Бывший для разведенки. Дом на двоих

Подпрыгиваю от скрипа двери, как ужаленная.

Может, показалось?

С надеждой кошусь на заволочённую наметившимся паром дверь в баню. И вздрагиваю с отчётливым хлопком.

Не оказалось.

Ковш, больше напоминающий огромный половник, вздрагивает в руках, и поток ледяной воды обрушивается на голову.

Мой визг тонет в грохоте. На пол летят с трудом откопанные у бабушки скудные косметические средства, мочалки, банки.

Отлично.

Стою теперь посреди хило натопленного помещения, в одном мокром насквозь полотенце и пене, от которой глаза щиплет! А за дверью у меня как минимум вор!

Или нет. Хуже!

Маньяк!

Убийца!

И он точно слышал.

От страха ни жива ни мертва. Представляю, как меня, молодую и красивую, в расцвете лет какой-то кривоногий и хромой мойдодырит.

Упс.

Извините. Последствия развода сказываются.

Прислушиваюсь к новому шороху, воинственно стиснув ковш. Медленно приоткрываю дверь и смотрю в щёлку.

Кот неизвестного мне имени, местожительства и расовой принадлежности насмешливо сияет зелёными глазищами. Гляньте на него, барин! Сидит на полосатом коврике, скромно прикрывающем дощатый пол, а будто на троне.

Весь в белом пальто и только лапки чёрные.

Того и гляди когтем и виска покрутит.

«Не приспособлена ты, Ланочка, к деревенской жизни».

Как бы не так! Я хлеще таракана, ага! Я с абьюзером приспособилась, ещё и денег отожму! За моральный ущерб! А здесь чего бояться?

Разве только маньяка.

Прищурив один глаз, старательно разглядываю проход. Но когда вижу тень, от страха пячусь и попадаю пяткой на что-то скользкое.

Мама дорогая!

Мыло!

Всплеснув руками, лечу на пол и приземляюсь ровнёхонько пятой точкой на открытую в чемодане банку с бальзамом. Больно!

В следующий миг дверь открывается, а я с визгом прижимаю к груди полотенце и жмурюсь.

Но ни через секунду, ни через две ничего не происходит.

С надеждой приоткрываю один глаз.

Стоит. Ноги на месте, руки тоже. Не хромает. Как там? Косая сажень в плечах, влажные блики в чёрных волосах.

И если он кого-то и мойдодырит, то сей факт, предмет чёрной, как моя жизнь, зависти, а не сочувствия.

Потому что делает он это с чувством, толком и расстановкой. Встать потом невозможно. И не хочется.

В оргазм Громов умеет покруче, чем я в борщ.

— Что мы здесь делаем? — улыбается поганенько, пока я мельком провожаю взглядом пистолет.

Громов прячет его в кобуру, пока я старательно собираю ноги вместе. Ещё не хватало ему раньше времени на мою Матильду любоваться.

Стоп.

Раньше времени?

Я серьёзно так подумала?

У-у, как оно плохо-то, когда мойдодыр только электрический. Ещё чуть-чуть, и на мужиков кидаться начну. Мы чужие люди! Лет пятнадцать не виделись?

— Моемся, — ошарашенно хлопаю ресницами, разглядывая заволочённого паром Громова. А затем, стряхнув негу, распахиваю рот. — В смысле, Громов?! Ты здесь что делаешь?!

Спряталась от абьюзера из прошлого, называется. А на порог бывшая первая любовь пожаловала. Без прелюдий, сразу в баню!

Или первая любовь бывшей не бывает?

Давлюсь возмущением.

— Хам! Пробрался в мой дом, в мою эту, — щёлкаю мыльными пальцами.

— Баню, — подсказывает шёпотом, а я воинственно тычу ковшом в воздух.

Не получается у меня одновременно честь и достоинство отстаивать, и на карачках по мыльному поводу вертикаль изображать.

— Вот именно! Я сейчас полицию вызову!

Ржёт ещё больше. Да. Точно.

Полиция же здесь. Громов у нас защищает закон.

Бабушка говорила, когда мы общались последний раз. Много лет назад.

Стыдно. Очень стыдно. Но не могла я к ней со своей разукрашенной рожей заявиться.

«Для дела нужно. Иначе одну меня бы сожрали. Слуцкий служил гарантом», — повторяю про себя, обращаясь к небу.

Вздыхаю. Отличный гарант. Теперь честно заработанное попробуй отбери.

Погрузившись в своим мысли, не сразу замечаю приближение Громова.

Зря, зря.

Ибо через мгновение он хватает меня за запястье, а я с визгом оказываюсь на ногах. Стою, балансируя на скользкой поверхности, уткнувшись носом Громову в грудь. Фиксируюсь.

Сердце грохочет.

Моё.

Его.

Как намагниченные, друг друга толкают, заводя сильнее.

Дышать нечем. Кто-то подлил на камешки?

Уф.

Вижу, как по его белой рубашке расползается покрое пятно от моих рук.

Убавьте температурку, вселенная вас возблагодарит.

Так и задохнуться можно! Девочкам за тридцать подобные стрессы без продолжения противопоказаны!

