Бывший муж. Если я тебя прощу...

Есть вещи, которые не планируешь. Не можешь предугадать.

Утром ты как прежде счастлива, к вечеру твое сердце, доверие и брак разбиты в дребезги.

Закончив пораньше в офисе, я созваниваюсь с дочерью, которая уже два года учится в другом городе. Мы говорим о разных мелочах. Парне, с которым встречается не так давно. О том, что она приедет завтра домой и останется на выходные. Обычный разговор матери и дочки.

Подъехав к офису Семёна, я лезу в сумочку за косметикой и поправляю макияж.

— Ладно, Машуль, я приехала к отцу, подниматься сейчас буду.

— Хорошо, папе привет.

— Обязательно.

На проходной прошу не предупреждать о моем визите. Но когда оказываюсь у его кабинета, узнаю, что он в переговорной, подписывает какой-то там контракт как генеральный директор. Это было его великой победой занять кресло гендира. Тот день у нас отмечен красным днем календаря.

Не желая садиться на офисный диван, я подхожу к стенду, висящему на стене прямо у двойных дверей, и читаю все о продукте, который они продают. Я так увлеклась текстом, что, когда из-за закрытых дверей послышался громкий шлепок, испугалась. И на самом деле я не имею понятия, почему нажала на ручку и вошла внутрь.

Это было схоже с ударом по лицу огромной силы. Я боялась, что произошло что-то… Да мало ли что. Но в итоге не ошиблась. Произошло. На моих глазах.

В глаза бросился ярко-красный деловой костюм, в котором русоволосая женщина держала за лацканы пиджака Семёна. Моего мужа. Того самого, кто подписывал важный для фирмы контракт.

Их губы, казалось, захватывали рты друг друга, как и его руки, крепко державшие ее за талию. И то ли притягивая ближе к себе, то ли… А впрочем, есть ли разница? Руки, которые вчера гладили мои бедра, и губы, которые признавались в любви в тысячный раз за эти двадцать три года.

Глубоко внутри зародилась паника, быстро сменившаяся на боль. И что-то там лопнуло… С громким пронзительным хрустом. Сердце. По краям которого теперь остались зазубрины, что будут меня ранить каждый день.

— Черт подери… — вырвалось ругательство мужа, когда он оттолкнул ее от себя. — Какого…

И тут он заметил меня. Его глаза стали огромными, а шок был читаем невооруженным глазом.

— Ника… Это не было поцелуем. Я ее отталкивал от себя, а не наоборот, — он проговорил это очень быстро.

Мой взгляд остановился на женщине, которая выглядела разочарованной. Но смотрела на меня так, будто недовольна моим присутствием. На ее губах оставался влажный, мерзкий след, и она словно нарочно их облизнула.

— Ника, — снова доносится голос Семёна, но я на него даже не обращаю внимания.

— Вон, — указываю на дверь.

Мне наплевать, кто она такая и какую должность тут занимает.

Она ухмыляется, и внутри будто выключатель срабатывает.

— Это ты… — пытается что-то сказать. Но слушать ее в мои планы не входило.

Если я и буду говорить, то со своим мужем.

— ПОШЛА ВОН! — казалось, мой крик сотрясает стены. Он будто черное облако захватывает меня изнутри. Каждый светлый участок души омрачая.

Она подходит к креслу, на котором лежит ее сумка, берет ее и проходит мимо меня. Семён в это время поправляет свою одежду и тыльной стороной руки вытирает рот, кривясь, а я вдыхаю слишком навязчивый и удушающий парфюм этой женщины, который тянется за ней шлейфом.

— Можешь забыть про сотрудничество, — чертыхнулся муж, когда она была уже у двери.

— Не ты принимаешь окончательные решения. Ты всего лишь наемное лицо, — кинула она, захлопнув дверь.

Я снова посмотрела на Семёна.

Я видела в нем опору и никогда не сомневалась в абсолютной верности. Было ли это моей ошибкой?

Обведя взглядом зал для переговоров, я обращаю внимание на брошенную на полу папку. Вот что за шлепок я услышала.

Так торопились?

Пройдя к брошенной папке, поднимаю ее и опускаю с таким же хлопком на стол.

— Я вижу, переговоры пошли по плану? Не пойму, я пришла слишком рано или поздно?

Он отрывает свои глаза от документов, лежащих на столе, и выглядит растерянным.

— Вероника, эта идиотка подошла показать какую-то диаграмму в этой проклятой папке, — тычет пальцем, — затем вцепилась в меня руками и своим ртом, — он снова проводит рукой по своим губам.

Говорил ли он правду?

— Ясно. Интересный метод заключения сделки. Ты заключаешь их с определенной периодичностью. Как много из них были подписаны после показа диаграмм?

Он опускает плечи, и его мягкий взгляд скользит по моему лицу, пока медленно огибает стол и останавливается напротив.

— Милая, если мне хочется поцелуев или секса, я еду домой вечером и получаю все в полном объеме с любимой женщиной.

