша просто смотрит на этого отца, который легко подхватывает дочку на руки, чтобы она лучше рассмотрела гирлянды наверху. У моей девочки никогда не было этого. Ни укачиваний на сильных руках, ни бросания вверх к потолку со смехом, ни этого особенного, только папиного, чувства защищенности.

Да, мой папа заботился о нас, но он дедушка. А девочке не хватает отца.

Я виновата перед ней? Своим решением, обидой и гордостью лишила ее этого. Даже Гриша… он никогда не смотрел на нее так, с такой естественной, отеческой нежностью.

Отворачиваюсь, чтобы скрыть навернувшиеся слезы, и делаю шаг к лифту.

— Стеша, пошли, милая, найдем наш номер…

И в этот момент, сквозь общий гул, как раскат грома в ясный день, звуит голос. Мужской, низкий, с той самой, неповторимой бархатной хрипотцой, которую невозможно спутать ни с чем.

Голос, который я слышала тысячи раз в своих снах и кошмарах. Он звучит резко, почти сердито, где-то сбоку, у стойки администратора:

— ОЛЕГ! Немедленно иди ко мне!

Время останавливается. Звон в ушах заглушает все остальные звуки. Кровь стынет, а потом приливает к лицу жаркой волной.

Я знаю этот голос. Я узнала бы его из миллиона…

Анфиса

— Боже, я окончательно спятила, — думаю, прижимая пальцы к вискам. Сердце все еще бешено колотится. — Уже голоса слышу.

Я стою и таращусь на толпу у стойки, выискивая в ней хоть что-то знакомое. Но вижу только суетливых незнакомцев: папу с двойняшками, молодую парочку в одинаковых свитерах, пожилую женщину с собачкой в сумке. Никакого Игоря. Конечно! Совпадение, нервный срыв, фантазия. Надо взять себя в руки.

— Мам, ты кого ищешь? Там кто-то есть? — Стеша тянет меня за подол пальто, ее голос возвращает меня в реальность.

— Никого, солнышко, просто показалось, — говорю, натягивая улыбку. — Голоса иногда путаются в таком шуме. Всё в порядке. Поехали наверх, нас ждет сюрприз.

Лифт плавно поднимается на самый верхний этаж. Когда я открываю ключом-картой дверь в номер 701, и свет автоматически заливает пространство, мы с дочкой замираем от восторга.

Стеша выскальзывает у меня из-под руки и издает тихий восхищенный вздох.

— Боженька… мама, мы здесь будем жить?! Правда-правда?!

Наш люкс — это целая вселенная. Мы стоим в просторной гостиной с высокими потолками и панорамным окном во всю стену, за которым, словно на гигантском экране, темнеют величественные силуэты гор, усыпанные сверкающими огоньками трасс.

Прямо сейчас в небе над ними загорается первая вечерняя звезда. В центре комнаты огромный диван-трансформер, покрытый мягкими пледами, а напротив — камин (электрический, но как убедительно потрескивают «поленья»!). У стены стол с приветственной корзиной: фрукты, шоколад, игрушечный медвежонок в шапочке с помпоном.

— Это наша гостиная, — объявляю, проводя экскурсию. — А вот здесь, смотри, волшебная лестница!

Винтовая лесенка из темного дерева ведет на второй уровень: в открытую спальную галерею, где стоит шикарная кровать под балдахином из светлого тюля.

— Там будет твоя крепость, — шепчу Стеше на ушко.

— А внизу твоя! — она бежит исследовать дальше.

За скрытой дверью-купе оказывается ванная комната размером с нашу старую кухню. Здесь и джакузи на двоих, и отдельная душевая кабина с тропическим душем, и две раковины. На полочках куча маленьких флакончиков с гелями, шампунями и бомбочками для ванны.

— Мы будем как русалки! — заключает Стеша, осторожно трогая пузырящуюся розовую бомбу.

Но ее внимание приковано к окну. Она прижимается лбом к холодному стеклу.

— Мама… Смотри. Там же целая гора снега. Настоящая. Можно пойти?! Прямо сейчас, пока не стемнело совсем?! Пожалуйста!