Полотенца совсем нет. Свисает тряпочкой из моего кулака, зажатое между нашими горячими телами. Что оно там прикрывает? Только остатки моей стремительно тающей совести?

— Ментовский беспредел, получается? — лепечу с надеждой, едва удерживая стремительно сползающий с груди узел.

— Не получается, — вздыхает, почти грустно.

По лопаткам мурашки. Добротные, со стадо слонов. Его руки опускаются по моим предплечьям.

— Почему? — лепечу пересушенными губами.

Отстранясь немного. И застываю.

Смотрит, уф, мурашки. Зачем только дрова тратила? Пар прёт от обоих, топор вешай.

А у меня из защиты инструментов: храбрость, ковш и несчастное мокрое полотенце, сползающее вниз по груди.

— Дом мой, Светлячок. И баня.

— И-и-и.

— И полотенце тоже.

В замедленной съёмке наблюдаю, как он, ехидно лыбясь, тянет кусок ткани на себя.

А узел выскальзывает у меня из рук под ехидные танцы искр в его серых глазах.

Ах, ты, козёл!

Да. Как поёт Олечка Бузова, половин в доме на нас двоих явно недостаточно.

О том, что я девушка талантливая, ещё ма говорила. Когда я, разодрав новое платьице на тончайшие лоскуты в абсолютно сухую погоду, не выходя за забор, приходила ревущая домой.

«Ну, талант», — грустно вздыхала ма.

Сложно не согласиться.

С того дня в себе и не сомневаюсь. 

Но вот в том, что я, подобно могучему Тору, не просто запущу свой банный Мьёльнир, но и попаду им ровно в центр лба мигом побелевшего Громова, признаться, сомнения закрадывались.

— Слав, ты живой? — пищу, перетягивая обратно полотенце из ослабевших рук.

И ловко оборачиваюсь им, пока догорает спичка в зрачках Громова.

— Может, холодненького? — неуверенно кошусь в сторону лежащего на полу ковша.

Побыл Мьёльниром, послужит и компрессом. Ему, сложно, что ли? Нас уже вон, остудил.

Пока я мысленно прикидываю, считается ли травма черепа ковшом самообороной, или это уже использование холодного оружие для преднамеренного убийства с целью завладеть жилплощадью, фигура Громова обретает движение.

Нисходящее по косячку.

— Эй, ей, ей, Громов! Отмена! — взвизгиваю, рассеяно обводя взглядом пространство.

На автомате хватаюсь за ковш.

Замахиваюсь.

Останавливаюсь.

«Стоп, Ланочка. Мы в итоге убиваем Громова, чтобы дом забрать?», — удивлённо спрашивает внутренний голос.

Кто бы знал! Вообще, в планах не было, но...

А-а-а, есть такой вариант?

Висну.

На секунду представляю: я, в чёрной шляпке, очках и с вуалью промакиваю кружевным платочком слёзы. Стильная такая вдова.

«Не то чтобы я против, но нападение на полицейского вряд ли подходит в картину «спрятаться от Слуцкого»»

Тьфу ты! Намойдодырила в мыслях, называется. Какая вдова? Какой Громов?

Видимо, желание придушить Слуцкого ночью подушкой на протяжении последнего года спроецировалось-таки на Громова.

Откидываю несчастный ковш. Как в боулинге, он летит на оставшиеся в живых бутыли и выбивает страйк.

Место преступления, конечно, красочное. Помылась, называется.

Теперь баню отмывать надо.

— Или подожди хотя бы, пока я из дома свалю, что ли, — бубню обиженно.

Нет, а чего он, как не мужик, девушку подставляет? Наша партия сильных и хитроделанных давно решила, что мужчина от женщины не отличается только тогда, когда нужно женщине. В остальных случаях, равноправие — это он сильный, она красивая.

Можети подождать умирать пару минуточек ради сохранения природного баланса. А то вся сирень завянет без моей ослепительной улыбки.

Здесь-то я и слышу его.

Хохот.

Истеричный, отчаянный, с повизгиванием и похрюкиванием, будто порося режут.

Ой.

В смысле, щекочут минипига.

Размером с коня.

— Громов! — гневно выкрикиваю и хватаюсь за первую попавшуюся в руки банку.

Но новый заряд цели не достигает.

Жаль. Жаль.

Я уже поверила, что из меня классный громовержец выходит.

Снаряд исчезает в руках Громова.

— Ты в курсе, что за покушение на сотрудника сажают? — подкидывает банку в воздух, а затем ловит и не глядя протягивает мне. — Твоё?

Гневно выхватываю

— Мы в моём доме.

— Моем.

— Это мы ещё разберёмся, насильник несчастный! — фыркаю и, треснув волосами по лицу осоловело моргающего Громова, задираю нос к потолку.

Эх.

Надо ли объяснять, что моя нога попадает ровно на мыльный участок пола?

Я королева везения.

***

— Светляк, не крутись, — Громов склоняется над моим лицом и ногой фиксирует кресло-качалку. Аж язык от усердия прикусывает.