— Прямо захотелось спросить, как ты в таком случае находишь время на семью.

Его пиджак расстегнут, волосы растрепаны, а на лице недельная щетина, которую он лишь иногда укорачивает. Оставаясь сексуальным небритым красавцем.

Каре-зеленые глаза смотрят слишком глубоко в душу, что хочется либо спрятаться, либо выйти на свет. Это всегда вопрос, и я каждый раз выбираю свет. Сегодня я не хочу выходить на свет.

Когда Семён поднимает руку и нерешительно протягивает ее в мою сторону, я отстраняюсь.

— Попробуешь поцеловать — я тебя ударю.

— Ни за что. Самому противно.

Взгляд опускается на его губы, и я морщусь. Но не могу не спросить.

— За годы брака ты хоть раз изме...

— Нет. Никогда, — отвечает, перебив меня на полуслове.

На его суровом лице высечена сердитая складка между бровей, а глаза напряжённо удерживают мой взгляд.

— Ты не услышал мой вопрос.

— И не планирую слушать подобные вопросы. Мой ответ ты знаешь.

— Измена — это не только секс. Произошедшее говорит о том, что я всё-таки знаю не всё.

— Я в курсе, Вероника, что такое измена. Поэтому рад, что у меня есть ты для всех аспектов моей жизни. Но я тебя никогда не обманывал.

Что-то внутри меня, натянутое как струна, смягчается. Но не до конца. Не ослабевает достаточно, чтобы ощутить покой.

— Кто эта женщина?

— Фирма планировала сотрудничество. Она представитель.

— Ясно. И что дальше?

— Сотрудничества не будет. Думаю, владельцы согласятся со мной как с генеральным директором.

— Но что, если это был бы выгодный контракт?

— Так и есть. Но после сегодняшней встречи, когда мы должны были подписать документы, он больше не имеет значения.

Словно вспышкой в голове взрывается осознание слов.

Мне даже не нужно задавать следующий вопрос. Но дело в том, что... никто не подписывает контракт на первой встрече.

Однако я задаю, заглянув в его глаза.

— Ты виделся с ней и раньше?

— Вероника...

— Ответь. Какая по счёту эта встреча.

— Четвёртая.

Просто цифра. Четыре.

Четыре раза он смотрел в эти наглые глаза. Четыре раза дышал этим духами.

В животе скручивается горячий узел. Это не ревность. Нет. Это нечто худшее — осквернение моего безусловного доверия. Она трогала то, что принадлежало только мне. Дышала в его рот. Целовала те губы, что каждое утро целуют мои родинки на шее.

— И она внезапно повела себя с тобой подобным образом? Прямо во время подписания важного контракта, Сем? — эти слова звучат так нелепо.

— Послушай, для меня это не имеет никакого значения, понимаешь?

— Если бы понимала, не задавала бы эти вопросы.

Он вздыхает, поднимая руку и сдавливая двумя пальцами переносицу. А я всё смотрю. Выискиваю, сама не понимая, что конкретно.

— Она проявляла какие-то знаки, на которые я не реагировал.

— Боже, — отступаю и качаю головой, не веря, что слышу это. — Ты не сказал ей прекратить, ты просто продолжал с ней встречаться? Ты серьёзно? Люди слово «нет» слышат через раз, а ты, по сути, дал добро, чтобы она продолжала, — начинаю сильнее заводиться. — На что ты вообще рассчитывал? Она мечтала стянуть с тебя штаны с первой встречи, а ты... Господи, я не могу поверить, что ты так наивен.

— Я не наивен, — обрывает своим твёрдым голосом поток моего словесного извержения. — Я дал понять, что мне это неинтересно.

— Как? — вскрикиваю. — Как, Семён? Молчаливо приглашая её на второй этап сотрудничества? — просто недоумеваю.

Я отворачиваюсь от него, чтобы сосредоточиться на своих мыслях, потому что, глядя на него и это раскаявшееся лицо, у меня этого не получается сделать.

— В том-то и дело, что ты не наивен. Ты просто... ты... — у меня нет слов, чтобы закончить предложение. — Ты просто позволил ей это. Просто позволил, Семён.

Снова смотрю ему в глаза, сделав разворот.

— Тебе понравилось это, не так ли?

— Нет, — сжимает челюсти.

— Понравилось, — констатирую то, что вижу так ясно, как сегодняшнее солнце.

— Я бы никогда не позволил себе большего.

Вот как? И это объяснение?

— Но не флирт тридцатилетней вертихвостки. Это ведь не считается, не так ли? — горло сдавливает от разочарования и того, что мои слова попросту правдивы.

— Ника... Милая...

Отстраняюсь. Абстрагируюсь. Просто не могу сейчас с ним разговаривать. Не могу на него смотреть. Сердце всё ещё не верит глазам. Оно отказывается.

— Я поеду домой, а ты... Не знаю, — пожимаю плечами и, развернувшись, ухожу, бросая на выходе, услышав его шаги следом: — Не иди за мной и не останавливай. Это не поможет сейчас.

