Бывшие. Все еще люблю

Марина

Моя машина медленно прокладывает себе путь по ухабистой дороге, пока я сжимаю руль так, что белеют костяшки пальцев.

В голове безостановочно крутятся мысли о том, что я оставила позади. Город, который я любила. Брак, в который верила. Мужчину, которого, кажется, никогда по-настоящему и не знала.

Наши отношения с Валерой всегда были на виду. Популярный футболист и его «идеальная» жена. Я долго училась улыбаться для камер, когда на самом деле хотела кричать. Он был влюблен в свое отражение, а не в меня. И чем больше росла его популярность, тем больше я чувствовала себя пустым местом.

Я так долго старалась быть идеальной, что забыла, как это – быть счастливой.

Развод был неизбежен. Но как только я собрала вещи и подала документы, он решил, что должен бороться. Конечно, не за меня, а за образ. «Что скажут люди?» – звучало в его голосе чаще, чем «я люблю тебя».

А потом были журналисты, скандалы, утечки в прессу. Я стала героиней дешевой мыльной оперы, и единственное, о чем я мечтала, это исчезнуть.

И вот я здесь, в глуши, в родном селе, куда обещала себе больше никогда не возвращаться.

Выхожу из машины и замираю, оглядываясь по сторонам. Село словно сжалось за годы моего отсутствия. Те же дома, та же облупившаяся краска на заборах, но все выглядит меньше и бледнее.

На душе щемит тоска. Родительский дом стоит в тени старых деревьев, и, хотя я знала, чего ожидать, вид заросшего двора и покосившегося крыльца все равно больно бьет по сердцу.

Закрываю глаза и делаю глубокий вдох. Запах свежескошенной травы смешивается с чем-то незнакомым и чужим. Это место больше не кажется мне домом. Все кричит, что я здесь чужая.

Ладно, не время сейчас раскисать. Итак настроение паршивое.

Поворачиваюсь к своей машине, собираясь достать чемоданы, но вдруг позади раздается громкий треск. Кто-то явно шагает через гравий, и звук тяжелых шагов становится все ближе.

Я оборачиваюсь, и в следующую же секунду у меня перехватывает дыхание.

Прошлое останавливается передо мной.

Максим Лавров???

Он изменился. Когда-то он был парнем с красивой мальчишеской улыбкой, который скакал по футбольному полю так, будто это было его личное королевство.

Теперь же передо мной стоит взрослый мужчина. Его высокая и мощная фигура говорит о том, что он привык к тяжелой физической работе. Плечи широкие, руки сильные, перепачканы землей, словно он только что оторвался от важной работы.

Темные волосы слегка растрепаны ветром. Его лицо загорелое, с четкими скулами, а легкая щетина добавляет ему суровости. Глаза... эти глаза когда-то светились, когда он смотрел на меня. Сейчас в них было что-то другое: оборона, холод. Как будто я была врагом, а не частью его прошлого.

— Привет, — выдыхаю я, чувствуя, как пересыхает горло.

Максим молчит, и меня это напрягает. Он просто стоит, изучая меня с головы до ног, будто видит впервые или вообще считает меня галлюцинацией. Его взгляд обжигает, заставляя мое сердце стучать быстрее.

— Решила вернуться, — строго произносит он.

— На время, — тихо говорю я.

— На время, — повторяет он с ноткой сарказма. — Понятно.

Мы стоим друг напротив друга, будто два незнакомца. Но это ведь неправда. Мы слишком многое разделили когда-то, чтобы стать чужими. В памяти вспыхивает то лето, когда мы были неразлучны. Сколько раз я ловила его взгляд, полный тепла и обещаний? А теперь в нем читается только холодная темнота.

— Я вижу, ты все еще здесь, — пытаюсь разрядить напряжение.

Блин, как глупо! Не могла сказать что-нибудь другое?!

Губы Максима кривятся в улыбке, в которой нет ни капли тепла.

— А ты думала, я уеду? — с горькой усмешкой произносит Макс. — Нет, Марина, не все бросают то, что им дорого.

Его слова проникают глубоко, туда, где я прятала все, что хотела забыть. Я встречаюсь с его взглядом, но не выдерживаю и опускаю глаза.

— Максим, я…, — начинаю я, но он перебивает меня, шагнув ближе.

— Не надо. Лучше скажи, зачем ТЫ здесь.

Почему я здесь? Я сама не знаю. Чтобы убежать от своей жизни? Найти успокоение? Или, может, подсознательно я надеялась снова найти что-то или … кого-то?

Я открываю рот, чтобы что-то ответить, но он не оставляет мне шанса.

— Не утруждайся, — резко говорит он, замечая, как я замешкалась. — Весь интернет пестрит заголовками. Сильная, но гордая жена знаменитого футболиста бросает его после громкого скандала. И куда бежать, как не сюда? Правильно?

У меня внутри все переворачивается. Сердце сжимается от боли и стыда.

— Ты знаешь?!

— Да, в нашем маленьком селе есть интернет. Я знаю. И не только я. Здесь у каждого вторые уши растут прямо в телевизоре или в планшете.

Я отвожу взгляд, слова застревают где-то в горле, так и не выходя наружу.

— Ладно, — равнодушно добавляет Макс, его больше ничего здесь не интересует. — Дом твоих родителей сильно запущен. Ты в нем хоть раз за все эти годы что-то делала?

— Нет, — честно отвечаю я.

— Тогда начни с крыльца. Оно вот-вот рухнет.

Максим уходит, оставляя меня одну. Я смотрю ему вслед, чувствуя, как воспоминания, которые я так долго пыталась похоронить, поднимаются на поверхность.

Но один вопрос так и остается висеть в воздухе без ответа:

Как мы дошли до этого?

Марина

Я плечом толкаю дверь, и она поддается с жалобным скрипом.

В доме пахнет временем, сыростью, старым деревом и ветхими шторами. Запах детства и запустения.

Сначала я не двигаюсь дальше порога. Просто стою в проеме, чувствуя, как пыль оседает на полу. Луч солнца пробивается через щель в занавеске и подсвечивает светлые частички в воздухе.

Я делаю шаг и резко оказываюсь в прошлом. Комод с тем самым вязаным кружевом, которое мама вязала крючком долгими зимними вечерами. Фарфоровая балерина, с отбитым крылышком, папа говорил, что она похожа на меня. Протягиваю к ней руку, касаюсь и сразу отдергиваю себя, словно я обожглась.

Этот дом не заброшен. Он замер именно в том времени, когда не стало родителей.

Каждая вещь лежит на своем месте. Только вот людей больше нет.

Я злилась. Господи, как я злилась на маму. Почему она мне не сказала? Почему скрыла, что папа болен? Ведь я бы сделала все, клянусь. У меня были деньги, у Валеры – связи. Мы бы нашли лучших врачей, я бы забрала его в Москву. Мы нашли бы клинику, уехали бы за границу, куда угодно. Я бы вырвала для него хотя бы несколько месяцев. Может, не спасла, но подарила бы ему надежду. Себе – прощание.

Но все случилось быстро, даже слишком быстро. Рак не оставил шансов. Я сразу же бросила все и прилетела, не помню то время, что провела здесь. Словно жила в каком-то тумане. Мама умерла через неделю после папы. Просто легла и не проснулась, сердце не выдержало.

Мои родители всегда были единым целым. Мама с ее терпеливым взглядом, папа с громким смехом и сильными руками. Я смотрела на них такими счастливыми, наивными глазами и верила, что любовь может быть безусловной, надежной и вечной.

Иногда мне кажется, что они ушли вдвоем специально. Чтобы я не видела, как один страдает без другого. Чтобы остаться в моей памяти такими, какими были всю жизнь – вместе.

Всегда вместе.

А я… Я просто опоздала.

Стерев горькие слезы с щек, я заношу чемоданы вглубь дома. На кухне все как помню: клеенка в ромашках, чуть вздутая от времени, пустой горшок на подоконнике, засохший цветок, давно сдавшийся.

Возле раковины стоит пустая чашка, как будто мама только что вышла за молоком.

Я медленно сажусь на табурет. Деревянное сиденье холодит ноги сквозь ткань голубых джинсов. Упираюсь локтями в стол и просто сижу.

И вот оно приходит. Накрывает.

Не слезы, нет. Слезы уже были сейчас, да и тогда, в городе, в ванной, в подушку. Сейчас –  только тишина и стук сердца.

Меня окутывает чувство, что у меня больше нет дома.

Ни в Москве. Ни здесь. Ни внутри себя.

Провожу ладонью по столу, смахиваю пыль.

Здесь все пропитано мамой и папой. Их смехом, голосами, заботой. Я ведь к ним приезжала все реже. Сначала учеба, потом карьера, параллельно Валера.

Да, как бы мне хотелось уткнуться сейчас в мамино плечо и пожаловаться на весь белый свет. Почувствовать ее теплую ладонь на спине и услышать мягкий голос.

Делаю глубокий вдох и поднимаюсь, иду в свою комнату. Дверь открывается туго, краска облупилась, петли заскрипели.

Небольшая кровать застелена одеялом в бело-зеленую клетку. Смешная, уютная вещь. Когда-то я пряталась под ним и слушала дождь.

Опускаюсь на матрас, он бодро пружинит. Когда-то эта одноместная кровать казалась мне огромной. Сейчас я привыкла спать на просторной кровати, в которой иногда даже можно было не пересечься с Валерой. Каждый отодвинется к своей стороне и прекрасно. А потом в нашу семейную жизнь пришли и раздельные одеяла.

Хочу уснуть, хочу забыть, хочу быть кем-то другим.