С любопытством разглядываю его, запрокинув голову.

Изменился. Люди врут, когда говорят, что ничего не меняется. Одно из двух: или человек всегда рядом и вы просто не замечаете.

Или он не важен для вас.

И да, Громов важен. Нет привычки себе врать. Очень.

Был.

Ещё до того момента, как его щетина приобрела густой серый оттенок даже на тщательно выбритом лице. Когда на покатом лбу не виднелись первые заломы. Тогда брови, когда он хмурился, не нависали так низко, а юношеские мышцы не грозились разорвать сырую рубашку от каждого движения.

Наша весна.

Удивительно яркая, наполненная ароматами сирени, жарким шёпотом из глупых обещаний и бесконечной любви двух молодых тел и душ.

Эх.

Громов настойчиво тычет ватным диском куда-то в бровь. Видимо, когда падала, приложилась о свой Мьёльнир, за что-то ныне и висит наказанный в повинном углу.

— Не больно?

Качаю головой. Затем морщусь, когда антисептик задевает раненые ткани. Стискиваю губы на рефлексе. Чтобы не выдать любимый звук Слуцкого.

Громов внезапно дует. Как маленькой, на коленку. И небольшим потоком воздуха буквально припечатывает меня в реальность.

— Светляк, не халтурь, — хрюкает Громов, поправляя пачку замороженных пельменей, что я удерживаю на затылке. — Сама виновата, дурилка.

В груди напрягается.

И я вроде же понимаю, что ничего такого, но уже как-то про весну вспоминать не хочется. Выносит магию момента ещё холодным ветром.

— Я сама, — вежливо улыбаюсь, перехватываю ватку, а скулы сводит.

Громов равнодушно пожимает плечами.

Странная обида стреляет в сердце.

Ох уж детские мечты, да? Столько лет, а где-то ещё живёт в стервозе Лане девочка Света. И тычет в нежные места своим острым локотком.

Взгляд следит за Громовым. Он склоняется над треснутым бабушкиным зеркалом и ощупывает краснеющий лоб. Затем берёт замороженный окорочок и снова прикладывает к голове.

— Зачем приехала?

Упс.

Невидимый красный флаг выпадает на глаза.

И как ему объяснить?

«Меня преследует мой бывший муж, чтобы убить».

М-да. Такое себе объяснение. Мрачноватое для весны и солнышка. Да и размышления про мойдодыринг мне симпатизируют гораздо больше.

И чего я докопалась до того полотенца?

Ну, талант же.

— Отдохнуть, развеяться, — цокаю и кручу головой, устраиваясь удобнее на подтаявших пельменях. — Сирени надрать.

Где я вру? Правильно! Нигде. Адвокат так и сказал. Дословно.

— Интересно, — Громов скрещивает на груди руки.

Прислушиваюсь. Нет, не трещит. В очередной раз ставлю памятник его рубашке. Что за производитель? Из такой ткани только броники шить.

— На похороны к бабушке не соизволила, а здесь сиреньку поливать решила?

Вай, опять красная зона.

Что делать с этим Громовым?

Я здесь рассуждаю, насколько тверды его убеждения ниже пояса, а он?

— Дела были, — отмахиваюсь как можно равнодушнее.

Только куда там? Больная тема. Здесь юморить не справляюсь. Потому что сердце скулит побитой собакой, а голос срывается на последнем слоге.

Не могла я приехать.

Не могла!

Рвалась, можно сказать, сдирая цепи. Тигрицей билась о золотую клетку.

Но не смогла.

— Расскажи, что с домом? — шмыгнув носом, прочищаю горло, имитируя бодрость. — Почему он вдруг резко стал твоим?

— Твоя бабушка продала его перед смертью.

Как?

В смысле?

От возмущения резко поднимаю голову и сталкиваюсь с Громовым в немом противостоянии. Ну врёт же, ну. Обманул, поди, мою бабулечку, свет её памяти. Обвёл вокруг пальца, мент позорный. А то я не знаю, как они работают.

«Вы помиритесь, а нам проблемы не нужны. Заберите заявление».

«Вот убьёт, тогда приходите».

«Какое изнасилование? Он ваш муж».

Да. Мой муж.

Со связями в тех кабинетах, где даже стоя жизнь на коленях, мне с пола есть не дадут.

Но я сильная, стойкая и смелая. Ломалка не выросла у Слуцкого справиться.

Я выжила.

Я выстояла.

Я его победила.

Слуцкий теперь волосы на себе рвёт, оглядывая остатки былой роскоши. И вот ни хрена он мне не сделает. Ничегошеньки. Юридически.

Я очень много лет готовилась к этому дню.

Представляю, где оказалась его челюсть, когда он увидел, что в ближайшее время лишится девяноста процентов своего имущества.

На хрен. Мне не нужно. Я раздам на благотворительность.

А бизнес, извините.

Он общий.

Но самое прекрасное, что я не буду во всём балагане участвовать.

Только если умудрюсь остаться на чужой территории.

Ибо если юридически у Слуцкого больше нет шансов, то никто не гарантирует, что отлетевшая башня не притащит его ко мне на порог с намерением свернуть шею.

