Бывшие. У него невеста, у меня - наша дочь

Вхожу в президентский номер. Всё должно быть на высшем уровне.

— Ну вот, — вздыхает Оля за моей спиной. — Всё готово. Всё на своих местах.

Иду по номеру медленно, не торопясь. Глаз цепляется за мелочи автоматически: чистота зеркал, отсутствие следов на стекле, количество стаканов, наличие салфеток, бутылок с водой. Кровать заправлена безукоризненно. Подушки уложены симметрично. Ни одного лишнего запаха — только нейтральная свежесть.

— Вы молодцы сегодня. Отель почти готов. Надеюсь, остальные номера будут такими же идеальными.

Оля фыркает и закатывает глаза.

— Не первый год работаем.

— Хоть бы это открытие прошло без происшествий…

— Ты знаешь, кто купил отель?

Я качаю головой.

— Все держат в секрете. Сегодня на празднике всё и узнаем, — вздыхаю тяжело. — Ну вот зачем устраивать попойку прямо перед открытием.

— Я так понимаю, они решили отличиться. Приезжают сюда отдыхать на три месяца. И сразу — самый дорогой номер. Она качает головой. — Три месяца, Марго. Самый дорогой. С него такие чаевые шли…

Я открываю встроенный шкаф, проверяю комплектацию, не оборачиваюсь.

— Ну что ж, — отвечаю ровно. — Такое желание нового руководства.

— Дорогое желание, — бурчит она. — Очень дорогое. Даже обидно.

— Работать будем так же, — говорю я. — Независимо от того, кто здесь живёт.

Она знает, что спорить бессмысленно.

Я прохожу дальше, к стеклянной двери. Терраса выходит на море. Оля открывает её первой, и в номер сразу врывается тёплый, солёный ветер. Там, за стеклом, небольшой бассейн, джакузи, лежаки. Всё чисто. Всё готово. Бокалы, шампанское, лепестки роз в джакузи, аккуратно сложенные полотенца.

Мы выходим вместе.

Двадцатый этаж всегда выглядит немного нереально. Внизу город кажется игрушечным, а море — бесконечным. Горизонт ровный, чистый, как линия, за которой можно было бы просто исчезнуть. Закат в самом разгаре — яркий, красный.

Оля встаёт рядом со мной у стеклянного ограждения.

— Вот это вид, — говорит она тихо. — Второй год здесь работаю… а я всё никак не привыкну.

Я закрываю глаза на секунду и подставляю лицо ветру. Он ласково касается кожи. Курортный город, а в сезон я вижу море только из окон отеля. Хотя меня никогда не тянуло к морю — разве что в детстве. Мама устраивала пикники с костром и жареным маршмеллоу.

— Ладно, — говорю я, отгоняя воспоминания. — Пойдём. Скоро начнётся.

— Это их «представление»? — Оля закатывает глаза. — Как будто без этого дел мало.

— Завтра полный заезд, — отвечаю я. Завтра сложный день. Как бы я ни проверяла номера, всё равно что-то пойдёт не так, кому-то обязательно что-то не понравится. — Все уже без сил.

Я смотрю на часы. Ещё немного — и весь персонал нужно будет собрать в зале. Новое руководство, похоже, любит эффектные появления. Лучше бы подумали, как персонал будет завтра работать.

Мы возвращаемся в номер, закрываем террасу, и я ещё раз прохожусь взглядом по пространству. Всё готово. Как должно быть.

Спускаемся на первый этаж. В разгар сезона почти весь персонал живёт в отеле — домой уходят немногие.

На выходе из лифта меня буквально сносит маленькое тёплое тело.

— Мама!

Ева обнимает меня за ноги.

— Эй, — я наклоняюсь и глажу её по волосам. — Ты же обещала, что ляжешь спать.

— Она хотела пожелать тебе спокойной ночи, — раздаётся рядом спокойный голос. — И ни в какую не соглашалась ложиться, пока ты её не поцелуешь.

Ирина стоит за спиной Евы — строгая, собранная, как всегда. Но глаза тёплые. Она помогает мне с Евой. Тётя стала моим спасительным светом, когда мир казалось, погрузился во тьму.

— Ну всё, пойдём, — говорит она Еве. — Не будем отвлекать маму.

Ева тянется ко мне ещё раз, быстро целует в щёку и позволяет себя увести.

— Я скоро, — говорю я ей вслед.

Дочь машет мне рукой, не оборачиваясь.

Смотрю, как они уходят, и только потом выпрямляюсь.

В зале уже собирается персонал. Шум разговоров, шаги, кто-то поправляет форму. Я встаю сбоку, чуть в стороне — так удобнее наблюдать. Так я вижу всё. Это уже профессионально.

Время идёт. Я проверяю часы. Не хочу оставаться здесь дольше, чем нужно. Завтра будет сложный день, и я очень хочу выспаться. Замечаю, что пара ребят уже перебрали — придётся следить за ними.

Свет приглушают.

Двери открываются. В зал входит мужчина в светлой рубашке и молочных брюках. Ровная спина. Чёткий шаг. Рядом с ним блондинка с модельной фигурой.