Переодевание напоминает цирковое представление. Я пытаюсь застегнуть на Стеше термобелье и теплый комбинезон, а она, стоя на одной ноге, декламирует стихотворение про снежинку и кружится, пытаясь поймать невидимые снежинки.

В итоге комбинезон оказывается застегнут криво, наизнанку торчит ярлык, одна нога уже заправлена в сапог, а вторая все еще болтается в носке. Я сама, пытаясь побыстрее, надеваю свитер задом наперед, и мы еще пять минут давимся смехом, разглядывая в зеркале мою перевернутую оленью аппликацию на спине.

В результате выходим, похожие на двух неуклюжих, но очень счастливых пингвинов.

Вечерняя поляна у отеля, подсвеченная фонарями — это чистый восторг. Воздух колкий, морозный, пахнет хвоей и детством. Снег хрустит под ногами. Мы бегаем, играем в догонялки, оставляя следы-лабиринты, и падаем в пушистый снег, взметая искрящиеся облака. Щеки горят, дыхание сбивается от смеха.

— Давай слепим семью! — предлагает Стеша.

Мы лепим трех снеговиков. Сначала маленького «снеговичонка». Это легко и весело. Потом «маму». Я стараюсь придать ей изящные формы, вставляю веточки-реснички. А потом беремся за «папу». Катаем большой тяжелый ком. Стеша помогает изо всех сил, кряхтя и упираясь.

— Осторожно, доченька, сейчас он у нас убежит! — шучу я.

Когда снежный папа стоит рядом с мамой и малышом, Стеша вдруг замолкает. Она смотрит на нашу ледяную семью, а потом так тихо, что я едва слышу, говорит:

— А я могу у боженьки попросить папу? Чтобы он был с нами. Живой, настоящий. Тогда бы маме не пришлось так грустить и работать все время. А я бы всем в садике рассказывала, какой у меня папа самый сильный. Что он может носить меня на плечах до самого неба. И что он меня никогда не бросит…

У меня перехватывает дыхание. Словно ее тихие слова слепили снежок и запустили мне прямо в сердце. Опускаюсь перед малышкой на колени, не в силах сдержать слез, которые тут же замерзают на ресницах.

— Милая моя… — только и могу прошептать, прижимая Стешу к себе. Она обнимает меня, и мы сидим так, две одинокие девочки в огромном сверкающем мире.

В этот момент, когда я почти поверила, что могу быть счастлива в этой маленькой снежной скорлупе, в нашу идиллию с глухим болезненным шлепком врезается крепко слепленный, совсем не детский снежок.

Он прилетает Стеше прямо по руке, которой она обнимала меня. От неожиданности и боли дочка не падает, а резко вскрикивает и садится в снег, хватаясь за кисть.

Сначала я не понимаю. Потом вижу ее испуганное, сморщившееся от боли лицо, и во мне вспыхивает безумная животная ярость.

— Эй! Вы что, с ума сошли?! — громыхаю. Вскакиваю, заслоняя собой дочку. — Тут ребенок! Глаза откройте!

Из-за сугроба, как чертенок из табакерки, появляется мальчик лет шести-семи в ярко-красной, как сигнальный флажок, куртке. Лицо разгоряченное, озорное, но в огромных глазах проявляется испуг.

— Ой! Извините, пожалуйста! Я не хотел! Я целился в тот фонарь! — он тычет пальцем куда-то в сторону.

Я уже открываю рот, чтобы попросить его позвать родителей, но за мальчиком появляется его отец. Высокий мужчина в дорогой практичной темно-синей горнолыжке, в руках он несет детские санки.

— Олег, я же говорил, не бросай в сторону людей… — начинает он спокойным усталым голосом, затем поднимает на нас глаза.

И наши взгляды встречаются.

Шум горнолыжного курорта, смех, музыка из ресторана, гул подъемника мгновенно превращаются в белый шум, будто кто-то выдернул вилку из розетки.