С другой стороны, пройди мимо такого Славика, да?

Цокаю, зажимаю зубами губу.

Не люблю полицию. Да, я напсиховалась здесь. У меня есть объективные причины.

Но в Громове, положив на сердце лапку, я по-своему уверена. Он честный. По-своему, конечно, у каждого свои перегибы. Но если бы меня спросили показать человека, живущего по совести, я бы указала на него.

Слуцкий точно его не подкупит.

А мне по доброте душевной, может, поможет?

А я пока попрошу своих юристов покопать на тему бабулиной сделки.

Мало ли как меняются люди за пятнадцать лет? Я в восемнадцать тоже девочка припевочка была, а в тридцать три отрастила четыре ряда зубок как белая акула.

— Эм, Сла-ав. А если я выкуплю у тебя половину обратно?

Отрицательно машет головой.

— Почему? — недоумённо округляю глаза. — У тебя же за стенкой своя половина, ну? Куда тебе? Двадцать четыре сотки, двести квадратов дома. Ты что, помещиком заделался?

Ничего не говорите.

Понятно, что по столичным меркам это так, сарайчик.

Но и мы не в столице.

— Половины мне мало.

Торгуется, что ли?

Удивлённо таращу глаза. Вот так, Громов? Всё? Я ему здесь дифирамбы, а он приличной девушке, кроме мойдодыринга и половину царства предложить не может?

— Ой, ну давай я целиком выкуплю, а ты себе другой, в два раза лучше возьмёшь?

Понятно, что быстро снимать со счетов или переводить больше суммы я пока не могу. К сожалению, адвокаты берегут меня, а моя полиция — Слуцкого.

Но суть же не в этом, правда? Договоримся, а там придумаю что-то.

— Не-а, — хлюпает чаем из моей кружки Громов, а я осоловело хлопаю ресницами. — Опять ничего у тебя, Светлячок, не получается.

— Но почему?!

— Дорога мне бабулина часть. Как память. Ремонт сделаю, перестройку небольшую и мне на семью хватит.

Семью?

В сердце вонзается пропитанная ядом булавка.

Уф.

Нет, совершенно невозможно иметь первую любовь!

— Ах, если семью, — тяну многозначительно, давясь собственным ядом.

Эх, подобное добро только в баночку сцеживать и воспаления натирать. Круче любой мази поможет. Жаль, что я настолько бездарно сижу и проглатываю.

Мне-то, куда греться.

С минуты на минуту воспламенюсь.

Да, по-девчачьи.

А как прикажете? Мы ревнуем бывшего, нынешнего, и вон того красивого мальчика.

Поэтому подскакиваю с места и семеню в комнату, куда закинула бегом чемоданы. Любезно выданная рубашка Громова прилипает к спине от влаги волос.

Что я себе, другое место спрятаться не найду?

— Семью, — передразниваю, гневно расстёгивая молнии в поисках свежей одежды. — Как память дорог. А у меня можно подумать, семьи нет?! Или мне как память, не дорог?!

Вещи летят в стороны.

Вариант побыть под защитой Громова соблазнительный. Поэтому отпускаю его тяжело и зло. Вместе с мстительным скрипом маленьких пуговок, половину из которых я расстёгиваю.

А половину просто сдираю, рывком разведя в стороны полы.

— Новую купишь, — мстительно хохочу, выплясывая голышом под песню в голове. — Мало половин, мало-мало...

— Забыл сказать. На моей части ремонт. Поэтому живу я здесь...

Голос обрывается посередине фразы. Громов застывает безмолвной статуей в дверях.

Взгляд.

Его.

Мой.

И, как два спортсмена синхронного плавания, одновременно стекаем взором вниз.

Из плюсов — трусы. Из минусов — возбуждённо торчащие, покрытые мурашками, предательские соски.

Сука-а-а.

А мы точно печку в бане погасили? Жаркова-то что-то, ребята!

Официально заявляю — не работают эти ваши приметы.

Что там про молнию говорится? Не бьёт дважды? Нет, верный ковш, конечно, остался в банном Асгарде.

Но я была бы не я, если бы снаряд массового поражения не оказался поблизости.

Знаете ли, у раздетой женщины и сиська — пулемёт.

— Не смотрю я! — рявкает Громов, затем отворачивается он, а после от груди отлипает пылающий взгляд.

Только летящий тюбик дезодоранта уже не остановить.

Эх.

Дежавю, товарищи.

Молнии, что так страстно сверкали между нами, окутав кусок пластика с утяжеляющим шариком, со свистом влетают второй раз в одну реку. Прямо по правому берегу.

— Всё-таки нападение, — цокает, растирая подбитую бровь.

— Ну-у нет же, — цокаю протестующе, наспех оборачиваясь в стянутое с кровати покрывало. — Это называется подстава! Ты мог увернуться, Громов...

В конце концов, кто здесь большой и страшный мужик?

— Действительно, — хмыкает. — Что это я.

— ...А ты предпочёл пялиться на мою грудь!