Прошло столько лет, а дом будто держит меня той – семнадцатилетней, влюбленной и наивной. А я больше не она.

И да, я знаю: завтра придется встать, пойти в магазин, жить дальше, дышать и двигаться. А может, снова встретить Максима.

И тогда мне придется делать вид, что сердце не сжалось предательски, когда он в очередной раз посмотрит на меня со своей отстраненной холодностью.

Словно я не его первая любовь. Словно я для него просто скандальная героиня таблоидов.

Я поднимаюсь с кровати и обвожу взглядом комнату. Начну с нее. Если уж возвращаться, то придется начать все с чистого листа. Хотя бы здесь.

Открываю старый платяной шкаф. Скрип, запах нафталина и чего-то старого, забытого, но до боли родного.

Пуховики, школьная форма с белым фартуком, мешок с мягкими игрушками. Все это я когда-то носила, обнимала, любила.

И зачем мама все это хранила? Прошло столько времени, этим вещам давно пора на мусорку.

Я достаю коробку из-под обуви, на которой давно облезли надписи. Открываю крышку, в ней ворох всего. Фотографии с выцветшими краями, корешки билетов в кино, чьи-то записки, наклейки с Натальей Орейро, кольцо с отвалившемся огромным синем камнем.

И вдруг на дне я замечаю тетрадку.

Я вытаскиваю ее осторожно, словно это артефакт. Бардовая обложка с наклейками сердечек, опять же наклейки с Натальей Орейро.

На обложке надпись моим подчерком: «АНКЕТА. Заполнять ВСЕМ!».

Я невольно улыбаюсь. Вот она я – семнадцатилетняя, наивная, романтичная и бесконечно любопытная.

Листаю.

Имя: Алина - Малина

Любимая группа: Ранетки

Мечта: выйти замуж за Диму Билана и жить в Лондоне.

Хихикаю. Господи, какие мы были глупые!

Имя: Валера

Любимый предмет: физра и перемена.

Кого тайно любишь? Никого (и сердечко рядом).

Фыркаю. Конечно, никого.

А рядом выведено явно другим почерком.

Имя: Максим

Любимая еда: все, что готовит моя мама.

Твоя мечта: играть за сборную России и поцеловать одну девочку, но не скажу, какую.

Любимая одноклассница: Маринка, но только не говорите ей об этом.

Моя рука невольно скользит по его строчкам. Вот она – наша жизнь, наша весна выпускного класса. До того, как мы стали взрослыми и разбили друг другу сердце.

Я читаю анкету до конца, не замечая, как за окном опускается вечер.

В этих кривых почерках, наивных ответах и банальных шутках что-то такое настоящее, чего так не хватает мне сейчас. Без фильтров, без громких заголовков и без предательств.

Я прижимаю тетрадку к груди и прикрываю глаза.

Я хочу вернуть ту себя. Ту, что смеялась на весь школьный коридор, верила в любовь и плакала из-за глупых смс.

А не ту, которую обсуждают в ток-шоу и врут о ней в интернете.

Стук в окно заставляет меня вздрогнуть. Я подхожу, пришла соседка, тетя Лида, машет рукой и кивает на улицу.

Выдыхаю.

Закрываю тетрадь и зачем-то прячу ее под подушку, как раньше.
************************
Дорогие читатели, приветствую!
Эта история будет жизненной и эмоциональной. Добавляйте книгу в библиотеку, дарите свои горячие лайки. Так я буду знать, что история вам нравится.
С уважением, ваша Лана!

Марина

Двор встречает легким ветерком. Трава везде неровная, кое-где пробивается крапива. Надо будет взять перчатки и расчистить здесь все. Но это потом, работы тут непочатый край.

Тетя Лида мнется у невысокой деревянной калитки в цветастом халате, в калошах и с платком на голове.

Пока иду к ней, ненавязчиво осматриваюсь по сторонам. Максима нигде нет, но у меня сердце замирает в груди, словно он вот-вот откуда-то появится.

— Ох, Мариночка, это и правда ты, — улыбается женщина и складывает ладони у груди. — Мне Максим сказал, что ты приехала. Я аж не поверила! Думала сначала, что ты дом продала, и нагрянули новые жильцы. Красавица такая стала, тьфу-тьфу, только худая что-то сильно. Ты надолго к нам?

— Пока не знаю, теть Лид, — отвечаю мягко, стараясь не выдать усталость.

Она кивает, всматривается в меня, пытаясь понять: правда ли это я или фантом с экрана.

— Дом, конечно…, — грустно вздыхает соседка, — запустила ты его. Жалко.

— Знаю. Займусь.

— Я иногда просила Максима, чтобы он траву у вас косил. А то амброзия уже и ко мне на участок перебралась.

Мне становится стыдно перед соседкой.

— Спасибо, — тихо произношу я.

— Может, пойдем ко мне? Я тебя хоть накормлю. Я борщ сварила. Красный со сметанкой. Пойдем?

Я улыбаюсь, но качаю головой.

— Спасибо, но я не голодна. Только прилетела, дорога вымотала.

Тетя Лида чуть прикусывает губу, колеблется, но не может удержаться.

— Марин, а правда, что в газетах пишут?

Я обхватываю себя руками, делаю вид, что ежусь от прохладного ветерка. Но я так защищаюсь, так мне спокойнее.  

— А что пишут?

— Ну… что Валерка тебе изменял. И… ну… бил, вроде. Я в одной статье читала. Я просто…

— Желтая пресса любит приукрашивать, — спокойно говорю я.

Соседка сразу прикусывает язык, видно – стыдно, но любопытство оказалось сильнее.

— Ну, ты держись, доченька. Тебе ведь главное душой не падать. Дом отремонтируешь, огород расчистишь, глядишь, и на сердце полегчает. А хочешь, я завтра с утра загляну, помогу?

— Спасибо, я уж как-то сама. Нужно, — подбираю слова и быстро оборачиваюсь к дому, оцениваю масштаб работ, — понять, с чего начать.

— Ладно, — кивает тетя Лида, отступает на шаг, поправляет платок. — Ты только зови, если что. Мы ж тут все свои.

Она уходит, а я остаюсь стоять в проеме калитки. Смотрю на пустую улицу, на соседние дома, на заросли вдоль дороги.

У соседки напротив, которую все в округе звали Никаноровна, раньше росла огромная абрикоса. Ох, и попадало нам, когда мы всей толпой объедали ее. Плоды еще не успевали созреть, а мы трескали их зелеными, аж за ушами трещало. Вкусно былооооо.

А потом вредная Никаноровна жаловалась на нас моим родителям. Так что самое странное было, что она их никогда не собирала. Вот будут висеть спелые, наливные абрикосы, будут падать на землю и гнить, так она ни одного не поднимет. И съесть их нам не разрешит.

Странная была бабуля, да и логика у нее тоже была своеобразная.

Сейчас абрикосы нет. Спилили, наверное. Забор поменяли, крышу перекрыли. У дома уже другие хозяева.

Смотрю на свое родовое гнездышко, закрываю калитку и возвращаюсь в дом. Обуваю старые мамины тапки – мягкие и растоптанные.

Бегло пробегаюсь взглядом по прихожей, по овальному зеркалу, по пыли, которую не смахивали годами.

Завязываю волосы в хвост.

Пора!

Первым делом включаю воду. Сначала течет ржавая, с хрипом, трубы жалобно стонут. Жду, пока потечет нормальная вода, достаю тряпки из старой коробки под раковиной. Половина – мамины выцветшие наволочки.

Наверное, она бы разозлилась, увидев, как я ими собираюсь протирать пол. Или рассмеялась бы, сказав: «лишь бы руки доходили».

На кухне мою плиту, обшарпанную, но еще живую. Во всех комнатах снимаю шторы, пыль летит в воздух облаком. Чихаю, ругаюсь, открываю окна.

Потом – полки. Смахиваю пыль с вазочек, со старых сувениров. Мамины статуэтки, папины значки, стопка журналов «Здоровье».

Каждая вещь говорит: «Мы ждали».

Каждая вещь напоминает: «Они больше не вернутся».

Под мойкой нахожу старый веник. Сухой, но упругий. Им я выметаю то, что пряталось в углах.

Мою полы с уксусом, как учила мама. Запах резко бьет в нос и снова меня переносит в прошлое.

Час за часом. Комната за комнатой. Не знаю, откуда берутся силы, но я не даю себе отдохнуть. Не позволяю дурацким мыслям засесть в голове.

Когда добираюсь до ванной, у меня дрожат руки. Здесь пахнет аптекой, еще с тех времен. Выкидываю просроченные таблетки, стираю все, что связано с болезнью.

Папина щетка. Мамины бигуди. Их запахи. Их следы.

Отпускаю. Тихо, но окончательно.

На часах уже за полночь.

Я стою посреди вычищенной кухни, волосы прилипли к вискам, футболка мокрая, ноги ноют. А сердцу вроде стало легче.

Наливаю себе стакан воды. Пью медленно, по глотку, как в жару. Смотрю на стол, на чистую клеенку и впервые за долгое время думаю:

А может, я все-таки смогу начать все сначала?

Добираюсь до своей комнаты почти на автопилоте. Даже не переодеваюсь, просто ложусь сверху, головой на подушку, вытягиваю ноги, которые пульсируют от усталости.

Тишина.

Тянусь к тумбочке, включаю мобильный. Экран моментально вспыхивает и началось.

19 сообщений от Валеры.

Одни в духе «прости, любимая». Другие с угрозами.

«Ты все сломала».

«Без меня ты никто».

