Бывшие. Ты — моя больная тема

Ксения

— Паш, не гони, пожалуйста, — мягко прошу я, сильнее сжимая выступающую панель двери. Слабая защита, ну хоть как-то успокаивает.

— Ксюш, я выполняю твою просьбу — не опоздать на выступление Арины.

— Да, но не ценой же нашей жизни, — вырывается несдержанно.

— Ты сомневаешься в моих водительских способностях? — Павел прожигает меня недовольным взглядом.

Замолкаю, потому что не хочется отвлекать его во время вождения. Но и не реагировать на постоянные подрезания и звуки клаксона я тоже не могу…

Паша в очередной раз кому-то сигналит, ругая «баранов» на дороге.

По-хорошему, он мог отменить обед с друзьями, чтобы мы выехали раньше и успели на выступление дочери. Но я не могу от него ничего требовать. Хоть он и заявляет, что вскоре мы поженимся и Аринка для него как родная дочка, — это далеко не так.

И моя малышка тоже это чувствует…

Нет, Паша честно пытается найти с ней общий язык, но моя дочь унаследовала сложный характер. Не сразу сближается, и не со всеми…

— Извини, милая, — он мягко сжимает мою ладонь.

— Всё хорошо. — Вру.

Потому что всю дорогу я никак не могу избавиться от неприятного чувства, будто что-то должно случиться. Что-то нехорошее…

Но, к счастью, к стадиону, где проходят соревнования, мы приезжаем вовремя. Опаздываем, конечно, но команда Арины выступает не первой, поэтому её выступление я уже не пропущу.

В фойе Паша отвлекается на разговоры со знакомыми — всё-таки кандидат в муниципальные депутаты. Ему нужно обзаводиться новыми знакомствами и поддерживать уже действующие. А я…

Я пообещала Аринке, что ни за что не пропущу её выступление. Даже если Паша встал бы в пробку, я бы пешком побежала, потому что дочь для меня — это всё!

И к выступлению мы с ней готовились так, как будто это главная победа в жизни. И для неё это действительно главная победа.

В прошлом сезоне она заболела ангиной и не смогла выступать. Для нас это была целая трагедия. И то, что после выздоровления её по состоянию здоровья перевели в запас…

Сколько ночей дочка рыдала просто не сосчитать.

Потом Ариша успокоилась. Взяла себя в руки. И всё это время упорством и трудом, через силу и боль, она тренировалась, как не в себя.

Училась, тренировалась, тренировалась и училась, чтобы добиться главной цели — сегодняшнего выступления. И этот кубок… я знаю, как он для неё важен. Поэтому я здесь.

Пробираюсь на трибуну и благодарно занимаю оставленный нам места. Я сажусь чуть дальше, оставляя с краю место для Паши. Надеюсь, что он запомнил, где располагается команда моей дочери, и найдёт нас. Если, конечно, очень важный разговор его не задержит…

Заметив меня, дочка радостно машет руками и подпрыгивает. Машу ей в ответ и шлю воздушные поцелуи. Её личико тут же светлеет, а у меня в груди разливается долгожданное тепло.

Ну какие теперь могут быть переживания? Я просто волновалась, что опоздаю.

А здесь и сейчас, видя, какая она красивая — в этой яркой форме, сжимает ленточку… Я не просто знаю, а уверена, что всё у нас будет отлично!

Сейчас Аринка выступит, они выиграют, а потом мы поедем отмечать. Всё так и будет!

Но всё равно, когда объявляют их команду и на брусья выходит дочь, я не могу сдержать волнение. Всегда переживаю, словно вижу её выступление в первый раз. У неё опытный тренер, один из лучших в Москве, и дочь всегда аккуратная, гибкая, пластичная. Знаю, всё будет замечательно, просто я, как тревожная мать, всегда переживаю.

Играет знакомая музыка, я её наизусть знаю: каждую секунду, каждую ноту.

Смотреть за девочками — ни с чем не сравнимое удовольствие. Это такая эстетика, грация, лёгкость… Как они гибко подпрыгивают, выворачивают ленточки, подбрасывают снаряды вверх…

Красота и грация… Дух захватывает!