Я узнаю его сразу. Несмотря на годы, которые добавили ему несколько морщин у глаз, посеребрили едва заметной проседью виски, изменили что-то в выражении лица на более замкнутое, строгое… Но это те же самые глаза. Те же самые губы. То, как он чуть приподнимает бровь в момент удивления.

Это Игорь. Игорь Чернов. Мой первый мужчина. Отец Стефании. Он здесь. Словно небеса услышали молитву моей малышки.

Игорь стоит в пяти метрах от меня, живой и реальный. Выражение его лица меняется со слегка раздраженного на абсолютное потрясение.

Острый и цепкий взгляд скользит с моего побледневшего лица на сидящую в снегу Стешу, которая всхлипывает, потирая руку, и снова возвращается ко мне.

В его глазах мелькает целая буря: недоверие, шок и что-то еще, чего я не могу и боюсь прочитать.

Весь теплый, светлый мир, который мы со Стешей только что построили, рушится со звоном разбитого стекла.

— Анфиса?

Игорь

Голос сына доносится до меня сквозь привычный внутренний туман.

«Пап, смотри!». Олег тянет меня за рукав, но я уже не слышу его. Весь мир сузился до одной точки.

До неё. Стоящей под рыжим светом фонаря.

Анфиса. Не призрак, не наваждение. Она реальна. В яркой синей куртке, с растрепанными рыжими волосами, выбивающимися из-под шапки. Те самые огненные локоны, в которые я так любил зарываться пальцами.

Шесть лет. Шесть лет я не видел её, не слышал. Упорно, каждый день вычеркивал из жизни женщину, которая клеймом впечаталась в мое сердце.

Внутри всё рушится, и эмоции берут верх над разумом: бешеная, давно запрятанная ярость («Как ты посмела исчезнуть?»), острая до тошноты боль от той пустоты, что она после себя оставила, и дикое, нелепое изумление. Сердце колотится так, будто я только что поднялся на эту гору бегом.

Мой взгляд против воли скользит вниз. К девочке, которая сидит в снегу, потирая руку, и смотрит на меня большими, влажными от обиды глазами. Ребенок. У неё есть ребенок. Конечно! Жизнь-то не остановилась.

Это моя встала на паузу, но её шла своим чередом. Девочка… лет пяти? Шести? Что-то щемит внутри, что-то неуловимое и тревожное, но я глушу это. Не сейчас. Не может быть. В ту ночь я был осторожен.

Шесть лет назад. Утро…

Солнечный луч на ее щеке, усыпанной веснушками. Анфиска спит, уткнувшись носом мне в плечо, а ее огненные шелковистые волосы разметались по подушке.

Я не сплю уже два часа. Просто смотрю. И чувствую такое головокружительное и всепоглощающее счастье, что страшно. Это не просто интрижка.

Ничего подобного со мной еще не было.

Вчера вечером мы спорили о кинематографе. Анфиса жестикулировала вилкой. Смотрела на меня, звонко смеялась, и в ее голубых глазах тонул весь смысл моей карьерной гонки, все эти бессмысленные победы.

— Всё, — думал я, пропуская сквозь пальцы прядь огненных волос. — Вот она. Случайность, которая перевернула всё. Больше никаких «проектов», никаких «мимолетностей». Это навсегда.

Неделю спустя…

Телефон гудит сообщением. Я на совещании, отвлекаюсь на секунду. На экране высвечивается «Мое Солнце».

Все кончено, Игорь. Больше не пиши мне.

Холод. Абсолютная ледяная пустота. Перезваниваю. «Абонент недоступен». Мчусь в ее отдел.

— Измайлова уволилась сегодня одним днем.

Она исчезла без следа. Как будто и не было. Как будто этот луч солнца на веснушках, звонкий смех и влюбленные синие глаза — всего лишь жестокий сон.

Почему? Что я сделал? Был слишком настойчив? Напугал? Нет, это не так. Мы… всё было идеально.

Значит, игра? Значит, так надо было — добиться, зацепить, а потом выбросить, как использованную салфетку?

Гнев во мне был таким сильным и жгучим, что хотелось бить стены. Потом пришла горечь. Пустота.