«Вернись домой, пока я добрый».

Голова начинает гудеть, я пролистываю еще пару сообщений, все одно и то же.

Он паникует. Он бесится. Он сходит с ума без контроля, а я больше не хочу туда возвращаться.

Тяжело вздыхаю и снова вырубаю телефон. Затем тянусь к выключателю над головой, и светильник гаснет.

Комната погружается в темноту.

И вдруг я слышу скрежет где-то за стеной или под полом?

Я замираю, снова скребутся.

Мыши? Только их не хватало.

— Тут ни крошки нет, — шепчу в темноту, не поднимая головы. — Уходите.

Скрежет на удивление затихает. И в этой зыбкой тишине я проваливаюсь в сон.

Марина

Возврат в прошлое, весна 10-го класса

— Ого, Фролиха, у тебя, оказывается, зачетный попец, — раздается дерзкий тон за моей спиной. — Носишь свои балахоны, прячешь такую красоту от мира.

Я выпрямляюсь, опираюсь одной рукой о черенок тяпки, а другой убираю опавшие пряди с лица.

— Лавров, что ты тут делаешь?

Хмуро смотрю на своего одноклассника, вальяжно стоящего на соседнем участке за заборной сеткой.

— Пришел тебя контролировать, — наглая улыбка расплывается на лице. — Давай, активнее работай тяпкой, вон сколько травы пропустила.

— Иди нафиг!

Я снова возвращаюсь к прополке картошки, она у меня уже в печенках сидит, а прополоть еще надо пять рядков.

— Да, вот так, — летят ехидные комментарии в спину, — только повернись чуть правее, мне так лучше виден твой зад.

Я резко выпрямляюсь и прожигаю этого наглеца недовольным взглядом.

— Ты в курсе, что ты стоишь на чужом участке?

— Он уже не чужой. Сегодня мои тетка с дядькой сюда переезжают. Так что мы будем видеться чаще, — играет своими темными бровями.  — Ты рада?

— Очень, — ядовито улыбаюсь, не скрывая своего презрения к этому придурку.

Я не помню почему у нас образовалась взаимная нелюбовь. До девятого класса он меня вообще не замечал, а потом началось. Какие-то пошлые фразочки, неуместные шутки, внимание какое-то странное. Я бы предпочла, чтобы он как и раньше меня не трогал. Бегал бы на свой футбол, строил глазки школьным красавицам.

Но нет! Не проходит и дня, чтобы он не «зацепил» меня в школе. Теперь еще и дома покоя от него не будет.

— Слышь, Фролиха, а ты на дискотеку сегодня пойдешь?

— Тебе какая разница? — бурчу и продолжаю полоть картошку, только теперь не наклоняюсь.

— Скажу по чесноку: ты Валерону капец как нравишься. Он мне на этой неделе все уши прожужжал, что хочет с тобой все медляки танцевать. Ну, знаешь там… помацать тебя.

— Придурки, — булькаю себе под нос.

— Так что? Идешь?

У меня лопается терпение, и я резко выкидываю руку в сторону.

— Не знаю! Родители сказали, если сделаю все дела, то отпустят.

Макс с серьезным видом окидывает рядки картошки, а потом спокойно, опираясь на трубу, перемахивает через сетку.

— Что ты делаешь? — у меня глаза на лоб ползут.

— Есть еще тяпка?

— Зачем?

— Помогу.

Я подозрительно щурюсь. Он действительно подходит ко мне, ставит руки на пояс и пристально смотрит мне в глаза.

— А мозоли на своих золотых ручках не натрешь?

— Пф… Ты думаешь, я боюсь работы? Да я вот этими руками маме теплицу вчера построил. Не ссы, Маринка, сейчас я всю картошку за тебя прополю. Только сильно не обольщайся, я это делаю только ради лучшего друга, иначе я с ума сойду от его нытья.

— Тяпка стоит вон в том сарае, — киваю головой в сторону.

Жду, что он сейчас съедет, придумает отмазку, скажет, что у него появились неотложные дела. Но нет, Лавров разворачивается и уверенно шагает к сараю.

Вот и прекрасно! Помощь мне не помешает, я и сама хочу пойти сегодня на дискотеку, Алинка даст мне свою джинсовую юбку.

Макс становится на соседний рядок.

— Ох и жара, — бормочет, но решительно берет тяпку и делает первый рез по земле. — Ты че в Москву собираешься поступать?

Я краем глаза смотрю на него, продолжаю полоть, но медленнее, чтобы видеть, как и что он делает.

— Да.

— А почему именно туда? — он щурится от солнца, откидывает прядь со лба и продолжает махать тяпкой. — Типа столица, большие возможности?

— Типа там можно стать кем-то. А здесь что? Работать только в магазине или по знакомству в администрации. Или вообще замуж по-быстрому, а потом картошка и борщ до пенсии, — ворчу и бросаю на него быстрый взгляд.

— Ого. Прямо страшно стало, — усмехается он.

— А ты куда хочешь?

Макс делает несколько ловких движений, работает на удивление аккуратно.

— В университет спорта. Хочу футболом всерьез заняться. Не просто на поле бегать, а по-настоящему. Команды, сборы, турниры, — он оживляется, голос становится громче. — Мне тренер сказал, что если прокачаюсь за этот год – шанс есть. Не «Зенит», конечно, но…

— «Зенит» - это прям мечта, да? — улыбаюсь.

— Ну… скорее, не сидеть в деревне, вон, с лопатой, — он подмигивает, — а бегать по нормальным газонам.

— И получать за это бешеные деньги.

— И уважение, — Максим вдруг становится серьезным.

— И поклонниц, — язвительно подначиваю я.

— Да-а-а-а, — довольно тянет Лавров и улетает мыслями в свои фантазии.

Я замираю на секунду, смотрю, как он при этом не торопится, но и не халтурит. Работает чисто.

— Ты только сорняки не путай с ботвой, — киваю на его сторону. — Моя бабушка за такое тяпкой по заднице могла зарядить.

— Ой, не умничай!

Мы работаем молча еще пару минут, в стороне стрекочет кузнечик.

Но Макс первым нарушает тишину:

— А если ты уедешь в Москву, не будешь скучать?

— По картошке? — поднимаю бровь.

— По людям.

— Возможно, — пожимаю плечами. — Но я буду приезжать, да и телефоны никуда не денутся.

Макс ничего не говорит и продолжает полоть.

— Здрасьте, — раздается голос мамы за спиной, мы синхронно оборачиваемся.

— Здрасьте, теть Тань.

— Маришка, я иду, чтобы помочь тебе, а тебе здесь, оказывается, уже помогают.

Она загадочно смотрит на Максима, а тот ведет себя спокойно.

— Отпустите Маринку на дискотеку?

Я перестаю дышать, замираю. Мама с легкой улыбкой смотрит нам за спины, проверяет работу.

— С вас еще один рядок, а я пока за компотом схожу. Максим, будешь пить? Холодненький!

— С удовольствием, — расплывается он в широкой улыбке. — Уверен, что ваш компот самый вкусный.

Вот засранец, он моментально располагает к себе всех людей в округе. Неудивительно, что все девчонки в него тайно влюблены.

На секунду закатив глаза, я возвращаюсь к картошке.

Дискотеке сегодня быть!

Максим

Возврат в прошлое, весна 10-го класса

Толпа шумит, музыка гремит из раздолбанной аппаратуры в углу клубного зала. Где-то мигает гирлянда, натянутая еще на Новый год. Кто-то уже пританцовывает, кто-то жует чипсы из соседнего ларька. Весна, тепло, и всем как будто вообще пофиг на контрольный срез, что ждет нас в понедельник.

Я стою у стены, руки держу в карманах джинсов. Рядом трется Валерка, как всегда со своей наглой ухмылкой, а с другой стороны – Гоша и Артур, те уже активно обсуждают чьи-то ноги.

В общем, все, как обычно. Но только мне не дает покоя одна мысль.

— Слышь, — наклоняюсь к Валерке, перекрикивая басы, — я одного не пойму, ты че в Маринке нашел?

— В смысле? — друг смотрит на меня как на дурака.

— Ну… ты за ней уже неделю таскаешься. Она ж зануда. Вечно со своими кистями, красками, вечно у нее все правильно. И характер вредный. Зачем она тебе? Не понимаю.

Валера ухмыляется, откидывает назад челку.

— Да ты просто плохо смотришь, Макс. Красивая она и стройная. И вообще, — он вдруг перестает говорить, его взгляд застывает где-то у меня за спиной.

— Че там? — я оборачиваюсь и зависаю.

В зал заходят две девчонки. Алинка, как обычно, яркая, в майке с каким-то блестками, в джинсах. Но не на нее все оборачиваются, а на Марину.

Фролиха, блин!

Она распустила волосы. Светлые, длинные, чуть волной ложатся на плечи. Юбка у нее короткая, как у всех нормальных девчонок, но на ней она смотрится иначе. На ней она выглядит… по-другому. Стройная, с ровной спиной, уверенная. Идет, будто по подиуму, а не по залу клуба №3.

— Ого, — присвистывает кто-то из пацанов.

А у меня внутри что-то щелкает: не понравилось.

— Ну, все, — довольно тянет Валера, — я пошел.

— Куда?

— К ней, — он улыбается, как идиот, и прокладывает себе дорогу между танцующими.

А я стою и смотрю, как он приближается к ней, как она его замечает. Как улыбается немного сдержанно, немного растерянно. И как-то… мило.

Меня вдруг дергает. Сам не понимаю, что именно.