Руки скрещиваю на пострадавшем пулемёте. Поскуливает неудовлетворённо. Видимо, пока я там про оружие массового поражения размышляла, проснулось лихо, оно же — месяцами молчащее либидо, которое сегодня, как взбесилось. То мойдодыр ему, то Тор. Тьфу, блин.

Всё потому, что Громов уж больно супергероя напоминает. Такой же, блин, квадратный. А я нынче слабовата на супергероев. Марс в Венере, луна в Овне, Меркурий в ретрограде.

И лишь во мне ничего приличного, кроме характера.

— То, что ты ей с момента появления мне в лицо тычешь, как-то учитывается?

С трудом возвращаюсь в смысл диалога. Пулемёт едва ли не подпрыгивает от возмущения.

Громов ржёт, что ли?

Смотрю подозрительно.

Нет, скала, гранит, камушек. Так, лёгкая рябь два на два по правому флангу. Плечо подрагивает.

Щурюсь. Да. Требую извинений. Я вообще пострадавшая сторона. Ранее в эксгибиционизме замечена не была. А на западе вообще такое называется домогательством. Да, да.

С другой стороны, у нас и за прелюдию сойдёт...

— Нечего врываться в комнату к девушке!

Да. Я пока не определилась, какой вариант ближе к телу.

Громов, похоже, тоже.

— Это моя комната, Светлячок.

И опять двадцать пять.

— Нет, — продолжает бессовестный, — если ты хочешь ходить голая — какой мужик откажется? Но не удивляйся, что я смотрю.

— Хватит. Пора заканчивать цирк, — ставлю руки на талию, а затем, оглядевшись, хватаю телефон и быстро перебираю контакты. — Я прямо сейчас звоню своему адвокату. Будем посмотреть, насколько была вменяема моя бабуля в момент, когда вы заключали сделку, — набираю номер Демьяна и ехидно щурюсь, глядя на стремительно покрывающегося пятнами Громова. — А то я не знаю, как у вас ментов делается.

Гудки, гудки. Ещё бы, время, час ночи. Я, пока по дорогам петляла, весь день проквакала и бак бензина сожгла. Но безопасность прежде всего.

— В КПЗ тебя, что ли, такую борзую закрыть? — приваливается к косяку, пока я нетерпеливо постукиваю ногой.

Чёрт. А мой новый номер Слуцкий никак не пробил?

С него станется. Он и так исключительно из-за моей осмотрительности ничего не нарыл на бабушку.

Не пришить её ко мне никак и ничем. Она тётка отчима моего, который на маме даже женат не был официально. И ушёл, когда я ещё под столом бегала.

Столько лет я берегла бабушку от него. Даже попрощаться не успела. Думала, приеду хоть, отдохну, на могилу схожу, извинюсь.

Даже в голову мне не пришло, что она Громову продаст! А он, вон, только ночью заваливает.

Интересно, он так поздно с работы?

Или от бабы?

Какая разница?

Но при мысли о другой женщине в груди неприятно свербит. Да, привыкла я вспоминать о нём, как о ком-то, относящимся только ко мне. Как, когда вспоминаешь первую машину.

Наверное.

Хотя от мыслей о матрёшке* у меня таких ощущений не случается.

Звонок сбрасывается, а я обречённо откидываю телефон в сторону.

— Подожди. Или ты недовольна, что не оценил?

Глаза лезут на лоб, челюсть летит в бездну, когда козлина подходит ближе и, не обращая внимания на моё ленивое сопротивление, подхватывает меня на руки.

Как солдатика. Стоя. Под те самые половины.

Шок.

Искра.

Что, блядь, вообще происходит?!

Руки и ноги приходят в движение. Колочу истерично, едва не снося головой потолки.

— Я убью тебя, Громов!

— А это уже угроза, гражданочка.

Хам?

Хам!

Гопник!

— С особой жестокостью! 

— Подожди, поставлю тебе и диктофон включу.

Естественно, возвращать на землю меня никто не собирается. Пределы комнаты мы покидаем стремительно, пока я, завёрнутая в стабильный цилиндр, ужом извиваюсь в жёстких объятиях.

— И закапаю под сиренью!

— Да, кстати. Её завтра выкорчуют.

Что-о-о-о?!

— Сирень?! — взвываю сиреной. — Мою? С корнем?

— Ага, — ржёт.

Зря. Очень сильно зря. Я за сирень знаете что могу? Лучше не знать.

Особенная она. Волшебная. У неё половина цветочков тех самых, под желания.

И одно такое юное желание влюблённой девушки собирается его уничтожить!

— Тебе конец, Громов! Слышишь?! Конец!

— Да?

Мы останавливаемся в комнате бабушки. Сам дом совсем небольшой, но вполне себе приличный. Невольно отмечаю, что, по-моему, так ничего здесь и не изменилось. Накинутые кружева на подушки, стоя́щие треугольником. Взбитая перина. Будто вчера ба собственноручно проделала необходимый ритуал и вышла. Ненадолго.

И только пыль повсюду намекает на то, что часы с кукушкой отсчитывают уже новое время.

Грустно и радостно одновременно.

Потому что очень нужно мне новое время. И жаль, что у нас потерялось старое.