Шаги медленные, пока я бреду по этажу его идеального офиса. А в лифте я вдруг замечаю, что дышу слишком часто. В глазах темнеет. Ладони мокрые. Мне не нужно думать о том, что это такое. Это — предательская паническая атака, которую я не испытывала со времён студенчества.

Предательство.

Оно пахнет чужими духами и его ложью.

Папа уходил от нас с мамой. Я помню, какой «убитой» она была в то время. Он уничтожил её.

Семён видел своими глазами, как рушилась моя семья, и поддерживал каждый божий день. Мы даже не были тогда женаты. И я считала его идеальным парнем. Потом идеальным мужем, отцом...

Я не хочу быть той женщиной, которая слово «доверие» произносит с усмешкой. Я не хочу...

Я не плакала.

Я не кричала.

Я даже не била посуду, хотя мысль о том, чтобы швырнуть чашку в стену, казалась заманчивой, когда я приехала домой после долгой поездки по улицам города.

Вместо этого я сидела на краю кровати, уставившись в пустоту, пока пальцы сами собой сжимали и разжимали край покрывала.

«Он позволил», — билось, как птица об стекло, в голове. Как навязчивый ритм. Не измена, нет. Но что-то другое. Что-то, что оставляло во рту привкус горечи и предательства. Это ведь предательство, не так ли?

Дверь в спальню открылась без стука, но очень тихо. Из всех уголков нашего дома я выбрала именно нашу комнату. Не прячась, а просто... чтобы быть здесь, когда он приедет. На мне всё ещё было пальто, натянутое на плечи и сдавливающее грудную клетку. Проклятая весна. Холодная. Плаксивая. Мы всё ждём тепла, а в итоге температура не поднимается выше десяти градусов.

— Вероника... — голос Семёна был тихим, почти осторожным.

Я не обернулась.

— Ты не должен был приходить сюда, — вру, ведь я знала, что здесь он появится первым делом. — Иди в гостевую, я не знаю...

— Я не мог не прийти.

— Почему? — наконец подняла на него глаза, сталкиваясь с его взглядом в зеркале над комодом. — Ты же прекрасно понимаешь, что сейчас ничего не исправишь словами.

Он стоял в дверном проёме, всё в том же пиджаке, но галстук уже был снят, а рубашка расстёгнута на две верхние пуговицы. Его пальцы сжали дверной косяк так, что суставы побелели. Наверное, так сейчас сжималось и моё сердце. В нашей семье сегодня случился надлом, и стало внезапно страшно, неустойчиво.

— Потому что если я уйду сейчас, ты закроешься. А я не хочу, чтобы ты закрывалась.

— О, вот это новость, — я фальшиво рассмеялась, а на глазах навернулись слёзы. — Ты не хочешь, чтобы я закрывалась, но при этом три встречи подряд терпел флирт той...

— Я не терпел.

— Нет? А как это называется, Сем? — встала с кровати. — Она трогала тебя? Смеялась слишком близко? Говорила что-то двусмысленное?

Он молчал. А я знала ответ.

— Отвечай, — настойчиво требую.

— Да.

— И ты ничего не сделал.

Не спрашиваю, просто констатирую.

— Я не давал ей повода.

— Ты дал ей этот чёртов повод, спуская всё с рук! — голос сорвался, сдерживаться не было смысла. Я не обязана быть спокойной сейчас. — Ты думаешь, если не отвечал на её намёки, то всё в порядке? Ты допустил это. Ты разрешил ей думать, что у неё есть шанс. Ты. А она просто согласилась и пошла в пляс.

Семён резко шагнул вперёд, но я отпрянула.

— Не подходи, — предупреждаю его.

— Хорошо, — он замер. — Но тогда хотя бы выслушай.

— Я уже слышала твои оправдания.

— Это не оправдания. Это правда.

— Какая разница?

Он провёл рукой по лицу, и впервые за все годы брака я увидела в его глазах не уверенность, а растерянность. Что тогда говорить обо мне? Каково мне?

— Я ошибся.

Тишина. Потому что я действительно не понимаю. Говорил ли он сейчас о чём-то ещё?

— Что?

— Я ошибся, Ника. Я не должен был допускать этих встреч. Я знал, что она переходит границы, но...

— Но что?

— Но мне было... проклятье, — ругается и оборачивается вокруг себя, запуская пальцы в волосы. — Мне просто понравилось это... внимание. Не более того.

Воздух вырвался из лёгких, словно меня ударили в живот.

Ему так сильно понравилось внимание другой женщины, что он решил наслаждаться им вместо того, чтобы подумать обо мне и моих чувствах.

— Вот оно, — прошептала я. — Наконец-то ты отложил в сторону оправдания и решил быть честным.

— Нет, чёрт возьми, — он резко сократил расстояние между нами, схватив меня за плечи. — Мы вместе двадцать три года. Двадцать три года, Ника. Ты знаешь меня лучше, чем я сам. Ты видишь меня насквозь.