Не нравится мне все это. Ну не может Фролиха нравиться Валерке. Она ж… ну… другая. Не его типаж. Не та, что поцелуи за школой раздает. Она вроде как… умная. И строгая. И, черт, красиво улыбается, когда смотрит не на меня.

Я отворачиваюсь, потираю затылок.

Короче, я понял! Это все из-за Валерки, точно! Я не хочу терять лучшего друга. Это если он с ней встречаться начнет, то все, пиши пропало, потеряем пацана.

В зале выключают свет, остается только тусклая гирлянда. Бас стихает, играет медляк. Девчонки мгновенно начинают ерзать, перешептываться. Парни нехотя выпрямляются у стен.

Я уже знаю, что сейчас будет.

Валерка расправляет плечи и делает шаг вперед. Проходит мимо Алинки и идет дальше в сторону Марины.

Я дико злюсь. Не знаю почему. Но злость будто вцепляется в плечи и давит.

Он протягивает ей руку, она пару секунд смотрит на него, потом… принимает. Идут на середину зала, начинают танцевать. Валерка сразу берет быка за рога, прижимается к Фроловой, но та с милой улыбкой чуть отстраняется от него.

Я выдыхаю сквозь стиснутые зубы и хватаю первую, кто стоит ближе всего.

— Пойдем, Кать.

— А? — удивляется одноклассница, но улыбается. — Ага, пойдем.

Ставлю руки на ее талию, она встает ближе, чем нужно. А я краем глаза смотрю на Валерку. А еще больше – на нее, на Фролиху.

Девчонка не смотрит в мою сторону. Танцует медленно, почти по-старомодному. Я замечаю, как она хмурится, когда замечает меня рядом с их сладкой парочкой.

И я улыбаюсь. Назло. Специально.

— Ты че такой довольный? — шепчет Катька, прижимаясь ближе.

— Да настроение хорошее, — отвечаю я, не отрывая взгляда от Маринки.

Музыка стихает, тишина затягивается. Кто-то уже хлопает, кто-то зевает. Я отхожу от Катьки и, проходя мимо Марины, не сдерживаюсь:

— Улыбнись хоть. А то вдруг Валера подумает, что танцует с мумией.

Она резко поворачивает голову. В глазах у нее вспыхивает пламя. Она делает шаг вперед, и на весь зал, четко и звонко произносит:

— Лавров, у тебя член, наверное, короткий, раз язык такой длинный.

Молчание.

Полсекунды.

Сначала – сдавленные смешки. Потом зал просто взрывается. Парни хлопают друг на друга по плечу, девчонки визжат от хохота. Кто-то даже свистит. Валера кривится, Катька зажимает рот, а я...

...закипаю!!!

— Ну все, Фролиха, — рычу я, — тебе капец.

Она уже идет к выходу, гордо, как королева. Только темп чуть быстрее обычного –  спешит зараза.

Думаешь убежать?

Я бросаюсь следом.

На улице темно и прохладно. Марина сворачивает за угол клуба, там обычно тусуются после – курят, пьют, целуются. Но сейчас там пусто. Только фонарь из окна выхватывает кусок стены.

Я догоняю ее, грубо хватаю за руку.

— Извиняйся, — прижимаю к стене, чтобы не рыпалась.

— Не буду, — отвечает резко, глаза сверкают.

— Извиняйся, я сказал! — в голосе моем грохочет гнев.

Но внутри… что-то другое.

— Отвали, Лавров! — она пытается выдернуть руку. — Что ты вообще себе позволяешь?

— Сейчас затащу тебя обратно, — шепчу в лицо. — Пусть все видят, как ты просишь у меня прощения.

— Придурок! — пылает она. — Да у тебя, наверное, на всех девчонок реакция только через агрессию!

— А у тебя через хамство, да? Думаешь, если язык острый, то все можно?

— Лучше острый язык, чем тупая голова, как у тебя!

Мы стоим вплотную. Грудь к груди. Дышим тяжело. Никаких свидетелей. Только ночь. Только мы.

У нее щеки горят, глаза сверкают. Грудь ходит вверх-вниз. И, блин, я не понимаю: хочу ее задушить или…

— Ненавижу тебя, — шепчет она.

— Взаимно, — отвечаю я, но не отпускаю девчонку.

Ее губы слегка приоткрыты… И я, черт возьми, смотрю на эти губы.

На секунду забываю, что мы ругались. Что она – Фролиха. Что я в бешенстве. Просто стою и смотрю.

И вдруг…

— Эй!

Из-за угла как вихрь вылетает Валерка. Он в один прыжок оказывается рядом и резко отталкивает меня от Марины. Я отшатываюсь, еле удерживаюсь на ногах.

— Макс, остынь, — в голосе друга ярость и тревога. — Ты перегибаешь. Ты первый начал.

Я задыхаюсь от злости. Внутри все бурлит, как лава, которой не дали извергнуться. Я смотрю на него, потом на нее. Она стоит у стены, жмется к ней спиной.

— Ага, — буркаю я, отводя взгляд.

Разворачиваюсь и ухожу в темноту, даже не оборачиваясь.

Плевать.

Пусть они там...

Пусть делают, что хотят.

Марина

Тележка гремит на ухабистом асфальте парковки, в ней трясутся четыре пакета.  Продуктов набрала, будто собираюсь выживать здесь до следующей зимы.

Солнце шпарит, май выдался жаркий, чувствую, как капелька пота струится по спине.

Останавливаюсь недалеко от машины, парковка забита – на тележке дальше не протиснуться. Беру два пакета в левую руку, два в правую, сгибаюсь, подтягиваю, и вот только сделала шаг...

Хрясь!

Ручки одного пакета предательски лопаются, и половина покупок – бананы, макароны, помидоры, пачка риса, все с грохотом шлепается на асфальт.

— Да бл... блииин! — выдыхаю сквозь зубы, приседаю и начинаю все собирать.

Помидоры вообще укатились под соседнюю машину.

— Вам помочь? — надо мной раздается женский голос.

Поднимаю голову и замираю. Девушка в платье с пестрым принтом уже тоже на корточках подбирает бананы. Темные волосы завязаны в высокий хвост, серьги-кольца, глаза смеются. Что-то до боли знакомое…

И тут она поднимает взгляд, мы встречаемся глазами.

— Маринка? Фролова?

Я чувствую, как губы сами собой растягиваются в улыбке.

— Алинка?! — смеюсь, не веря своим глазам.

— Да ладно! — она уже кидает бананы обратно в пакет и бросается ко мне обниматься.

Я крепко обнимаю ее в ответ.

— Господи, ты вообще не изменилась! — тараторит она, отстраняясь и рассматривая меня с ног до головы. — Только, может, стала серьезнее. Или нет?

— И ты, Малинка, все та же, — широко улыбаюсь я, чувствую в груди радостный трепет. — Я бы тебя из тысячи узнала.

— Ну, хоть кто-то меня помнит не как «ту, что на физре упала с турника», — смеется она, и глаза у нее блестят.

Мы обе смеемся, жаркий май шумит вокруг. И тут меня накрывает приятной ностальгией, мне действительно хорошо. Не привычное «держусь», а по-настоящему хорошо.

— Ты сильно спешишь? — Алинка оглядывается по сторонам. — Может, по кофе?

— Сначала в машину все погрузим. А потом хоть ведро кофе, хоть два.

Она кивает и уверенно берет один из пакетов. Я иду рядом, поглядываю на свою давнюю подругу. Как будто это село не только хранит старые шрамы, но и возвращает что-то настоящее.

Кофейня оказывается в двух шагах от супермаркета. Маленькая, с верандой, покрытой виноградом, и вывеской на белом дереве: «Тепло».

— А раньше тут был пустырь, — говорю я, прищуриваясь. — Помнишь, как мы тут с пацанами в бутылочку играли?

— Ага. А еще я тут первый раз поцеловалась! — смеется Алинка и машет рукой. — Ну, не на самом пустыре, а за ним, у старой скамейки. Господи, Марин, ты не представляешь, как я рада тебя видеть.

Кофейня внутри выглядит еще лучше, чем снаружи. Деревянные столики, лампы в абажурах, легкий аромат корицы и кофе. Не верится, что это село, а не где-то на окраине Москвы.

Мы садимся к окну. За стеклом медленно катится день: дети бегают у фонтана, женщина с коляской что-то ищет в сумке, на лавочке двое стариков спорят, кто из них прав.

— Что берем? — Алина кивает на меню.

— Мне латте с карамельным сиропом, — говорю я официанту, быстро подошедшему к нам.

— Буржуйка, — шепчет подруга. — А я буду капучино.

Когда приносят заказ, Алинка откидывается на спинку стула, берет чашку и вдруг так по-домашнему вздыхает:

— Знаешь, Марин, а у меня уже трое детей.

— Трое?! — у меня чуть кофе носом не идет. — Ты с ума сошла?

— Ага. Два мальчика и лапочка-дочка, — улыбка у нее с усталостью, но нежная что ли. — Ты же помнишь, что я вышла замуж за Колю из параллельного класса? Мы до сих пор вместе.

— Да, конечно помню. И как он тебе в роли мужа и отца?

— Он самый терпеливый папа на свете, — хихикает подруга. — И муж хороший. Знаешь, не идеальный, но наш. Мы не на фотках счастливы, мы на кухне счастливы. Когда все орут, а потом хохочут так, что крыша в доме поднимается.

Я улыбаюсь. Немного зависти. Немного уважения. И много доброй, старой нежности.

— А ты, Марин? Как ты?

Замираю на секунду. Понимаю, что этот вопрос не про работу, не про столицу и не про внешность. Алина тоже в курсе.