— Наконец-то, — выдыхаю я себе под нос, ещё раз глядя на часы.

Они останавливаются. Я настолько напряжена, что даже не смотрю на них — жду приветственную речь, чтобы поскорее уйти. Всё равно завтра придётся знакомиться лично.

— Добрый день, — говорит он, и мир вокруг меня останавливается. Замираю. Я знаю этот голос. Прошло столько лет, но я узнаю его безошибочно. — Меня зовут Роман Александрович Зубов. Теперь я ваш новый директор.

Четыре года назад

Чувствую прикосновения его губ. Сначала осторожные, словно он проверяет, можно ли меня разбудить. Губы касаются виска, потом щеки, затем уголка моих губ. Я улыбаюсь, с закрытыми глазами.

Мне хочется продлить этот момент. Хотя бы на несколько секунд.

Рома рядом. Его тепло, знакомое давление руки на моём плече, его запах — всё такое родное. Он всегда просыпается раньше меня.

Медленно открываю глаза.

Рома смотрит на меня сверху вниз, опираясь на локоть, улыбается. Свет из окна ложится на его лицо так, что подчёркивает линию скул, и в карих глазах появляется золотая нотка.

Тёмные волосы чуть взъерошены.

— Доброе утро, — говорит он тихо.

— Доброе, — отвечаю я и тянусь к нему.

Он целует меня — и мир исчезает. Наши встречи становятся реже, и от этого каждая секунда рядом ощущается особенно остро. Он отстраняется, гладит меня по волосам, смотрит так, будто старается запомнить. А потом целует снова — медленно, глубоко, так, словно удерживает.

В груди становится тесно. Всё сжимается.

Я отрываюсь от Ромы, обнимаю и прячу лицо у него на плече, вдыхаю его запах.

— Ты сегодня улетаешь, — говорю я, стараясь скрыть подступающие слёзы.

— Да.

Я сглатываю. Мы уже столько раз проходили через это, но боль не становится меньше. Каждый раз — будто заново.

— Я поеду с тобой в аэропорт, — говорю тихо. — Если хочешь.

Он не отвечает сразу. Отводит взгляд, поджимает губы. Его рука перестаёт гладить меня.

— Марго, — выдыхает он, не глядя на меня. — Я так больше не могу.

Слова ложатся тяжело. Я замираю, делаю вдох, потом ещё один. Да, с каждой встречей становится труднее. Да, боль растёт. Но он рядом. Он обнимает меня так, будто я — всё, что у него есть. И это заставляет меня верить в нас.

— Мы же справляемся, — говорю я, пытаясь улыбнуться. — Созваниваемся. Ты прилетаешь. Мы вместе. Просто… нужно подождать.

Рома вздыхает. Глубоко, устало.

— Я живу между рейсами, — говорит он. — Между тобой и своей жизнью. Я не понимаю, где я на самом деле.

Я отворачиваюсь, смотрю в стену. Если посмотрю на него — не смогу сдержаться, расплачусь.

— Это временно, — шепчу я. — Ты же знаешь, почему я не могу сейчас уехать.

— Знаю, — отвечает он сразу. — Я всё понимаю. Но я так больше не могу. Несколько дней с тобой — и снова пустота. Я уезжаю, живу, работаю, строю что-то… и всё время знаю, что оставил здесь половину себя. Мне тяжело.

Я поворачиваюсь к нему. Хочу, чтобы он увидел мои глаза. Хочу, чтобы понял, как мне страшно это слышать. Я ведь чувствую то же самое. Я тоже оставляю ему часть себя.

— Мне сейчас нельзя, — говорю я. — Мама… я не могу её оставить.

— Я не прошу, — говорит он мягко. — Я просто говорю, как есть. Мне нужно понимать, куда я иду. С тобой или…

Он не заканчивает.

Во мне поднимается волна — паника, вина, страх. Всё сразу. Я люблю его. Люблю так, что могла бы всё бросить и уехать. Но мама. Институт.

— Дай мне ещё немного времени, — прошу я. — Пожалуйста. Маме станет лучше, я окончу институт и приеду.

Он смотрит долго.

— Сколько, Марго?

Я открываю рот… и не нахожу слов. У меня нет цифры. Нет срока. Нет обещания, которое я могу выполнить.

Он всё понимает без ответа.

Рома медленно выдыхает, садится на край кровати. Его спина напряжена. В этот момент он кажется старше, чем есть. И дальше от меня.

— Я не злюсь, — говорит он. — Просто не могу больше жить наполовину.

Горло сжимается. Слёзы подступают, но я держусь. Если заплачу — он почувствует себя виноватым. Я не хочу удерживать его собой.

Рома встаёт. Медленно одевается. Я слежу за его привычными движениями, а сама не могу пошевелиться.

— Я люблю тебя, — говорит он, не оборачиваясь. — Но я так дальше не выдержу.

Я смотрю ему в спину.

— Я понимаю, — говорю тихо. — Правда, понимаю.

Он оборачивается. Взгляд ровный, усталый. Я вижу, как ему больно.

— Я устал, — говорит он. — Так дальше нельзя. Ты должна решить.