Это было правдой... наверное.

Столько лет с ним сделали нас одним целым. Так почему у меня сейчас чувство, что он откалывается и оставляет меня одинокой половинкой?

— И это оправдывает?

— Нет! — он почти крикнул. — Ничто не оправдывает. Но я не изменял тебе. Никогда. И не собирался.

— Но допустил, греясь в лучах её внимания.

— Да. И я прошу у тебя прощения за это. Ника, я никогда не хотел обидеть тебя, задеть твои чувства или допустить твои слёзы. Я действительно сожалею. Но ты единственная для меня женщина.

Тишина снова накрыла нас, тяжёлая и густая.

— Я не знаю, что теперь делать, — призналась я наконец.

Растерянность после этого разговора никуда не ушла. Она осталась. И разговор не внёс ясность, он просто произошёл — и всё.

— Я тоже, — его голос был сломленным, как и мой... как мы с ним.

Мы стояли друг напротив друга, как два острова, разделённые внезапно возникшим океаном недоверия.

— Мне нужно время, — сказала я наконец.

Мне оставалось лишь надеяться, что время поможет подумать и всё понять.

— Сколько?

— Не знаю.

Он кивнул, медленно опустив руки, проведя по моим предплечьям до самых кончиков пальцев.

— Хорошо.

И тогда, впервые за этот вечер, я увидела в его глазах страх, которым сама была переполнена.

Не злость. Не раздражение.

А страх потерять меня. Нас.

И это... это что-то меняло.

Но я ещё не была готова решать — что именно.

Я не ушла.

Не собрала вещи, не хлопнула дверью, не уехала к маме или подруге.

Я осталась.

Это мой дом. Наш... дом.

Семён спал в гостевой комнате. Мы обменивались короткими фразами, избегали встречных взглядов, и даже дочь, которая приехала на выходные из университета, заметила:

— Вы что, поссорились?

— Взрослые проблемы, — ответила я слишком быстро.

Рассказывать обо всём дочери, когда сама не до конца уверена, не было смысла. Разногласия между мной и Семёном, а не между отцом и дочерью. Если не справимся, тогда можно будет поговорить и с ней.

— Ага, — дочь скептически приподняла бровь, но не стала допытываться.

Она знала: если мама не говорит — значит, не скажет.

Прошла первая неделя. За ней вторая. И однажды ночью, когда все легли, я стояла у окна и смотрела на луну, такую же холодную и отстранённую, как я сейчас.

«Мне понравилось это внимание».

Эти слова жгли изнутри сейчас, как и в первую минуту, когда я их услышала от мужа. Господи, я ненавидела эти слова. И ненавидела всё произошедшее. Потому что скучала по моему мужу, по мужчине, который в моей жизни существует большую половину прожитых мною лет.

Он не стал таскать мне букеты цветов после разговора, приглашать на ужины в дорогие рестораны и быть изворотливым на такие банальные жесты. Это не его стиль, и я никогда бы не оценила подобные вещи. Но и долго отсиживаться в стороне — это тоже не о моём муже.

Он дал мне эти четырнадцать дней и пришёл сегодня за ответами.

Вторые выходные, проведённые с Машей, и многие часы рассуждений на самом деле ни к чему меня так и не привели. Я по-прежнему чувствовала обиду и боль из-за его поступка и слов. Но чтобы доводить до развода... этого я тоже не хотела. Нам просто нужно было во всём разобраться и сказать по-честному друг другу, как мы будем двигаться дальше.

Дверь спальни скрипнула, я обернулась.

— Ника... — Семён стоял на пороге, босой, в мятых штанах и футболке, словно не на секунду не прекращал ворочаться в попытке уснуть и в итоге сдался. — Мы должны поговорить.

— О чём? — снова отворачиваюсь к окну.

— О том, что я идиот.

Я фыркнула.

— Это не новость.

— Но я твой идиот.

Тишина.

Эта принадлежность «только мой», «только твоя» сейчас была размыта. Стоило посмотреть на его губы или представить его улыбку, с которой он принимал флирт той женщины, и я прихожу в бешенство.

— Раньше был, — отвечаю сдавленно.

Он подошёл ближе, но не прикасался. Однако его тепло казалось просачивалось в меня.

— Я не хочу это терять.

— А что ты готов сделать, чтобы не потерять? — наконец повернулась к нему.

Его глаза были тёмными, почти чёрными в ночи. Этот вопрос был таким же сложным, как тригонометрические формулы. Но в последних всегда было решение. А у нас? Оно тоже было?

— Всё.

— Конкретнее.

— Я увольняюсь.

Я замерла.

— Что?

— Я не могу работать там, где есть даже намёк на подобное. Где меня видят не как профессионала, а как... — он сжал кулаки. — Я найду другую работу.

— Ты с ума сошёл? Ты строишь эту карьеру двадцать лет! С того момента, как я тебя знаю.