Вот она, природная гибкость и лёгкость.

Ближе к концу выступления, Арина и несколько девочек становятся в сложную связку — пирамидку. Я не дышу в этот момент, просто замираю и с восторгом смотрю на это великолепие.

— Наконец-то я нашёл тебя, — Паша опускается на сиденье, задев меня плечом.

Напугал…

Чтобы ему было удобнее, я немного отклоняюсь в сторону и на секунду теряю дочь из виду. А когда снова оборачиваюсь на арену, сердце останавливается...

Идеальная пирамида шатается из-за того, что девочка рядом с Ариной несколько раз чихает, машинально закрывая руками свой рот. Устойчивая конструкция, потерявшая одно из звеньев, наклоняется вбок, и девочки, громко вскрикнув, падают вниз.

Нет… Нет…

— Арина!

У меня такое ощущение, что мир вокруг не просто поставили на паузу, а на медленную перемотку…

Я вижу, как в глазах Арины плещется испуг. По губам могу прочитать, как она кричит: «Мама», потому что я в этот момент выкрикиваю: «Дочь»!

Моя любимая девочка неловко взмахивает руками, будто пытается поймать воздух и зацепиться в нём… только у нее ничего не получается!

Сквозь какую-то пелену я вижу, как тренера и судейский состав бегут к девочкам. Они пытаются поймать их, смягчить удары… помочь тем, кто уже лежит.

Я срываюсь с места и пытаюсь выбраться к ним, но мешает перегородка, отделяющая зрительный зал от основной арены. Но Паша хватает меня, что-то кричит…

Я ничего не вижу и не понимаю, мне нужно к дочери. Срочно!

Визуал наших героев

Ксения

Павел Боярский

Никита Панарин, врач-реабилитолог

Как вам герои?

Ксения

Всё происходящее, как страшный сон. Я будто в вязком тумане — никак не могу развеять этот морок, чтобы вырваться. В реальности же такого никак не могло произойти?

Одно из самых важных спортивных соревнований… Подготовка, тренировки… как такое могло произойти?

Нет… Нет! Это просто дурной сон!

Я слишком переживаю за выступление дочки, вот и снится всякое! Мне просто нужно как-то проснуться…

Плечо простреливает от резкой боли — это даже лучше простого щипка. Идеально, чтобы «проснуться». Только я с ужасом понимаю, что это не сон.

— Ксюша, посмотри на меня… посмотри на меня!

Паша встряхивает так, что у меня голова болтается из стороны в сторону.

— Мы сейчас отвезём Арину в больницу. Успокойся, возьми себя в руки.

Я отталкиваю его, потому что…

Как, чёрт возьми, я могу взять себя в руки?! Неужели он не понимает, что это моя дочь?

Моя, а не его? Это Арина там лежит, словно поломанная кукла…

Наконец мне удаётся пробраться к своей девочке. Падаю на колени, не замечая боли, и тяну к ней руки:

— Ариша, девочка моя! Солнышко…

— Не трогайте её! У неё может быть перелом позвоночника! — Тренер дочери пытается оттащить меня.

— Ма-а-ам?

— Вы сдурели?! Какой ещё перелом?

Мне хочется ударить его, чтобы замолчал. Малышке и так страшно, а он такое говорит!

Нет! Нет! Всё хорошо… сейчас Ариша встанет…

Я вижу, как другие упавшие поднимаются на ноги. Кто-то хромает и всхлипывает, кто-то трёт ушибленную руку…

— Милая, где болит? — я глажу её по голове, панически осматривая хрупкую фигуру.

— Мам, мне… страшно…

В глазах дочери непролитые слёзы, а потом она их закатывает и теряет сознание.

— Арина?!

— Ксения Игоревна! — тренер хватает меня и рывком ставит на ноги. Вырываюсь, как обезумевшая. — Не трогайте её! Вы можете навредить!

Я?! Как я могу навредить своему ребёнку?

Он что-то говорит про потерю сознания… про скрытые травмы от падения с высоты…Сухой медицинский язык, от которого я ещё больше злюсь.

Почему же эти знания не уберегли этих девочек? Помимо моей дочери на полу лежат еще четыре напуганные девочки. Но они все в сознании…

— Ксюша! Отпустите мою невесту.