Мама тогда сказала, вздыхая: «Очнись, Игорь. Легкомысленная девчонка. Таких много. Она тебе не пара, найди женщину своего круга».

Я поверил, потому что так было проще всего. Заглушил боль работой и чередой пустых, ни к чему не обязывающих связей.

Они были как аспирин: на время притупляли симптомы, но не лечили болезнь.

У меня уже был сын Олег, рожденный в браке, который распался еще до того, как я встретил Анфису. С бывшей женой Леной мы сохраняли холодновато-вежливые отношения ради ребенка.

А через три года после того, как Анфиса испарилась из моей жизни, Лена заболела. Рак забрал её стремительно и безжалостно. Я остался один с пятилетним мальчишкой на руках.

Я окунулся в отцовство с головой. Олег стал моим смыслом, единственным светом в тусклой реальности.

Все мои силы уходили на то, чтобы он не чувствовал потерю, чтобы его детство было счастливым. Я научился готовить кашу, завязывать шнурки, читать сказки разными голосами.

Но даже в самые тихие вечера, укладывая сына спать, я иногда ловил себя на том, что смотрю в темноту за окном и вспоминаю усыпанное веснушками лицо в обрамлении огненных волос.

Потому что тогда, шесть лет назад, умерло не прошлое. Умерло будущее. То единственное настоящее будущее, которого я хотел всем сердцем. И никакие повседневные заботы не могли заполнить ту пустоту, что Анфиса после себя оставила. Моё погасшее рыжее солнце.

Настоящее время…

Судорожно делаю глоток ледяного воздуха. Возвращаюсь в реальность.

Передо мной не призрак, а живая, повзрослевшая Анфиса. В ее глазах читаю тот же шок, ту же панику, что бушуют во мне. И еще… злость? Да, злость. Как будто это я ей что-то должен. Как будто это я виноват.

Олег теребит мою куртку: «Пап, прости! Я не хотел, честно!».

Я кладу ему руку на плечо, не отводя взгляда от своей бывшей женщины. Говорю хрипло, но ровно.

— Анфиса? — Только имя. В нем все шесть лет молчания.

Она не отвечает. Девушка будто каменеет, лишь плотнее прижимая к себе девочку, которая теперь смотрит на меня с открытым любопытством, забыв про ушиб. Яркая, рыжая. Прямо как ее мама.

— Давно не виделись, — продолжаю, пытаясь скрыть горькую иронию, но не выходит. — Шесть лет, если не ошибаюсь. Прекрасно выглядишь.

Мой взгляд против воли скользит к девочке. Щемящее чувство усиливается. Что-то не так. Сердце колотится очень быстро при одном взгляде на малышку.

— Поздравляю. Семейная идиллия, — не могу сдержать яд в голосе. — Быстро ты, однако. Не теряла времени после того, как… исчезла.

Анфиса бледнеет еще больше, а потом ее щеки заливает гневный румянец. Она делает шаг вперед.

— Что? — ее голос дрожит от еле сдерживаемых эмоций. — А ты разве не знаешь, как это бывает? «Карьеристам не нужны серьезные отношения. Интрижки на каждом проекте — это их максимум». Разве не твоя философия?

— Это ты мне сейчас приписываешь свои же поступки? — срывается с губ. — Ты исчезла! Оставила то сообщение и испарилась! А теперь стоишь здесь и читаешь лекции о моей «философии»?

— О, не притворяйся невинным ягненком! — шипит Анфиса, и, кажется, ее рыжие волосы вот-вот воспламенятся. — Не ты ли устал? Просил сообщить мне во избежание неловкости? Помнишь? Или для тебя это было настолько рядовым событием, что даже не отложилось в памяти?

Внутри всё сжимается в ледяной ком. Эти слова… «Мягко предупредить». «Неловкость». Что это за бред? Кого я просил сообщить? Ложь!

Сейчас передо мной стоит живое доказательство предательства, с ребенком от другого мужчины, и еще пытается вывернуть всё наизнанку!