— Живу. Стараюсь дышать полной грудью. Привыкаю заново. Пытаюсь…

Подруга протягивает руку, сжимает мою.

— Ты все сможешь, слышишь? Ты всегда была сильной.

— Спасибо, Малинка.

Мы сидим еще долго, болтая то про школу, то про жизнь, смеемся над дурацкими случаями, перебиваем друг друга. Но ни она, ни я даже не заикаемся о Максе.

Я не хочу говорить, что уже успела столкнуться с ним. Алина вроде и хочет спросить, но сдерживает в себе порыв любопытства.

После кофе мы идем к парковке, и я вдруг чувствую, как внутри что-то ноет. Это ощущение струится изнутри, из памяти, из совести. Маленькая заноза, которую я слишком долго не трогала.

Мы же были лучшими подругами. Я и Алинка. Не разлей вода. Смех до колик, секреты до утра, бесконечные переписки, сотни фотографий на старые кнопочные телефоны. Мы вместе переживали все первые влюбленности, вместе сбегали с уроков, вместе дразнили пацанов.

Когда я уехала в Москву, «мы» еще держались. Алинка писала почти каждый день, присылала фотки, рассказывала, как там у них в селе – кто с кем, кто родил, кто на кого обиделся. Я смеялась, отвечала коротко, но отвечала. Иногда отвечала на звонки, чаще всего на бегу, в метро, между парами.

Она всегда звонила первая, а потом перестала. Просто однажды перестала и все. И я… не заметила.

Да нет, заметила!

Просто не захотела признаться в этом. Тогда мне казалось, что я живу в другом мире. Москва. Институт. Жизнь на скорости. А она осталась там, с ее «как дела у Коли», с рассказами о самом сокровенном, о курице, которая снесла яйцо с двумя желтками. Мне было не до того.

И вот теперь Алина рядом. Теплая, искренняя и совсем не злая. С глазами, полными жизни. И я чувствую, как стыд обжигает.

Это я оборвала нашу дружбу. Не она. Я. Просто перестала вкладываться. Приняла как должное, что она будет рядом. Что позвонит, напишет, найдет меня.

А она перестала. И правильно сделала.

Мы обе выросли. Только она превратилась в настоящую женщину, мать, жену. А я… Все еще ищу, где мое, куда я иду и от кого убегаю.

— Малинка, — шепчу одними губами, останавливаясь посреди парковки, — прости меня, я была такой тварью.

— Маринка, ты чего?! — подруга снова заключает меня в крепкие объятия.

— Я даже на свадьбу к тебе не смогла приехать, — к горлу подкатывает ком.

— Мы обе знаем по какой причине ты не смогла. Я не обижаюсь. Правда. Слушай, а приходи к нам на ужин? В четверг. Я приготовлю свою фирменную утку. Колю обрадуешь, он тебя до сих пор помнит.

Я на миг растеряна. Сердце сжимается от неожиданности, от того, как просто она это сказала. Как будто мы не теряли друг друга на много лет. Как будто я никуда не уезжала. Как будто между нами не было этой пропасти.

— Неудобно как-то, — бормочу я, опуская взгляд. — Ты же с детьми, уставшая, да и я…

— Хватит, — перебивает она мягко, но решительно. — Все удобно. Очень даже удобно. Я покажу тебе, где мы теперь живем. Дом, сад, мой бардак, игрушки под ногами и следы от пластилина на холодильнике. Ты должна это видеть.

Я усмехаюсь, в груди разрастается тепло, как будто мы снова в одиннадцатом классе, снова делим на двоих шоколадку и обзываем пацанов «недоразвитыми».

— Я скучала, Маринка, — она снова обнимает меня и шепчет мне на ухо. — Очень.

У меня на глазах появляются слезы.

— Я тоже скучала, Малинка, — говорю тихо. — Очень.

Она отстраняется, смеется, утирая большими пальцами мои глаза.

— Ну все, отставить сопли. Ждем тебя в четверг к семи. У тебя тот же номер телефона?

— Да.

— Скину тебе адрес, мне уже пора, — она смотрит на часы и ее брови ползут вверх. — А то мои оглоеды без ужина подерутся.

Марина

Я стою у высокой калитки и думаю: развернуться бы и назад. В дом, в одиночество, в тишину, где только я и мое вино.

Но в руке – подарочный пакет. В нем бутылка дорогого красного, купленного почти импульсивно, между макаронами и стиральным порошком. Чего уж там. Люди хорошие и повод хороший.

Дом передо мной богатый, ухоженный, прямо не вяжется с этим селом, где половина крыш – из шифера, а заборы сколочены из всего, что под руку попалось. Фасад обложен декоративным кирпичом, пластиковые окна, свет на крыльце теплый.

Во дворе разбросаны самокаты, вело-машинка на аккумуляторе, розовый шлем валяется на газоне. Сбоку от дома под навесом припаркован большой черный внедорожник, в котором можно ехать хоть в Москву, хоть на край света.

Дверь открывается и меня встречает Алинка.

— Маринка! — радостно тянет она. — Как хорошо, что ты пришла, заходи.

Мы обнимаемся прямо в дверях, из дома доносится топот, звонкий смех, чьи-то голоса: «Мааам! Он все съел!».

Я улыбаюсь и погружаюсь не в шум, а в самую настоящую жизнь.

— Проходи, — говорит Алина, закрывая за мной дверь. — Сейчас я только ребят рассажу.  А ты иди в гостиную, там Коля. Я мигом. Ну, прям мигом, честно!

Я впихиваю ей вино, после чего подруга ускользает вглубь дома.

Снимаю босоножки, прохожу по аккуратному коридору, и все во мне сжимается от странной и трогательной чистоты быта.

Полки с книгами и детскими фигурками. На вешалке – детская куртка с динозаврами.

Приближаюсь к арке, слышу тихие мужские голоса. Я нерешительно заглядываю в гостиную.

И, конечно, первым делом вижу Колю. Возмужавший, широкий в плечах, с легкой сединой у висков и со своим вечным спокойствием на лице. Он смеется, держит бокал, говорит что-то негромко.

А вот рядом с ним…

Максим?!

Я замираю.

Он сидит расслабленно за широким столом, рука перекинута через спинку соседнего стула. На нем уже не простая футболка, а белоснежная рубашка, расстегнутая на несколько пуговиц. Она подчеркивает его плечи, грудь. Надо же, он стал стричь темные волосы чуть короче. Ему идет.

Он что-то объясняет Кольке тихим тоном, а потом поворачивает голову.

Наши взгляды сталкиваются, и в воздухе становится нечем дышать.

В глазах мелькает странная вспышка. Как старая фотопленка: щелк, и кадр отпечатывается под ребрами. Там, где замерло мое сердце.

Мне почему-то становится жарко, хотя дверь в гостиную приоткрыта, и где-то за стеной орут дети: «Маам, он дергает кота за хвост!».

Я поднимаю подбородок чуть выше, Максим улыбается. Вот только в этой улыбке не школьные дразнилки, не хулиганство, там что-то другое.

— Добрый вечер, — говорю я нарочито спокойно.

— О, Маринка, — Коля оставляет свой бокал на столе и спешит ко мне с улыбкой. — Как же круто, что ты заехала.

Я краем глаза вижу, как Макс все еще смотрит на меня. Как будто я никуда не уезжала. Как будто не было ни прошедших лет, ни ссор, ни обид.

И только одно крутится у меня в голове:

Зачем я надела эту чертову юбку!

Я по-доброму и с теплотой обнимаю Колю, я так рада, что они с Алинкой смогли построить такую классную семью.

— Сколько лет, сколько зим, Коля.

— Маринка, ты как вино, с годами только лучше, — подмигивает он, и я хохочу.

Ну, вот он всегда умел слово сказать.

Стол – праздник живота. Пирог с картошкой, рулет с грибами, салат «оливье» с домашним майонезом. Все пахнет так, что желудок скручивается от мгновенного чувства голода.

Коля галантно отодвигает стул, и я сажусь прямо напротив Максима.

Ну, конечно! Вот теперь уже никаких сомнений.

Не просто ужин. Не просто встреча. Это Алинка с мужем решили меня к кому-нибудь пристроить. И этим «кем-нибудь» естественно оказался Максим.

Где-то в другой комнате дети громко хохочут. Слышно, как Алина зовет мужа:

— Коооля, иди сюда, я не справляюсь, они сейчас начнут драку за лего!

Коля с довольной ухмылкой уходит, и мы остаемся вдвоем.

Максим не говорит ни слова. Просто сидит, облокотившись на стол, и пристально смотрит на меня. Нас разделяет только стол, даже от такой близости мне становится неловко.

Мне хочется отвлечься на пирог, на вилку, на обои, на цвет салфеток, но внутри все скручивается от волнения. Не размазалась ли помада, не осыпалась ли тушь.

Я будто в центре поля, голая, без защиты, а он – с мячом, нацеленный прямо в ворота.

— Вина? — спрашивает вдруг низким тоном.

— Да, пожалуйста, — киваю я, стараясь говорить легко.

Только вот голос звучит как-то неуверенно и слишком тихо.

Максим плавно и неторопливо наливает вино в мой бокал. Даже как-то… вызывающе.

— Как думаешь, — медленно произносит он, не сводя с меня взгляда, — Алинка специально устроила этот ужин?

Он протягивает мне бокал, я стараюсь взять его за тонкую ножку, чтобы не дотронуться до загорелой мужской руки.

— Думаю, она специально пригласила меня, — отвечаю спокойно.

Максим усмехается краем губ.