— Паша!

Наконец Боярскому удаётся забрать меня из рук тренера:

— Внимательно слушай меня! Сюда едет машина из клиники Трофимова. Арина не поедет в обычную городскую больницу. Её осмотрят лучшие врачи. Успокойся и возьми себя в руки. Ничего страшного не случилось.

Его резкий, чётко поставленный для публичных выступлений голос сейчас действует на меня так, как нужно. Как успокоительное.

Я надеюсь, что он не врёт… надеюсь, что он прав.

Аришу просто осмотрят и отпустят домой. Никаких переломов, о которых нёс чушь тренер у неё нет!

Я опускаюсь на колени и мягко касаюсь руки дочери. Потому что я не могу быть вдали от неё. Даже на жалкие двадцать сантиметров, которые разделяют нас!

Просто не могу...

Мне нужно касаться, трогать её. Видеть, что она здесь.

Вокруг суета, крики и хаос. Разумеется, ни о каком соревновании больше не может идти и речи.

Да и к чёрту это всё! Главное, чтобы дети были здоровы!

Я не знаю, сколько времени проходит. Но, наконец появляются врачи из частного медцентра.

Они осторожно, словно моя девочка сделана из хрусталя, кладут её на каталку и увозят. Я пытаюсь прорваться к ним — ведь там есть место, а я мать.

Паша не даёт. Снова встряхивает меня, практически силой усаживая к себе в машину.

— Ксюш? Ксюша, успокойся! Я знаю, что ты нервничаешь, но это лучшая клиника в городе, поверь. Я все свои связи задействовал. Этот многопрофильный центр специализируется по таким травмам. Арину осмотрят. Если нужна будет операция, то её сделают. Всё будет в порядке. Ей нужна спокойная мать, а не нервная истеричка! — он срывается, повышая голос.

Нервная истеричка?

Так он видит мою тревогу за дочь?

— А я, по-твоему, должна танцевать и плясать, видя, в каком состоянии моя дочь? Паш, ты себя слышишь? Я тебе благодарна за клинику, но…

Он с силой сжимает руль и выдыхает сквозь зубы.

— Давай без «но»? Я просто хочу, чтобы мы нормально доехали до клиники: без истерик и причитаний. В конце концов, твоя дочь не единственная, кто получил травму. Успокойся, выдохни! Мы уже почти на месте.

Я ничего не отвечаю. Просто отворачиваюсь к окну. Обида душит, потому что его резкие слова задели. Я не истерила… или, по мнению, Боярского я должна быть спокойным наблюдателем?

Возможно, в его глазах я чересчур сильно «нервничаю»...

Но я мать! Как я могу не переживать за дочь? Это даже звучит абсурдно.

И внутри коробит от такого яркого контраста. Да, я благодарна Павлу за то, что он договорился, и Арину везут не в обычную больницу, где уставшие врачи, а в один из лучших центров Москвы.

Я тоже слышала про клинику Трофимова. Там ставят на ноги даже самых…

Нет, нет! Не хочу об этом думать!

С Аришей всё хорошо! Сейчас её осмотрят и отпустят домой!

Моя девочка просто устала, поэтому закрыла глазки... Я верю, что всё будет хорошо.

Просто эта ситуация и реакция Паши… Она слишком ярко показывает то, что его слова и действия отличаются. На словах он готов стать отцом для Арины, а на деле?

Нет, это слишком жестоко говорить, что он не готов. Ведь если бы не Боярский… Не знаю, как бы я себя собирала по кускам и организовала всё это... просто… Я же вижу, что будто недоволен.

Только чем? Что мы доставили слишком много проблем? Что я не так себя веду? Так я никак не могу быть сдержанной, когда здоровье моего ребёнка под угрозой.

В конце концов, Паша знал, что у меня Арина. Она — часть меня. Неделимая.

Может быть, в его окружении матери как-то иначе себя ведут, но я не такая.

Так, всё! Достаточно рефлексии!

Мне сейчас самое главное — узнать, что с дочерью. Разбираться ещё и с Павлом нет сил.