— А наш брак — двадцать два.

Сердце дрогнуло. В молодости нам хватило года, чтобы понять, что мы готовы вступить в брак, и сделали это. Скромно, но так красиво и надёжно.

— Это слишком радикально.

Даже я признавала это.

— А что тогда?

Я медленно выдохнула.

— Начни с малого. С правды.

Он кивнул, согласный с моими словами.

— Например?

— Кто она?

Семён напрягся. И сжал губы. Воздух вокруг нас внезапно стал более холодным.

— Анна Купцова. Директор по маркетингу в «Кристалле».

— Вы только по работе общались?

— Да. Никаких лишних вопросов.

Я вздёрнула бровь.

— Она знала, что ты женат?

— Да. Я не снимал кольца, и наше семейное фото стоит на столе вполоборота, как и на стене позади моего кресла. А также рисунки нашей дочери. Никогда бы не стал прятать вас с Машей.

— И она всё равно...

— Да.

Я закрыла глаза. Человек типа той женщины делает свой выбор — мне на это плевать. Но не на моего мужа.

— Ты хочешь, чтобы я поверила, что за четыре встречи ты не заметил, что она настроена на большее? Что она понимала, что это просто флирт и не более того?

— Я заметил. Но думал, что если не реагировать — она отстанет.

— Наивный, — закатила глаза от этой нелепости.

— Не наивный. Уверенный в себе. Слишком.

Это было... честно.

— И что теперь?

— Теперь... — он осторожно взял мою руку. Я не отдернула. Слишком нуждалась в нём. — Теперь я прошу шанса. Одного. Последнего.

Его пальцы были тёплыми. Голос — нежным. А взгляд — таким же, как и у меня: нуждающимся.

Мы слишком сильно любили, чтобы находиться порознь так долго.

— Почему я должна его дать?

— Потому что... — он прижал мою ладонь к своей груди. Его сердце билось так часто, словно подстраивалось под биение моего. — Потому что я люблю тебя, Вероника. Даже когда веду себя как слепой эгоист.

Я молчала.

— И потому что... — он наклонился ближе, — если ты уйдёшь, я буду искать тебя везде. Даже если это займёт ещё двадцать три года.

Губы дрогнули в слабой улыбке.

— Слишком драматично.

— Зато искренне.

Я медленно выдохнула.

Секунды замерли. Наверное, я знала ответ заранее. Но хотела дать его, более тщательно осмыслив всё произошедшее.

— Я не буду за тобой следить в попытке уличить снова во лжи. Пожалуйста, если решишь уйти к другой, или просто в пустоту, приди и скажи. Мы разведёмся без драмы.

— Ни за что, — он притянул меня в свои объятия, и его дыхание согрело мою шею.

Слегка пошевелившись, он тут же отстранился.

— Ладно.

Его глаза встретились с моими.

— Ладно? — переспросил, желая услышать ответ снова.

— Попробуем.

Он не зарыдал, не упал на колени. Просто закрыл глаза и прижался своим лбом к моему. Сердце пронзительно сжалось.

— Спасибо.

— Но сегодня ты всё ещё ночуешь в гостевой комнате.

Он не стал возражать. Лишь коснулся губами моей щеки.

Но когда Семён ушёл, я осталась у окна и думала об одном:

«Попробуем» — не значит «простила».

Ведь трещины, даже самые маленькие, имеют свойство расти...

Семён

Видел ли я когда-нибудь затухающее пламя? Принимал ли решения, которые оставляли в груди дыру размером с пропасть? Любил ли так сильно, чтобы единственным решением сохранить хотя бы маленький огонёк в любимом человеке означало уйти навсегда?

Видел, принимал, любил — это ответы на вопросы.

И всё это — моя Ника.

Она — моё пламя. Она горела так ярко двадцать три года. С самого момента нашего знакомства. Даже в дни, когда было невыносимо улыбаться или стоять на ногах. Она горела, а я был рядом с ней. В этом мире не было ничего, что могло заставить её погаснуть или перестать сиять.

А потом... я совершил ошибку. Моё тронутое самолюбием эго сыграло злую шутку, и всё покатилось в бездну.

Если бы я только смог... я бы исправил всё. Предотвратил и никогда не позволил ей усомниться в моей любви, в моём уважении к Веронике. Но это произошло, и вот я оказался перед выбором. Тем самым решением, которое, наверное, уже принял.

После того момента, как Вероника сказала, что мы попробуем всё исправить и продолжить, всё пошло не в том направлении. С той ночи мы двинулись вперёд, но словно разными дорогами.

Она пыталась начать доверять снова. Пыталась быть счастливой рядом со мной, а я делал всё, чтобы это случилось. Но тот самый огонёк гас, как бы я ни дул на угли. Она улыбалась, она принимала мои цветы, комплименты, спала в постели и обнимала... но всё это было искусственным.

Наблюдать за тем, как любовь всей твоей жизни несчастна рядом с тобой и причина этому — ты сам — самое страшное мучение.