— Я не знаю, о чем ты говоришь, — хриплю. Не понимаю, откуда у нее эти формулировки. Но я также не понимаю, почему она тогда сбежала. И этот тупик злит меня еще больше. — Ты строишь из себя жертву, придумываешь какие-то объяснения… У меня было только одно смс. Больше ничего. И оно объяснило всё.

Мы стоим, словно два ледяных изваяния.

И оба даже не догадываемся, что трещина проходит не между нами, а где-то совсем в другом месте…
Родные, напоминаю, что у меня есть живой паблик в ТГ! Там я выкладываю новости, визуалы, анонсы новинок и котиков! Там классный живой чат с другими читателями со всех площадок!
Приглашаю всех к себе на огонек! t.me/BettySCBooks
Так как здесь запрещены ссылки на сторонние ресурсы, можете искать в поиске:  BettySCBooks

Анфиса

Тишина. Глухая, давящая тишина, в которой я слышу только бешеный стук собственного сердца. Потом в висках нарастает низкий гул, забивающий все остальные звуки мира.

Он. Игорь.

Не призрак, не наваждение. Стоит в десяти шагах, и его появление — это для меня удар под дых. Воздух вырывают из легких.

Всё тело пронзает леденящее онемение, будто я проваливаюсь в ледяную прорубь. Кончики пальцев в перчатках мгновенно коченеют. В горле встает горячий ком, подпирающий слёзы, которые предательски застилают глаза.

Господи! Только не это! Не сейчас! Мы ведь только начали дышать…

— Мамуль… У меня ручка болит, — слабый всхлип Стеши вырывает меня из ступора. Падаю перед ней на колени, инстинктивно заслоняя дочь собой от взгляда бывшего. Обнимаю, целую в макушку, чувствуя, как мелкая дрожь бежит по моим рукам.

— Всё пройдет, милая, всё хорошо. Сейчас пойдем в номер, — бормочу я, механически отряхивая снег с её рукава. Мои движения резкие, словно деревянные.

Поднимаю глаза и встречаю взгляд Игоря. Бывший смотрит не на меня. Он пристально, с каким-то острым, болезненным интересом разглядывает Стешу.

И мой страх меняет вектор. Он становится тоньше, острее. Это не страх за себя. Это животный, всепоглощающий ужас за неё. Что он видит? Что ищет в её чертах?

Шесть лет назад…

Поздний вечер. Пустой офис пахнет кофе, пылью и тишиной. Я стажёр отдела маркетинга, засыпаю над третьим вариантом макета, положив голову на клавиатуру. От усталости слипаются глаза.

— Плачете над вёрсткой или над бессмысленностью бытия?

Я вздрагиваю. В дверном проёме, опираясь на косяк, стоит Игорь Чернов. Не «босс Игорь Ефимович», не «вице-президент». В этот момент просто Игорь. В пиджаке, наброшенном на плечи, с расстёгнутой на две пуговицы рубашкой. Усталый. Реальный.

— Над… над кернингом, — почти шепчу, краснея.

— Самое страшное, — Чернов мягко усмехается, заходит и ставит передо мной бумажный стаканчик. — Держите. Двойной эспрессо. Яд, но бодрящий.

Осторожно беру стаканчик.

— Спасибо. Вы… всегда так поздно работаете? — робко уточняю.

— Когда есть дедлайны. А у меня они вечные, — Игорь садится на угол соседнего стола, небрежно, нарушая субординацию. Близко. Я чувствую лёгкий, дорогой запах его одеколона и усталости. — Ваш макет… он не дышит. Слишком много страха.

— Страха? — переспрашиваю я, хлопая ресницами.

— Страха ошибиться. Видно, что вы стараетесь не накосячить, а не сделать гениально. Уберите половину. Оставьте суть. Иногда пустота — самый громкий крик.

Он говорит не как начальник, а как тот, кто сам через это прошёл. Мы спорим о шрифтах, композиции, о том, что цепляет взгляд. Игорь хрипло смеётся, когда я, распалившись, начинаю жестикулировать и чуть не опрокидываю его кофе.

— Осторожно! Это моя вторая кровь!

— Простите! — чувствую себя дурочкой, но босс просто отмахивается, и в его глазах плещется искреннее веселье.