— Неделю спокойно можешь остаться, — выдаёт Громов, а я перепуганно вздрагиваю.

Плохая реакция. Очень. От неё нужно отучаться. Палево сплошное.

Громов подозрительно хмурится, а я равнодушно отмахиваюсь. Размеренное дыхание возвращает покой.

Я титан. Я мастодонт. Или как в том фильме по комиксам.

Сама неотвратимость.

И только сейчас до меня доходит смысл сказанного.

— Потом хоть адвокатов натравливай, хоть предложениями заваливай. Дом мой. Погостишь — и обратно в свою Мокву.

— Перед баб Тамарой неудобно. Скажет, дурища приехала, а я на порог не пустил.

Да. Точно так бы и сказала. Таю. Уютно мне здесь, хорошо. Безопасность какая-то. Незнакомая, забытая. Коконом по рукам и ногам обнимает, убаюкивает. И я думаю, как же хорошо здесь.

Дома.

Да. Ни особняк на Рублёвке, ни квартира на Патриках, ни апартаменты в... Неважно. Ни одно помещение, в которые я вкладывала душу, не стали мне родными.

А здесь — дом.

Вот я уже фантазирую, как закончится всё. Я немножко здесь поменяю. Стилизую. Не испортится ничего, нет. Дом — он в сердце.

И я уже едва ли не сама льну к Громову.

Но только в мыслях.

В которых я совершенно забыла, что Громов этот самый дом у меня отнял. Мы стоим на расстоянии вытянутой руки, а будто в вечности друг от друга.

— Всё. Отбой. Вставать рано, — пожимает плечами Громов.

Смотрю волком. Без боя я не сдамся. Обязательно завтра же свяжусь с Демьяном. Не хочет продавать по-хорошему? Ну, что же.

Не только вы законы знаете, Вячеслав Олегович.

И похлеще перекусывала.

А утро начну, пожалуй, с небольшой инспекции наших половин.

Неделя? Пригласил? Ну что же, Громов, таких коней в огороде у тебя ещё не было. 

— Варианты? — спрашиваю у активно продирающего глаза Демьяна.

Да, неприлично беспокоить адвоката в восемь утра. У нас в столь раннее время приличные люди созвоны по видеосвязи не назначают.

Но уж больно обстановочка располагает.

И пока Демьян хмурится на экране ноутбука, накидывая варианты возвращения мне дома моей бабушки, я пропитываюсь атмосферой.

Вайб волшебный. Эстетик момент, хоть фотографа вызывай.

Весна. Утро. Лёгкое щебетание птиц на открытой веранде. Я, заспанная, укутана в клетчатый плед поверх шелковой ночнушки до пят. За круглым столом в кресло-качалке разглядываю густо надранный букет своей волшебной сирени. Тень от неё падает на экран ноутбука и щекочет кружевное блюдце «запрещённого» бабушкиного сервиза.

Оттопырив мизинчик, с удовольствием отпиваю кофе из ажурной чашечки и элегантно пристраиваю приборы рядом с букетом.

Одеяло сползает, оголяя плечи, по которым раскиданы небрежно прочёсанные локоны в цвет кофе, а по спине пробегает лёгкий холодок.

На языке тает волшебный вкус жареной арабики с карамелью и привкусом близкой победы.

Представляю, как заживу здесь. Подставляю лицо солнышку и потягиваю, откидывая волосы за спину.

— Поработаем, — наконец, выдаёт Демьян, а я удовлетворённо откидываюсь назад. — Есть пара идей, как побороться за наследство. Скажите, а Евгений Витальевич на связь не выходил?

Лицо помимо воли растягивается в ехидной улыбке.

— Переговоры прошли красочно? — отвечаю вопросом не вопрос.

— В том то и дело, что вполне спокойно, — морщит лоб Демьян, а я напряжённо стискиваю подлокотники кресла.

В смысле «спокойно»?

— Я уезжаю, — мигом подрываюсь с места. — Немедленно.

Нервно дёргаю плед на плечи. Хлипкий столик пошатывается, крышка ноутбука трясётся. Подскакиваю с места и с громким писком хватаюсь за ушибленную коленку, а затем вновь падаю на месте.

— Лана Романовна, мы уже обсуждали, — выдыхает мой адвокат, пока я смаргиваю приступ паники. — Без лишних передвижений, это риск. Затаится, выдохнуть.

Да, да.

Именно.

Я сильная и целостная личность. Даже если он заявится, или ковшом пришибу, или...

Не или. Пришибу и прикопаю под сиренью. Больше этот козёл меня никогда не тронет.

— Вы в доме одна?

— Относительно.

Задумчиво тяну зубами губу, наблюдая за тем, как моё «одна», перекинув через плечо топор и насвистывая под нос, целенаправленно вышагивает к моей сирени. Бодро так, марширует, хоть сейчас на парад.

Раз, два, раз, два.

Чётко, выверено. Типичный Громов. Ходит, разговаривает и трахается — всё у него в одном темпе!

Только скорость меняется, как у отбойного молотка.

Уф.