Арину привозят раньше, чем мы успеваем добраться до клиники. Пока Паша паркуется, пока узнаёт, куда её увезли…

В травматологическое отделение я поднимаюсь в предобморочном состоянии. Медсёстры уверяют, что Арину оперирует самый лучший хирург.

— Что? Как это оперируют? — потерянным взглядом смотрю на Боярского.

За те несколько минут, что мы задержались, её уже осмотрели и увезли на экстренную операцию?

Ксения

— Ксюш! Держи. — Я поднимаю пустой взгляд, не с первого раза фокусируясь на руке Паши, в которой он держит стакан с кофе.

Он такой спокойный… Решает свои вопросы, а я места себе не нахожу.

— Не хочу. Спасибо.

Боярский недовольно вздыхает и опускается рядом.

— Слушай, тебе успокоиться нужно. Я же говорю, эта клиника — лучшая. Видишь, Арину сразу повезли на операцию, чтобы ни секунды не терять. Что криминального в том, что врач не успел тебе рассказать, что с ней? Сейчас прооперируют, выйдут и расскажут, — он протягивает мне коричневый стакан. — Лучше выпей кофе и перестань нервничать.

Здорово, когда любую проблему можно решить одним напитком…

Горько усмехаюсь и мотаю головой:

— От кофе я ещё больше буду нервничать, увеличивает пульс.

— Ясно, — вздрагиваю, когда стакан летит в урну, а Паша резко встаёт.

Я слышу, как он тихо что-то бормочет и уходит в конец коридора, потому что ему снова звонят.

Я понимаю его недовольство и благодарна за всё… Но хочется немного более бережного отношения к себе. Не потому что я какая-то цаца.

Просто сейчас хочется быть рядом с тем, кому не всё равно, кто переживает за мою дочь так же, как и я. Паша переживает, но по-своему: он считает, что, найдя клинику, подобрав врачей, сделал всё, что было в его силах. А эмпатия — это так, не мужское дело.

А ещё я помню, что в такой ситуации нужно действительно успокоиться и верить в лучшее.

Я верю! Про себя молюсь, но всё равно не могу не нервничать.

Мы с Ариной — как одно целое. И то, что сейчас дочь под наркозом… её оперируют, и неизвестно, что с ней, меня просто убивает.

Я честно пыталась прорваться внутрь, но кто бы меня пустил в операционную, даже несмотря на то, что это частный медцентр?

Заглядываю в мессенджер нашей группы. Там постоянно пишут родители наших девочек — у кого-то обошлось, у кого-то перелом ноги, у кого-то шейки бедра.

Так страшно за них… Девчонки трудом и упорством к этому шли, уже были на финальной точке… И вот одна роковая ошибка. Случайность.

Я до сих пор не понимаю, как это произошло! Казалось бы, банальный случай, никто не застрахован. Но не верится, что это именно с ней, с моей девочкой. И не верится, что, будучи буквально в шаге от победы, всё случилось так.

Больше всего раздражает, что некоторые родители собираются устроить организаторам целую петицию — за плохую подготовку, безопасность и так далее. Уже сейчас хотят стрясти компенсацию побольше.

Я этого не понимаю… Как можно рассуждать о таком, когда на кону жизнь и здоровье наших детей?! Это ведь самое главное и ценное.

Прячу телефон в сумку и снова прокручиваю в голове выступление девочек. Ариша такая собранная была… красивая…

Счастливая…

Господи, пожалуйста, пусть всё будет хорошо!

Гипнотизирую дверь в операционную, пытаюсь прислушиваться к звукам. Но там тишина. Уже как полтора часа…

Целых полтора часа Аришку оперируют, и никто не выходит, и никто не входит! Мои нервы истончились до предела. Ещё немного и окончательно сорвусь.

Просто, если операция длится так долго, значит…

Нет... Нет! Ни в коем случае не думать о плохом!

Они просто всё делают тщательно, аккуратно оперируют... Сейчас доктор выйдет и скажет, что всё хорошо.

Совсем скоро выйдет. Пожалуйста… пусть именно так и случится.