Набрав номер Вероники, слышу, как гудки переключаются на автоответчик, и весёлый голос жены говорит: «Это Вероника, и вы позвонили на мой личный номер, а значит, вы кто-то очень близкий моему сердцу. Однако сейчас я не могу ответить на ваш звонок, иначе вы бы услышали мой реальный голос, а не записанный... Интересно, а есть определённое время для записи этого сообщения?».

Я всегда дослушиваю его до конца. И каждый раз на моих губах улыбка.

Она такая непринуждённая и спокойная. Я слышал, как она записывала голос для автоответчика, и последний вопрос она задала именно мне. После этого мы очень долго смеялись, и в итоге она решила оставить как есть.

В последнее время я слышу эту запись слишком часто. Потому что Вероника с головой окунулась в работу, чтобы справиться с тем, во что стал превращаться наш брак. Я её не виню в этом. Я просто хочу, чтобы она была счастлива.

Выйдя из машины, я вхожу в офисное здание, где она работает, и поднимаюсь на её этаж.

Свет горит в нескольких кабинетах и коридоре.

Постучав в дверь, я слышу её тихое: «Входи» — и давлю на ручку.

Моя жена сидит за столом с телефоном в руках, а значит, она держала его всё то время, пока я звонил, и не ответила.

— Здравствуй.

— Привет. Я бы перезвонила, — поднимает телефон вверх и опускает его на стол, не глядя на меня.

— Я приглашал тебя на ужин.

— Я не давала тебе свой ответ.

— Да. Поэтому я пришёл, чтобы украсть тебя у этого кресла и стен.

— Ясно. Но у меня много дел, — указывает на сотню папок, которые лежат на поверхности её рабочего места.

— Тебе не платят сверхурочные, поэтому я всё же хочу тебя забрать. Прошу, милая.

Она наконец отрывает глаза от документов и смотрит на меня.

Мне кажется, мы оба знали, что этот вечер в некотором роде последний для нас как семьи.

Наверное, поэтому я так же задержался в офисе и сейчас вызволяю её отсюда.

Вероника спокойно кивает и начинает собирать свои вещи. Затем выключает настольную лампу и подходит ко мне, стоящему у входа. Не шевелюсь. Только слежу за каждым её движением.

— Мы идём на ужин или останемся здесь до утра? — расправляет плечи, перейдя на своё остроумие, которое помогает ей справиться с болью, закрыться от глаз, как защитный механизм.

— Просто хотел посмотреть на тебя поближе, — тянусь к её лицу и касаюсь нежной кожи кончиками пальцев.

«Господи, я буду так по ней скучать».

Она поднимает на меня недовольный взгляд и выдерживает ровно пять секунд, когда я отхожу в сторону. Пять секунд, пока боль не станет слишком явной и трудно сдерживаемой.

Хочется обнять её со спины и, прижавшись к ней грудью, сказать: «Я понимаю тебя. Потому что и мне больно», — но я лишь следую за ней.

Вероника подходит к своей машине. Я помогаю сесть. Затем иду к своей и, заведя двигатель, выезжаю с парковки.

Она следует за мной и останавливается опять же рядом у выбранного мной ресторана.

За столиком мы садимся напротив друг друга и довольно быстро выбираем на ужин несколько блюд.

— Красивое место.

— Недавно открылось. Решил, что мы обязаны его посмотреть и оценить.

Это было нашей фишкой много лет. Новое кафе или ресторан — и мы тут же оказываемся там, чтобы дать свою оценку. Есть те, что нам нравились и становились в итоге любимыми, но по большей части мало таких, что были способны удивить.

Мы сидим молча, и глаза Ники то и дело стараются с моими не сталкиваться. Между нами стало так мало каких-то контактов, что мне теперь приходится думать: нормально ли прикоснуться её тут или там. Моя вина, но я чертовски сильно старался заслужить её доверие снова, её саму.

Наверное, для того чтобы это сработало, необходимо желание двоих людей. Ника, очевидно, этого хотеть перестала. Порой я даже злюсь на неё из-за этого.

Когда первое блюдо было уже съедено и выпита половина бокала, жена положила руки на колени и посмотрела прямо в мои глаза.

— На самом деле, я тоже планировала с тобой поговорить.

Мы оба сглотнули, прежде чем заговорить снова.

— Ты можешь начать, — предлагаю ей.

— Нет. Сначала ты. Это тобой организованный ужин, я продолжу, как только ты закончишь.

— Хорошо, — в горле пересохло, и я снова сжал ножку своего бокала, осушив его до дна.

Я поступал правильно, не так ли? Женщина, которая рядом со мной светилась от счастья больше двадцати лет. Теперь она несчастна. И я тому причина. У меня нет другого выбора. Я должен убрать причину, чтобы всё вернулось на свои круги.

— Это были тяжёлые полгода.

Она выпрямляет спину и едва заметно кивает.