Похоже, утренний холодный душ придётся повторять.

Громов проходит мимо, даже не оборачивается. Будто не только сохранился перед выходом, так ещё и свечку за здравие воткнул.

 — Демьян, а сколько лет дают за убийство в целях самообороны?

Адвокат кашляет. Задумчиво тру переносицу, наблюдая за Крестовым походом на мою сирень.

Щурясь, уточняю:

— С особой жестокостью. Но исключительно по неосторожности!

— Лана Романовна, я даже...

— Или думаете, что двенадцать ножевых, как самооборона, не пройдёт? — цокаю задумчиво и складываю губы трубочкой, а затем причмокиваю, наблюдая, как Громов, потянувшись, хрустит спиной.

Красуется, гадина. Со стройки он выполз, на работу, видимо, уже успел. Какого чёрта он вообще дома? Будний день на дворе!

Уверена, всё ради моей сирени.

Поймав мой взгляд, подмигивает, а затем отвешивает реверанс, покручивая топор. Подвисаю.

— Я как-то больше по гражданскому праву, — рассеянно хлопает ресницами Демьян.

— Так, а я по какому спрашиваю? Поножовщина, как говорится, дело исключительно семейное, — повторяю громче, выглядывая из-за экрана ноутбука, а затем, набрав побольше воздуха в грудь, выкрикиваю. — Да, Вячеслав Олегович?!

Козёл!

На мою сирень! Средь бела дня! Скотина!

— Демьян, я перезвоню, — бросаю, не глядя в экран, а затем пулей срываюсь с места, теряя войлочные черевички. — Громов, стоять, бояться! Я твой топор тебе знаешь, куда засуну?! Люди добрые, хулиганы сирень вырубают!

И с последним криком кидаюсь с лестницы грудью на сирень.

Точнее, грудь-то я как раз подставляю местному сиренененавистнику, а спина надёжно укрывает примерно десять процентов куста.

Разросся за годы, да.

Но это не мешает мне героически раскинуть руки, наблюдая за скачущим взглядом Громова по зоне декольте, площадью до пупка моментом.

— Громов, давай договоримся, а?

— Как же? — усмехается, а затем скрещивает руки перед собой. — Светляк, цирк прекращай. Тебе палец дали, а ты локоть пережёвываешь.

— Бабушка сирень любила, — шмыгаю носом.

Правдоподобно. Вздыхаю тяжело, так, чтобы грудь вздымалась. Пальчиком невидимые слёзы смахиваю. Кошусь на Громова.

Прокатывает?

— Терпеть её не могла, просила меня каждую весну — осень срубить стабильно.

— Ну ой, — цокаю и закатываю глаза. — Это она для красного словца.

— Даже бензопилу мне как-то притащила.

— Ба любила преувеличивать.

— Потом сама за топор взялась, благо, что радикулит скрутил.

— Но ты же не срубил. Почему?

Зависает. Молниями своими щекочет ключицы, соски щиплет. Разглядывает откровенно, будто я на столе перед ним разложена, а Громов выбирает, с чего начать. И в груди где-то приятно так постукивает.

«Знаю я, почему ты, Громов, не срубил мою сирень. И теперь не срубишь. Не ржавеет первая любовь, да?»

Ой, всё. Ну не мент, а няшка. Играю бровями, кусаю губу, красуясь перед застывшим Громовым.

— Потому что участок твой был с домом, — зевает широко, а затем, встряхнув головой, присвистывая, обходит меня по кругу. — А теперь мой.

Что?!

Разворачиваюсь на пятках ровно в момент, когда Громов высоко заносит топор.

— Громов! — кричу со всей дури.

И только после понимаю, что ору не только я одна.

Мы с Громовым синхронно оборачиваемся к калитке.

Вот вам и «эстетик момент». Хештег «облом», хештег «дерьмо».

Из-за чего же пары, лобызающие друг друга до сиреневых соплей пузырями, расстаются? 

Может быть, из-за недостатка клятв о вечной любви? Или виноваты радужные мечты о светлом будущем?

Или, опустим шутки и вспомним, что люди взрослеют, меняются приоритеты, формируются характеры. И в процессе личности очень часто теряют то, что их объединяло. Смещение интересов, как следствие, приводит и к остыванию чувств.

Так вот, мои хорошие ути-пусички.

Нет.

Говно это собачье

Чаще дело гораздо проще.

Кто-то любит, а кому-то просто очень хочется стручок свой, набравший силу, потеплее пристроить да поэлитнее. А каратность золотого междуножья избранной дивы измеряется по формуле: востребованность дамы сердца среди других юных представителей рода членоносцев умноженной на количество отшитых особей плюс способностью милых ушек выдерживать тонны лапши.

Да, да.

Итого, кому-то из армии два года подождать, нормально.

А кому-то Москва поперёк горла встаёт. Малую родину ему подавай, здесь он подниматься будет.

А я? А мне что? Про нормальное образование услышал меня кто-нибудь? Мне куда в нашем зажопинске было идти? Швеёй? Маляром? Или к нему, ментом? Я вообще из города. Переехала к бабушке, считай, из-за него только. И отпустили меня только потому, что совершеннолетняя уже.