И мои молитвы действительно сбываются — в отражении стеклянной стены я вижу, как открывается одна дверь, а затем вторая. Из зоны абсолютной стерильности выходит высокий мужчина в синей операционной форме. Он стягивает шапочку и маску.

Я тут же бросаюсь к нему, роняя сумку на пол:

— Доктор, что там? Как Арина?!

— Спокойно, мамочка. Операция прошла успешно.

Он улыбается, чтобы успокоить меня, но выглядит уставшим.

Мне хочется обнять его и заплакать от облегчения: и за успешную операцию, и за эти добрые слова «мамочка». Они какие-то живые, человеческие...

Именно то, что мне нужно сейчас.

— У Арины компрессионный перелом двенадцатого грудного позвонка. Он был нестабилен, один осколок мог создать угрозу. Мы сделали вертебропластику — укрепили позвонок специальным костным цементом. Теперь он прочный, как скала. Это малоинвазивная методика, шов крошечный. Может быть, даже шрама не останется.

Я облегченно выдыхаю, но мозг цепляется за знакомые слова, выхватывая самые пугающие:

— Перелом… позвоночника? Осколок… — выдавливаю я, пытаясь успокоиться. — Она… она же сможет ходить?

Умом понимаю, что должна. Ведь доктор сказал, что операция прошла успешно.

«Успешно» — это же полное выздоровление?

Но жду его ответа.

— Сможет. И бегать, и прыгать. Но не сейчас. Спинной мозг не пострадал, это главное, — он на мгновение отводит взгляд в сторону. — Арине повезло, но сейчас нужно дать перелому срастись в идеальном положении. Дальше — реабилитация. Всё будет зависеть от упорства девочки и от её желания встать на ноги.

— Что это значит? Она пока не сможет ходить? — голос предательски дрожит.

Потому что слова врача звучат ужасно пугающе…

— Сможет… но ей предстоит носить специальный корсет несколько месяцев. Учиться заново вставать, ходить.

— Но… вы же сказали… — договорить свой вопрос я не могу, потому что в горле стоит ком.

— Это не так страшно, как звучит, поверьте мне. У нас лучшие реабилитологи, и они поставят девочку на ноги. Разумеется, многое будет зависеть и от неё. Но Арина — боец. Я уверен, что она со всем справится.

Доктор делает шаг, чтобы уйти, но оборачивается, видя моё потерянное лицо:

— Сейчас Арина под наркозом, как только придёт в себя, переведём в палату. Я понимаю, что вы хотите её увидеть, но… пока девочка спит и нельзя, — он коротко сжимает моё плечо. — Ксения, не пугайтесь, когда увидите дочь. Будет тяжело, но это пройдёт. Главное, что вы рядом. Организм крепкий, восстановится.

— Вы так говорите, как будто всё плохо… — я вздрагиваю, потому что к нам наконец подошёл Паша и прижал меня, так что рёбра стянуло.

— Нет, просто это операция. Близким тяжело видеть детей такими беспомощными, а для них важное — спокойные и уверенные родители.

Видимо он принял нас за супружескую пару. Боярский протягивает руку доктору и включает наставительный тон:

— Спасибо, Григорий Аркадьевич. Милая, я же тебе говорил не нервничать! Даже доктор это подтверждает. Может, хотя бы к нему ты прислушаешься?

Удивительно… он даже имя доктора узнал? Когда только успел?

— Как только состояние Арины стабилизируется, с вами подробно побеседует заведующий отделением. Назначат реабилитолога — он составит всю программу. А сейчас извините, мне пора. Я позже зайду и расскажу о всех нюансах ухода.

Кивнув мне и Паше, доктор быстро уходит, оставляя меня наедине с главным своим страхом…

Моя девочка, которая ещё вчера летала над брусьями, теперь должна учиться ходить.

И всё это — «успешная операция»… Какой же тогда кошмар считается неудачей?

Полтора часа я держалась. А теперь держаться не за что.

— Ну вот! Всё хорошо, а ты развела истерику, — спокойно говорит Паша и целует меня в висок. — Ксю, пойдём перекусим, я голодный, как волк. — Его рука уже тянет меня в сторону кафетерия.

Он голодный, как волк, а мне хочется сползти по холодной стене на пол…