— Ника, я старался и потерпел неудачу. Я это признаю. Вы с Машей — самое дорогое, что у меня есть и когда-либо будет, — голос пропадает, и мне приходится выпить немного воды, прежде чем продолжить. — Но думаю, мы дошли до точки невозврата.

— Что?

— Думаю, нам нужно развестись, — проговариваю слова, которые никогда в жизни не думал произносить. Но произнёс — и словно половина моего мира умерла в эту секунду.

Вероника

Мы запутались. Заблудились... Точнее, это именно я блуждала среди обиды и надломленного доверия. Я никак не могла найти выход из этого лабиринта. И, признаться честно, устала.

Семён был рядом и пытался дотянуться рукой.

Наш дом стал тихим и мёртвым. Всё внезапно стало пресным и безликим, несмотря на его попытку изменить совершенно всё: новые места для свиданий, новые комплименты, уютные вечера за просмотром кино.

Эти месяцы были прекрасными и ужасными одновременно. Потому что я вроде как зациклилась и никак не могла выйти из того круга, где вращались лишь мы с ним и та третья.

Их компания действительно не подписала тот контракт, а муж был в шаге от увольнения. И я знала, что, попросив его уйти, он сделает это сразу же. Но это ничего бы не изменило.

Я всеми способами давала понять Семёну, что разочарована в его поступке. Знаю, что он терпеливо ждал и старался, пока я пропадала на работе. Крупный проект компании, в которой я работаю, встретил успех, и работы стало внезапно больше обычного. Я нашла в этом спасение, чтобы перестать думать и переживать. Но вот я остановилась. И, обернувшись, поняла, что прошло полгода метаний, страха и отчуждения.

Мы вымотались. И должны были что-то с этим сделать. Так продолжать больше нельзя. Выгорала под этим предательским солнцем не только я, но и он.

Этим утром я отправилась на пробежку и решила снова всё обсудить с Семёном. Я не знала, как мы это сделаем, но мы обязаны. Мы провели много часов за разговорами о том, что произошло, о том, что если бы это сделала я, а не он. Поэтому я не могу сказать, что он не старался. Попыток было очень много — я отвергала их.

Сидя в офисе, я всё никак не могла понять, в каком направлении дальше нам двигаться. Но когда он появился в кабинете, хоть и не показала этого, была рада ему. И решение пришло само собой.

Ресторан идеально подошёл для разговора. Его атмосфера расслабляла.

— На самом деле, я тоже планировала с тобой поговорить, — призналась я ему, чтобы он знал — я тоже думала о нас. Но мне хотелось выслушать мужа. Услышать его точку зрения насчёт нашего будущего.

Я любила его двадцать три года и продолжала любить сейчас. Это что-то должно значить. Для меня и для него тоже. Сейчас мы были надломлены, и на выбор стояло два пути: разойтись окончательно или взяться за руки.

Вот только, когда он заговорил, мир померк, а потом и вовсе стёрся.

— Ника, я старался и потерпел неудачу. Я это признаю. Вы с Машей — самое дорогое, что у меня есть и когда-либо будет. Но думаю, мы дошли до точки невозврата.

— Что?

Голова закружилась от того, каким тягучим и страшным стало всё вокруг. Словно меня окутала беспроглядная мгла. А дальнейшие его слова были вспышкой в этой мгле — ослепляющей и одновременно лишающей зрения.

— Думаю, нам нужно развестись.

Последние его слова — как контрольный в голову. А я и не заметила дула пистолета, который он приставил к моей голове.

Вот и всё.

То ли я переиграла, то ли он недоиграл.

Эмоции схлынули, и осталась лишь пустота. Ничего.

Мгла стала медленно отступать, когда пелена красной ярости теснила её и вовсе заполонила моё нутро.

Два пути — и он выбрал первый.

Я взяла салфетку и медленно вытерла губы.

Официант принёс какое-то блюдо, которое мне хотелось разбить о соседнюю колонну. Но я этого не сделала.

Бросив салфетку на стол, я подняла голову и встретилась с ним взглядом. Он смотрел на меня пристально, будто что-то ждал.

— Что? — не сдержавшись, спрашиваю.

— Я-я... Ника... — он протянул руку, но я свою одёрнула.

— Ну уж нет. Если это всё, что ты хотел сказать, то в общем считай, мы поговорили.

— Ты тоже хотела поговорить, — напоминает он.

— Тема была такой же. И если я задержусь тут ещё на секунду, то мне придётся рассуждать о том, какая ты сволочь и... Вот, я уже начала. И пока я не перешла к тому, что ты козёл... Видишь? Я всё продолжаю и продолжаю. Лучше мне уйти сейчас.

Я встала и двинулась к выходу.

Мои нервы были на пределе. И грань, которую я отчаянно хотела, но боялась пересечь, истончалась с каждой секундой.

Дойдя до машины, я села в неё, но Семён ухватился за дверь, не дав её закрыть.

— Что ты делаешь? Отпусти.