— А я вот, честно, думал, ты даже здороваться не будешь, если увидишь меня.

— Ну да, — пожимаю плечами, кручу бокал в руке, — была такая мысль. Но ты сидишь за столом у друзей. И это как бы… обязывает.

Он чуть подается вперед, смотрит прямо.

— Ты изменилась, Марина, — без флирта произносит он, просто констатация факта.

— А ты – нет, — отвечаю быстро, даже не успев подумать.

Макс продолжает буравить меня загадочным взглядом, а я все еще не знаю, куда деть руки, глаза, мысли.

Вино прохладное, гостиная уютная, ремонт ничего такой…

— Стало спокойнее без меня, Фролова? — звучит уже почти тихо.

— Спокойнее, — отвечаю я, наконец-то взглянув на Максима. — И скучнее.

Мысленно чертыхаюсь, не подавая вида о сожалении. И сама не понимаю зачем я это сказала?!

Максим замирает на долю секунды.

— Значит, то, что было между нами, тебя… веселило?

На его лице мелькает раздражение? Замечаю, как на щеках выступают желваки.

— Поразвлекалась и сбежала?

Марина

Я опускаю глаза.

Вот сейчас точно зря ляпнула. Хотела как лучше. Ну, чуть разрядить обстановку. А вышло… как всегда.

Лучше бы молчала!

— Все было не так, — начинаю я и тут же замолкаю, потому что не знаю, как именно «не так».

Максим откидывается на спинку стула, его взгляд становится холоднее.

— Знаешь, Маринка, я тогда думал, что все твои слова о любви были правдой, но ты…

Он не договаривает. Только выдыхает и смотрит в сторону, как будто ему больше нечего сказать.

У меня внутри что-то щелкает.

Да как он смеет сомневаться в искренности моих чувств? Да я… да я вообще, может, никого и никогда так не любила, как его!

— А ты, значит, у нас весь такой белый и пушистый, — шиплю я и смотрю прямо в его серьезное лицо. — Хочешь сказать, что ты всегда был честен со мной? Серьезно?

Все, меня несет. Держите семеро!

— Максим Лавров, который одновременно встречался с двумя девчонками. Да ты же ни одной юбки не пропускал. Умудрился как-то с одной встречаться, а потом катался в соседнее село и там завел себе другую.

— Это было ДО тебя, — злобно цедит он, сжав кулаки.

— Не факт, — я скрещиваю руки на груди, нервно стучу ногой по паркету.

— Факт, Марина, факт! — он резко хлопает ладонями по столу и встает, возвышается надо мной, как огромная скала. — Я, блядь, после тебя вообще ни на одну девчонку смотреть не мог, — его взгляд скользит мне за спину, затем снова впивается в мои ошарашенные глаза. — У меня потом полгода вообще не стоял.

Я приоткрываю рот от шока, а Максим продолжает:

— Ты уехала и даже не попрощалась. Сама все решила за нас. Что, разве все было не так?

— Нет, не так, — бурчу я.

— Тогда объясни.

— Не обязана.

— Как всегда, — он криво усмехается. — Вспыхнула, хлопнула дверью и пошла. Ни объяснений, ни слов, ни даже взгляда. Просто исчезла.

Я кусаю язык, чтобы не высказать все, что в душе творится. Потому что если я сейчас открою рот, то точно скажу слишком много. Больше, чем должна. Больше, чем могу.

Мы слышим шаги, смех детей. Алина с Колей возвращаются как по таймеру и точно в нужный момент.

Максим садится на свой стул, берет бокал.

— Приятного аппетита, Марина, — говорит он уже другим голосом: вежливым, но холодным.

А внутри у меня будто порвалось что-то. Как та ручка у пакета у супермаркета. И теперь все не соберешь обратно, только спрячешь.

Коля с улыбкой ставит на стол еще одну тарелку – салат с авокадо и креветками. Алина вытирает руки о салфетку и бросает веселый взгляд по сторонам.

— Ой, как вы тут молчите… Прям как на экзамене, — щебечет она и усаживается рядом со мной. — Ну все, теперь можно и поесть спокойно. Все на месте, все целы.

Я заставляю себя улыбнуться, чтобы хоть что-то отразилось на моем лице, кроме остатков злости.

Я чувствую дыхание Макса, его чертово молчание. Я не поднимаю глаз. Он, похоже, тоже.

Алина болтает, Коля смеется. Вилка в моей руке елозит по тарелке, а еда кажется кусками ваты.

И тут в комнату вихрем врываются дети, с топотом, с визгами и с хохотом.

— Ма-а-ам, Денис сказал, что я в этих штанах как дурак! — вопит мальчишка.

— Потому что ты в них как банан! — парирует второй.

— Так! — строго говорит Алина, но ее губы дрожат от смеха. — К столу не лезем, тут взрослые разговаривают!

Мальчишки ну просто копии Коли, только в разной степени разболтанности. Один повыше, другой пощекастее. Лет десять и девять, точно погодки.

А за ними в гостиную вбегает маленькая девчушка. Она на секунду тормозит у дверного косяка, как куколка с обложки. Светлые волосы собраны в два маленьких пучка, глаза синие-синие, носик с веснушками.

Она подходит ко мне, смотрит на меня своими огромными глазками.

— Ты класивая, — говорит серьезно. — А как тебя зовут?

— Марина, — отвечаю с улыбкой на лице. — А тебя?

— Я Соня. Мне пять, но сколо будет уже шесть.

— Ого. Ты уже почти взрослая.

Она протягивает мне руку.

— А хочес, я тебе потом показу, как я петь умею? У меня миклофон иглушечный есть. С блестками.

Я киваю, и сердце у меня чуть подтаивает. Эта крошка, как пластырь на внутреннюю ссадину. Она прижимается ко мне, и я машинально глажу ее по мягким волосам. Алина, проходя мимо, тихо улыбается, будто говорит: «Она тебя выбрала».

Малышка уходит к мальчишкам.

Коля поднимает тост. Что-то про друзей, про детство, про то, что хорошо, когда все вот так собираются, пусть и нечасто.

Я киваю, делаю глоток вина.

— Кстати, Марин, вот сидят, красавцы, — гордым тоном произносит Алинка, подкладывая мне еще оливье. — Не просто красавцы, а бизнесмены! Мой Коля по складам, логистике и всему снабжению. А Макс – человек-оркестр, он на стройке за всех отдувается.

Я смотрю на Колю, он кивает.

— Да, мы уже почти семь лет вместе в этом бизнесе. Как-то пошло само. У меня были знакомые со складами, у Макса – руки, мозги и бригада, которая делает так, что кирпич плачет от счастья.

Все смеются, я тоже. Но на Макса (как бы мне не хотелось!) не смотрю.

Слушаю, как Коля рассказывает про сложный объект в районе, как Макс вставляет короткие комментарии, деловито и по делу. Он говорит спокойно и без выпендрежа. Сразу понятно: он свое дело знает. Видно, что вырос он, черт побери. Уже не тот школяр, что гонял мяч и язвил каждой фразой.

Он стал мужчиной. Уверенным, сдержанным, раздражающе привлекательным. Таким, с которым у тебя, вроде как все закончено, но почему-то внутри не отпускает.

И я снова не смотрю на него, потому что чувствую, как он смотрит на меня.

Ужин подходит к концу. На столе остались только крошки, салфетки и пустые бокалы. Коля с Максом уже сидят на веранде. Слышен мужской смех и звон бокалов.

Я собираю посуду, тарелка за тарелкой, пытаясь не шуметь, как будто любая мелочь может снова разрушить хрупкое равновесие, которое только-только удалось склеить.

— Дай, я сама, — говорит Алина, забирая у меня стопку. — Посудомойка сама все сделает. В двадцать первом веке живем, Марин.

— Не могу сидеть просто так, хочется хоть чем-то быть полезной.

Она улыбается и направляется в кухню, я семеню за ней.

— Полезная девочка, налей нам тогда еще вина.

Я разливаю красное полусладкое, становлюсь рядом у раковины. Алина с серьезным видом загружает посудомойку.

— С Максом все туго? — спрашивает вдруг без предупреждения.

Я прикусываю губу.

— Очень.

— Я видела, как он на тебя смотрел. Словно воюет сам с собой.

— Там столько всего, — я вздыхаю и качаю головой. — Он обижен, я тоже. Ты знаешь, мы оба не умеем нормально разговаривать. Только цепляться друг за друга, как две колючки.

Алина усаживается на табурет у окна, вытирая руки о полотенце.

— А Валерка что?

— А что Валерка? — фыркаю я. — Красуется перед журналистами, вся лента завалена его вздохами и интервью про «разбитое сердце». Все у него в стиле: «посмотрите, как мне тяжело, я одинокий герой, которого не поняли».

— Козел, — злобно цедит Алинка и цокает языком, я тихо смеюсь.

Мы молчим, в доме становится тихо. Только от веранды доносятся глухие голоса мужчин.

— Алин, — говорю я тихо, не хочу, чтобы нас услышали, — а почему Максим остался в селе? Он же поступил в город в университет, мечтал футболом заниматься. У него планы были, горели глаза. Как он здесь оказался?

Алина поворачивает ко мне голову, и я замечаю, как уголки ее губ ползут вниз.

Марина

На веранде смеются мужчины, слышны глухие фразы, а в детской, кажется, гремит какая-то битва в игрушечном замке.

Но в кухне повисает удручающая тишина. Такая, что мне сразу становится не по себе. По лицу подруги вижу, что ответ на мой вопрос будет непростым.