Час летит незаметно. Офисный полумрак, очерчивающий его профиль. Пропасть между нами… Игорь в дорогом костюме, я в платье из масс-маркета… в этот момент исчезает.

Остаются только два человека, увлечённые одним делом. Чернов рассказывает про свой первый провальный проект, как его тогда чуть не уволили. Он уязвим.

И я влюбляюсь. Не в принца на лимузине, а в этого умного, усталого мужчину, но с огнём в глазах, когда он говорит о том, во что верит.

— Знаешь, Анфиса, — говорит он тихо, уже ближе к ночи. — Ты слишком талантлива, чтобы просто бояться. Дай себе право на дерзость.

И я даю это право. Себе. И ему.

Настоящее время…

— Прости меня, пожалуйста. Я больше не буду.

Тихий, виноватый голосок возвращает меня из прошлого в ледяное настоящее.

Это его мальчик. Олег. Он подошёл вплотную к Стеше и смотрит на неё большими, раскаявшимися глазами.

Моя девочка перестаёт хныкать. Она смотрит на него, потом на его протянутую руку, и медленно, будто нехотя, кивает. Её маленькая ладошка ложится в его. Что-то щемящее и нелепое сжимает мне сердце. Брат. Это же твой брат. И вы… держитесь за руки.

— Руку нужно осмотреть, — раздается суровый голос. Игорь подходит. В его тоне нет прежней, привычной мне твёрдости. Есть усталость. И всё тот же цепкий аналитический взгляд, который сейчас прикован к лицу моей дочери. Нашей дочери… 

Чернов всматривается, ищет, сравнивает. И мне хочется закричать от несправедливости и страха.

— Спасибо, не стоит! — я почти в панике. Резко поднимаю Стешу, прижимаю к себе, чувствуя, как малышка вся напряглась от неожиданности. — Всё в порядке! Мы сами!

Больше не смотрю на бывшего. Разворачиваюсь и почти бегу обратно к светящемуся фасаду отеля, чувствуя, как спина горит от взгляда Игоря.

Когда мы оказываемся в номере, я наконец-то выдыхаю. Тишина. Безопасность. Дрожь, которую я сдерживала, вырывается наружу.

Что делать? Сбежать? Упаковать чемоданы этой же ночью и исчезнуть, как тогда? Нет. Я больше не та юная, испуганная девочка, которую можно сломать. У меня есть она.

— Мы остаемся, — шепчу в тишину люкса. — Но мы будем держаться подальше. Ради моего душевного покоя. Ради неё.

— Мамочка, — Стеша пристраивается рядом, уткнувшись носом мне в шею. — А почему тот дядя… он смотрел на нас так грустно?

Ее вопрос бьет в больное место. Я не могу вымолвить ни слова. Просто трясу головой, прижимая доченьку к себе так сильно, будто хочу вобрать в себя всю её боль.

На её тонкой ручке уже проступает лиловый синяк. Я веду Стешу в ванную, мою, аккуратно мажу кремом. Она не плачет. Смотрит на меня большими, понимающими глазами, которые видят гораздо больше, чем я хочу.

— Он тебя обидел, да? В прошлом? Как дядя Гриша? — тихо спрашивает она.

— Да, — честно отвечаю я. — Очень давно и очень сильно. Но теперь всё будет хорошо.

Я укладываю Стефанию в огромную кровать, она кутается в одеяло и крепко обнимает своего плюшевого оленя. Засыпает почти мгновенно, вымотанная слезами и впечатлениями.

Я сижу рядом в темноте. Смотрю на спящее личико дочери. На длинные ресницы, на рассыпанные по подушке огненные пряди, на ту самую родинку на ее ключице… такую же, как у него…

Меня накрывает тихая и безнадёжная волна боли. Это не просто старая обида, а осознание, что прошлое не умерло.

Оно где-то здесь, в нашем отеле отеля. У него есть сын, который мог бы стать ей другом.

А у неё есть отец, о котором она просила бога. И я стою посреди этого разбитого зеркала наших жизней, не зная, с чего начать собирать ее осколки…