А он?

«Зачем тебе работать?»

Затем, чтобы не подохнуть, как твои родители от алкашки.

Сказала ли я это тогда вслух?

Оставим тайной.

Ладно. Может, люди и правы. Разные у нас интересы и амбиции.

Мои меня к Слуцкому привели, а Громова отправили в бездонное декольте цветастого сарафана дамы менее амбициозной, но вполне элитной.

Ленки Курносовой, чьи налитые пулемёты третьего размера прямо сейчас сверкают в солнечных лучах на зависть пасущимся на лугу коровам. Клянусь, местная представительница рогатого скота чуть жвачку не теряет от зависти. Такое-то вымя.

Завидев меня, Ленка вываливает орудие сильнее. Я уже беспокоюсь за жизнь Громова.

И здесь злорадно отмечаю, что сисечка-то ненастоящая! Ну, в смысле, как.

Подбила прицел природа-матушка. Опустились к земле цветочки аленькие. Теперь вон, только пушапом единым держатся.

Ладно, я сочувствую!

Само́й тридцать пять. Я-то я не понимаю, как это. По-бабски.

Но по сучьи... М-м-м. Душа бьётся в оргазме, подрыгивая лапками.

Ибо пусть у меня и калибр поскромнее, и финансовых возможностей больше на спорт витаминки, уход и фитнес, но мои ромашки целятся ровно в облачка, как у двадцатилетней девочки.

«Так тебе и надо, дрянь», — растягиваюсь в приветливой улыбке и раскидываю руки для объятий навстречу такому же ядовитому оскалу.

— Светик!

— Леночка!

Да-а. Женская дружба, основанная на взаимной неприязни, — вещь страшная и необъяснимая.

Целуемся в щёки до кровавых мозолей. Будто не приветствуем друг друга, а жаждем втянуть противника за один присест. Объятия больше напоминаю захват сумаистов.

А здесь, надо сказать, побеждается Ленка. Мне, чтобы её вес наесть, нужно хотя бы режим сна восстановить, менталочку на место поставить, проделать курс цигун, скорректировать гормоны. Короче, к концу лечения денег на еду не останется.

Признание реально горькое, никакой иронии. Я на фоне Ленки выгляжу высушенной на солнце воблой. Всегда фигура у неё крутая была.

— Какими судьбами?

— Залётными ветрами, — отшучиваюсь, когда наша борьба подходит к концу. — Выглядишь шикарно.

— Куда мне до вашего Московского лоска, — млеет от комплимента, с завистью зыркая на мою роскошную копну. — Наращённые наверное.

Коза.

— Женсовет, вакуумные передатчики яда отцепили, — вырастает рядом Громов, с топором наперевес. — Мне на работу ещё. Говори что хотела, или шуруйте на террасу и там шипите.

Глазки в пол, ножкой шмыгает. Прям не кобра, а Алёнушка. Что за метаморфозы? Недоумённо оборачиваюсь к Громову, мол, ты же видел. Он вздыхает. Знакомо так, обречённо.

— Свет, оставишь нас?

А.

Даже так.

Колет. Предательски и больно. Старые раны, ничего особенного. Не повод для беспокойства. Но, как любая порядочная девочка, чисто из вредности, подготавливаю надёжную примочку из слёз бывшего.

— Конечно, конечно, — всплёскиваю руками, теряя желчь, вытекающую между дружелюбного оскала. — Дела семейные, я всё понимаю. А ты, Леночка, если захочешь поболтать, заходи, чаю попьём. Слав, я тебе там завтрак на столе оставила.

Бегущей строкой читаю в глазах Громова яркое признание в глубоких отрицательных чувствах к моей персоне до седьмого колена.

Но фарш никак не прокрутить назад.

— В смысле чаю попьём, — наконец доходит до деревенской красавицы, пока я старательно делаю вид, что уйти дальше мне не предоставляют возможности обстоятельства непреодолимой силы, в виде разлёгшегося на тропинке кота. Что я, живодерка, животное пинать? А по грязи куда? Чужой участок топтать? Что я, нелюдь?

— Громов, что она здесь делает?!

Краем глаза вижу, как владелец священного стручка возводит взгляд к небу.

Не поможет, Громов. Раньше надо было молиться.

— Лена.

Ай, вкусно. Не только первая любовь бывшей не бывает. Брак, хоть и прерванный, он тоже навсегда.

«Думать надо было, когда женился, Громов», — злорадно комментирую про себя и, присвистывая, вприпрыжку отправляюсь к дому.

Теперь Громову точно не до моей сирени. Ближайшие часы его уши плотно заняты горой упрёков от развалившегося брака до лучших отданных годиков жизни.

А потом, что он сказал? На работу.

Значит, я остаюсь одна. Гора свободного времени — идеальный момент устроить небольшой обыск на ремонтируемой половине. Наверняка где-нибудь между досок найдётся какая-нибудь интересная бумажечка.

Что-то же должно остаться, да, ба?

Не верю я, что ты меня без единственного безопасного места оставила. Ой, не верю.