Алина убирает за ухо выбившуюся прядь, встает с табуретки и  настороженно выглядывает в окно. Наверное, проверяет где мужчины. А потом она становится впритык ко мне.

— Я тебе больше скажу. Он не только поступил куда хотел, в октябре он прошел отбор и его даже взяли в университетскую футбольную команду. Настоящую. С поездками, сборами, перспективами. У него тогда жизнь только начиналась.

Я молчу. У меня внутри что-то сжимается, как будто под ребром узел завязался.

— Ты не следила за ним в соцсетях? — тихо спрашивает она.

— Нет, — шепчу стразу же. — Не хотела, слишком больно было. Понимаешь, я решила: с глаз долой – из сердца вон. Хотела забыть, убедить себя, что все закончилось.

— Понятно, — вздыхает Алина, и я чувствую, как между нами повисает что-то тяжелое.

Вроде бы просто разговор, а на самом деле возникает ощущение, словно вытащили ящик с болезненным прошлым и поставили его между нами.

— Он проучился полтора года, у него были огромные перспективы, — продолжает подруга тихим тоном. — А потом… его мама попала в аварию.

Я замираю. Слово «мама» все еще болезненно отдается в груди.

Потому что я скучаю по своей маме и потому что мама Максима казалась мне сильной. В их доме всегда был уют, она звала меня Маришкой.

— Серьезная авария, — говорит Алина. — Врачи сразу сказали: шансов почти нет. Она лежала в коме, аппараты поддерживали только дыхание.

Я отвожу взгляд, глотаю слезы, пока они не начали скатываться по щекам.

— Ты же помнишь, что у них отца не было. Макс остался один с трехлетней сестрой. Совсем один, Марин.

Я прикрываю рот рукой.

— Боже…

— Он пытался держаться. Сначала думал, что все обойдется, что с мамой все будет хорошо, потом начали говорить, что все безнадежно. А деньги... На такую аппаратуру нужны были бешеные суммы. И через неделю…

Алина замолкает, я вижу, как ей больно вспоминать то время. И я не спрашиваю, я уже знаю.

Слезы сами текут по щекам. Я отворачиваюсь, но подруга все замечает. Просто стоит рядом и тихо поглаживает меня по плечу.

— Он забрал документы из универа, — сквозь ком в горле произносит она, — вернулся сюда. Куда еще? Надо было кормить себя и ребенка. Сейчас его сестра почти взрослая. Ей уже пятнадцать. Трудная, со своим характером, со своими претензиями ко всей несправедливости жизни. Он ее сам поднимал. Сам. Готовил, водил в садик, потом в школу. Работал. Строил. Спал по три часа.

Я вытираю лицо ладонями.

— У них же есть тетка. Разве она не могла взять малышку к себе?

Алина качает головой.

— Оформить опеку не получилось. Я не знаю подробностей, правда. Но бабушки у забора шептались, что, мол, не нужна ей чужая обуза. Своих бы вырастить.

Повисает тишина, только слышно, как на настенных часах ходит секундная стрелка.

Господи, Макс!

Все это время я думала… Блин, я и представить не могла. Я была уверена, что он злится из-за обиды, из-за своей мальчишеской гордости. А он просто пытался выжить, тянулся, бился. В одиночку.

И внутри все скручивается в тугой и горький клубок.

Значит, вот как все было.

Он вернулся не потому, что передумал. Не потому, что испугался большого города или не смог. А потому что жизнь в одну секунду сложила его мечту пополам и выбросила, как старую картонную коробку.

Мама. Кома. Маленькая сестра. Двадцатилетнему парню пришлось стать взрослым. Не по паспорту, а по-настоящему. Когда нельзя провалиться, нельзя опоздать, нельзя сказать «я устал».

Нужно быть рядом. Готовить манную кашу, заплетать косички, следить за температурой, ставить градусник, стирать маленькие вещи, объяснять про сложение, про дружбу, про страхи ночью.

Нужно жить за двоих, потому что больше некому.

И вот он, тот самый мальчишка с мячом, с выбеленной солнцем челкой, с наглой улыбкой, которой можно было поджечь бензин… он просто исчез. Исчез, и вместо него появился взрослый мужчина. С усталыми глазами. С мозолистыми руками. С внутренним стержнем.

А я…

Я не знала. Я уехала и жила в каком-то своем мире с Валерой, с учебой, с рисунками, с фотосессиями.

И все это время в моей голове жила старая обида: «он не боролся».

А он боролся. Только не за меня.

Он боролся за маленькую девочку, которая осталась без мамы и могла остаться без дома. Он выбрал не себя, не мечту, а ту, кто в нем нуждалась сильнее всех.

И мне хочется сжаться, уменьшиться до точки. Потому что пока я пыталась забыть, он просто выживал.

— А что у него с личным? — тихо спрашиваю я, глядя подруге в глаза. — Он женат? Был? Дети?

— Да куда там, — качает головой подруга. — Все свое время он посвятил сестре. Не успел оглянуться, а уже тридцатник.

Она смотрит на меня почему-то чуть виновато:

— Ни с кем он не заводил серьезных отношений. Да и с кем тут? Село все на ладони, кого ни коснись, либо уже замужем, либо в разводе. Так только, — она пожимает плечами, — были какие-то попытки. Ради здоровья, как говорится.

Она тут же морщится, прикусывает губу:

— Ой прости, Марин, я не хотела.

Я смотрю на нее и чуть улыбаюсь, без злости.

— Да ладно, — говорю я. — Я понимаю.

— Такой мужчина, — добавляет она уже почти шепотом.

И на секунду становится так тихо, что слышно, как сквозняк где-то шевелит легкую занавеску в проходе.

Такой мужчина.

Мы обе только сейчас понимаем, сколько в нем на самом деле силы. И сколько он держит в себе – молча и с прямой спиной.

Марина

Люблю грозу в начале мая…

Смотрю в окно, опираясь лбом о прохладное стекло. Где-то вдалеке уже полыхнула первая молния – серебристая, тонкая, как нитка. Секунда, и небо будто вздрогнуло. Тяжелый, хриплый раскат прокатился над домами.

Прошла неделя. Ровно неделя после того ужина у Алины. С тех пор я не видела Макса. Мы разошлись в разные стороны, как люди, которые слишком долго шли друг к другу и в последний момент свернули. Я ушла первая. Как всегда.

Вдохновения – ноль. Ни штриха, ни линии, ни одной внятной мысли. Белый лист будто насмехается: «Ну и что? Все еще ждешь, что чувства превратятся в картинки?».

Я не хочу брать кисти в руки. Не хочу создавать ни добрых монстриков, ни сказочных принцесс, ни ярких драконов с веселыми глазами.

Молния бьет ближе. Ветер залетает в форточку, поднимая с подоконника засохший лепесток жасмина.

И тут раздается звонок. Мобильный подпрыгивает на подлокотнике кресла. Звонит Инга – моя помощница, мой бич. А еще подруга и мучитель.

Я вздыхаю и поднимаю трубку.

— Маришечка, привет! Наконец-то я до тебя дозвонилась!

— Привет, Инга.

— Слушай, ну где ты пропала?! Заказчики уже слюной брызжут от недовольства! Эскизы нужны были еще вчера!

Я поджимаю губы. Смотрю, как капли начинают простукивать по стеклу, словно пытаются пробиться внутрь.

— Я знаю, — выдыхаю и устало потираю переносицу. — Я все помню. Обещаю, что пришлю наброски завтра.

— Нет, моя дорогая, — обрывает она. — Сегодня. У них сроки горят, типография уже поджимает. Ты же профессионал, Марин. Ну!

Молния такая яркая, что свет на секунду моргает, а Инга не унимается:

— Я понимаю, у тебя развод. Я понимаю, депрессия. Все понимаю, честно. Но, черт возьми, ты же не вчера взялась за работу. Бери себя в руки. Вставай и рисуй.

Я сглатываю.

Слова попадают точно цель. Не обидно, но четко, как подзатыльник.

— Хорошо, — тихо говорю. — Я возьмусь за заказ.

— Молодец, — смягчается Инга. — Ты талант, Марин. Но талант – это, знаешь, не только вдохновение. Это кисти в зубах.

— Поняла. Работаю.

— Жду до полуночи, — и подруга отключается.

Я кладу телефон на стол, прислоняюсь затылком к стене. Дождь уже стучит всерьез. Небо рвется на куски молниями.

Макс где-то под этим же небом. И, может быть, сейчас он тоже смотрит в окно. Может, тоже не спит.

Спустя полчаса я сижу перед мольбертом. Кисточка тонко касается бумаги, и мир начинает понемногу погружаться в сказку, которая живет красками, линиями и счастливым концом.

На листе рождается девочка с двумя косичками и охапкой воздушных шаров в руках. Ветер играет с ее платьем, в глазах – веселое удивление. Я всегда стараюсь в иллюстрациях прятать кусочек счастья, чтобы ребенок мог его почувствовать, как только откроет книжку.

За окном бушует ливень. Прямо по-настоящему: с неоновыми вспышками молний, диким ветром и хриплым грохотом, от которого содрогаются стекла.

И вдруг… плюх.

Я вздрагиваю, смотрю на лист. Капля попала прямо на рисунок.

— Да чтоб тебя!

Вскидываю голову. Потолок, ровно над мольбертом, темнеет, капля за каплей скатываются по нему. Еще одна падет и смачно приземляется мне на лоб.

— Вот гадство!

Я быстро хватаю ведро из-под раковины, подставляю. Но по закону подлости уже с другой стороны комнаты – кап, кап… Еще одна протечка. Срываюсь, тащу тазик.

Беру телефон, залезаю в интернет. Поиск: аварийная служба. Пять ссылок. Одна про выездную стоматологию, другая – магазин покрышек. Отлично.

— Ну конечно, в этом богом забытом селе хоть один ремонтник живой остался?

Хватаю джинсовку, набрасываю на голову и бегу на улицу. Ливень хлещет по лицу, по ногам, за шиворот – целыми струями. Я в одних шлепанцах, как дура, но мне нужно к тете Лиде.

Перед соседской калиткой поскальзываюсь и чуть не валюсь в грязь. Только и успеваю ухватиться за ручку калитки.

Стучу в дверь, дверь открывается быстро.

— Марина?! Ты че, вся мокрая! Что случилось?

— Теть Лид, а у вас сть номер ремонтников? Сантехник там… кровельщик… хоть кто-то?

— А что такое?

— У меня крыша течет.

— Ой, беда, — соседка разводит руками. —  Нет, у меня-то номеров нет. Но я сейчас Максиму позвоню, он поможет.

— Не-не-не! — машу головой. — Не надо ему звонить, я сама справлюсь.

— Ты уверена? Он быстро приедет, он все умеет.

Я и не сомневаюсь!

— Точно не надо, теть Лид. Спасибо! — разворачиваюсь и бегу обратно, джинсовка прилипает к спине, шлепанцы чавкают.

Тепло дома встречает неприятно: как в аквариуме. Ведро уже почти полное. Вода продолжает стекать с потолка, а рисунок – размазан.

Я смотрю на девочку с воздушными шарами. Сейчас бы тоже улететь куда-нибудь, где сухо, светло и нет воспоминаний, которые держат твое сердце в тисках.

Надеюсь, крыша не рухнет этой ночью.

Хотя… кто знает, может, и это было бы символично. Все рушится, как ни укрепляй. Особенно если вовремя не позовешь Максима.

Но я ведь сама справлюсь, правда?

*****

Просыпаюсь от стука.

Не сразу соображаю, где я. В комнате светло, под головой подушка, но это диван. Ах да. Я так и уснула в одежде. Рядом на полу стоит ведро, тазик полон почти до краев. Ливень стих только под утро, но я не спала, сторожила каждый кап-кап-кап, как будто от него зависела моя жизнь.

Снова раздается упрямый стук.

Я сажусь, зеваю, волосы в разные стороны. Кто, блин, приперся в такую рань? Протираю глаза, плетусь к двери босиком, на ходу натягивая растянутую кофту.

Открываю.

На пороге – трое. Огромные, как шкафы. В серых одинаковых куртках с логотипом «Молот & Кровля». Все мужчины в резиновых сапогах, в руках чемоданы с инструментами. Один даже с рулеткой, другой с каким-то лазерным устройством. Все – в кепках, строго и деловито.

— Доброе утро, вы – Марина Фролова?

Отвыкла я от своей девичьей фамилии.

— Я, — отвечаю я в растерянности.

— Мы из строительной компании «Молот & Кровля», — бодро говорит тот, что по центру. — Приехали, чтобы оценить ущерб и сделать замеры по крыше.

Ничего не понимаю.

Я смотрю за их спины, возле калитки стоит белый фургон с тем же логотипом. Все серьезно.

— Простите, но я вас не вызывала.

Марина

Мужчины переглядываются. Тот, что с лазерной указкой, хмыкает:

— Нам все равно. К нам поступил официальный заказ, мы обязаны отработать. Кто вызывал – не указано, но адрес, имя и контакты – все ваше.

— Впустите? — уточняет главный, опуская взгляд на мои ноги.

Я киваю и отступаю в сторону.

— Конечно, проходите.

Они проходят по коридору с видом людей, которые видели всякое. Без суеты и слаженно сразу идут в комнату, где стоят мои бедные, переполненные тазики и ведра.

— Протекло знатно, — бормочет один из них.

— Крыша старая, шифер вон посыпался. Тут, возможно, и стропила подгнили. Сейчас все проверим.

Они начинают работать: один лезет на чердак, двое других с рулетками и фонариками что-то фотографируют, чертят. Один даже достает небольшой дрон с камерой и отправляет его ввысь через окно.

Ого! Вот этот у них оснащенность современной техникой.

Я тем временем выхожу во двор, не хочу им мешать. Да и дома сейчас невозможно сосредоточиться – гудят, топают, переговариваются. Сажусь на скамеечку под навесом, достаю планшет, стилус. Надо хоть пару иллюстраций подрисовать.

На экране появляются легкие линии, нежные цвета. Девочка улыбается, шарики улетают в небо. Я рисую фон: парк, лето, солнце. Все идет, вроде, нормально. Но каждый раз, когда провожу линию, косым взглядом смотрю на дом. Вернее, на крышу.

Это же точно дело рук тети Лиды.

— О, Маришка, устранили потоп?

Легка на помине!

Я оборачиваюсь, соседка в домашнем халате, с платком на голове и с синим ведром в руке заглядывает через забор.

— Вы их вызвали? — спрашиваю прямо.

Она качает головой, но улыбается.

— Нет. Но я утром Максиму позвонила и все ему рассказала.

— Тетя Лида…

— Не благодари, — она машет рукой. — Парень он у нас золотой. Сказал, что разберется. Я-то знаю, что у него бригада хорошая.

Я выдыхаю. И что с этим делать?

— Спасибо, — произношу я тихо.

— Да не за что, девонька. Главное, чтобы не капало больше. А то ты у нас вся хрупкая такая, ну куда тебе с крышей воевать?

Соседка уходит, а я возвращаюсь к планшету, но уже не могу сосредоточиться. Перед глазами стоит не иллюстрация, а кепка, натянутая на темные волосы и хриплый голос:

«Мы обязаны отработать…».

Когда белый фургон с логотипом «Молот & Кровля» уезжает, оставляя за собой запах пыли и свежеподпиленного дерева, я облегченно выдыхаю.

Ремонтники все осмотрели, пощупали и сфотографировали. Сказали, что завтра привезут материалы и начнут работу. Но главное – крыша пока держится. Ничего не обвалится и не протечет.

Я стою на крыльце, сжимая в руках свой планшет, смотрю в небо и понимаю: надо ехать.

Не потому что так принято, не потому что совесть грызет. А потому что… потому что я взрослая женщина, в конце концов!

И если мужчина спасает твою крышу, то ты должна хотя бы сказать спасибо. Лично.

Я захожу домой, открываю шкаф. Так, чтобы без пафоса, но и не как будто вылезла только что из-под одеяла.

Голубые джинсы – те, что с высокой посадкой. Подойдут!

Белая хлопковая рубашка – простая, но чуть свободная, и от этого будто бы слегка небрежная. Огонь!

На ноги – босоножки на танкетке. Мои любимые!

А волосы пусть будут распущены. Они мягко ложатся на плечи, немного вьются от сырости. Ничего. Пускай.

Звоню Алине, подруга берет трубку на втором гудке, голос веселый, на фоне слышны детские вопли и мультик.

— Приветик, Марин.

— Алина, мне нужен адрес строительной фирмы Коли и Макса.

— Зачем? — она притихает.

Я вкратце рассказываю подруге про веселую ночь. Она выкрикивает «да ладно?!» когда узнает, что Максим прислал бригаду. А потом я еще минут пять выслушиваю, какой он все-таки молодец.

— Улица Станционная, 12Б, компания называется «Эталон».

— Спасибо, целую.

Хватаю сумку, на улице пахнет сырой травой и остатками грозы. Я иду к машине с какой-то странной легкостью в груди.

Доезжаю до офисов быстро, паркуюсь прямо напротив нужного здания. Новенькое, современное – стеклянные двери, аккуратный фасад, свежая вывеска с лаконичным логотипом: «Эталон».

Выглядит непривычно пафосно для нашего села. Но, признаю, очень стильно. Плитка выложена ровно, скамейка у входа, урна с крышечкой. Ни тебе облезлой штукатурки, ни сгоревших ламп.

Классно они тут устроились. Молодцы.

И вдруг я замечаю белый фургон с надписью «Молот & Кровля» на боку. Стоит чуть поодаль, возле бокового въезда.

Я вглядываюсь внимательнее.

О! Вижу его. Главного мужика из сегодняшней троицы. Того, что с планшетом и деловой серьезностью в голосе.

Он стоит вполоборота к машине. Рядом – Максим. В черной рубашке, заправленной в темно-серые брюки. Рукава закатаны до локтей. Он что-то внимательно рассматривает на экране планшета, наклонившись чуть ближе.

Я на секунду задерживаю взгляд.

У него всегда была крепкая спина… и да, эта самая задница в брюках…

Блин, Марина, соберись!

Ремонтник что-то показывает, двигает пальцем по экрану, изображает руками форму крыши, видно по его лицу – «там капец!».

Максим молчит, слушает, кивает. Потом делает шаг в сторону, указывая ладонью куда-то за угол, словно объясняет направление.

Мужчины переговариваются еще пару минут, замечаю, что в основном теперь говорит Макс, а ремонтник только кивает и делает какие-то пометки. Затем они пожимают друг другу руки.

Максим разворачивается и направляется к зданию, к главному входу. Уходит неспешно, но уверенно.

Я бросаю взгляд на солнцезащитный козырек, опускаю его, смотрю на себя в небольшое зеркальце.

Щеки немного порозовели от духоты в машине, волосы чуть растрепались. Исправляю прядь, подвожу помаду, внушаю себе глазами уверенность.

И, взяв сумку, выхожу из машины.

Вдыхаю полной грудью.

Пора.

Я перехожу через дорогу и направляюсь к офису.