— Милая, остановись, — в его голосе была сплошная мольба.

— С какой стати? Ужин закончился. Иди доедай в одиночестве, а я поеду домой. Не забудь забрать свои вещи из дома — просто как напоминание.

— Вероника, да остановись же ты, — прикрикнул он на моё полнейшее меланхоличное состояние. — Давай поговорим.

— Семён, на парковке я с тобой о разводе говорить не буду. Отпусти дверь, я поеду домой.

Мой внутренний мир рушился, и я должна была остаться в одиночестве. Не с ним. Не сейчас. Хотя бы полчаса, пока еду домой.

Он кивнул, отступая.

— Я буду сразу за тобой.

Муж ещё не успел дойти до двери своей машины, как я сорвалась с места и влилась в вечерний поток автомобилей.

Всю дорогу я никак не могла поверить в правду сказанных им слов.

Я знала, что мы можем развестись, если продолжим идти друг от друга, но не думала, что он скажет об этом сегодня.

Остановив машину во дворе, я стиснула руками руль, понимая еще кое-что: если он всё для себя решил, то так тому и быть. Переубеждать не стану.

Войдя в дом, я успела переодеться и бросить офисную одежду в корзину для белья, когда Семён вошёл из гаража внутрь.

Он поднялся ко мне, и, встретившись лицом к лицу, реальность опустилась на плечи нам обоим.

— Ты прав, — сказала я первой.

— Ни черта я не прав, и ты это знаешь, — он принялся расхаживать туда-сюда. — Всё пошло наперекосяк, и я ни разу не был прав ни в чём. Всё, что я делал, — это пытался что-то поменять, перестроить.

— А теперь прав. Мы разводимся.

— Это ты хотела сказать мне?

— Да. Не только ты устал от моего вечно задранного носа и обиженного лица…

— Ника… — попытался перебить он, но я продолжила свою мысль.

— Я тоже устала видеть твоё предательское лицо и задаваться вопросом, как много контрактов ты подписал за тем столом. Или вы сразу пошли в кровать. Это очень удобно, знаешь ли…

— Прекрати, — он вздохнул и сдёрнул галстук с шеи.

Я выплёскивала обиду — это всё, что у меня сейчас получалось сделать.

Он прошёл к шкафу и вытащил домашнюю одежду.

— Я с ней не спал и не планировал. Ни с какой другой тоже. Никогда, — голос становился всё тише с каждой произнесённой буквой.

— Ну, теперь я куплю огромный микроскоп и рассмотрю эту ситуацию под ним… Хотя нет, я не стану этого делать. Мы разводимся. Поэтому прекрати оправдываться, а я перестану думать о твоих жертвах при подписании важных контрактов, таких как терпение флирта расфуфыренной дряни.

Я переходила на сарказм каждый раз, когда меня переполняли чувства. Раньше он называл меня «стервочкой». Боже… Мне придётся многое забыть или же переписать.

— Это никогда не было оправданием. Это всегда было правдой. Каждое моё слово.

— Сейчас, после твоих слов о разводе, я даже не стану пытаться тебя понять или поверить. Всё.

Снова послышался вздох.

Я дошла до двери, остановилась и резко обернулась.

— Почему, Семён?

Он замер, не успев натянуть на себя футболку. Его плечи ссутулились.

Он знал смысл вопроса. Потому что за двадцать три года наших отношений и брака мы научились понимать друг друга без слов.

— Потому что иначе я потеряю тебя.

— Ты теряешь меня сейчас. Сейчас, когда заговорил о разводе первым.

— Нет, — он повернулся, быстро облачившись в одежду.

Его глаза были полны боли и сдерживаемых эмоций. Думаю, мы оба разваливались на глазах друг у друга, и это оставляло глубокие раны.

— Я терял тебя все эти месяцы и больше не хочу на это смотреть, Вероника.

Если его слова что-то и значили, то я решила подумать о них после.

— Отлично. Рада, что ты нашёл выход для нас обоих.

Я развернулась, чтобы уйти из комнаты и наконец снабдить организм кислородом, потому что не могла дышать свободно рядом с ним. Но он заговорил снова.

— Я уезжаю.

— Что?

— В Прагу, — резко развернулась. — Владельцы компании открывают там филиал. Я буду его возглавлять.

— Надолго? — первым вопросом было время, сама не знаю почему. На что он лишь пожал плечами.

— Так ты всё спланировал? — подозрение закралось, но он его немедленно развеял.

— Нет. Я отказался, как только они предложили. Но… соглашусь.

— Отлично, — голос уже звучал менее убедительно, как и мои шаги, когда я выходила из спальни и спускалась на кухню.

Эта ночь и многие после были холодными. И не потому, что за окном разгуливал октябрь, отбирая у нас все цвета зелёного, заменяя их коричневыми и золотыми.

Холод был лишь в душе. У меня так точно.

Мы говорили ещё не раз с того вечера. Но, признаться честно, эти разговоры были лишними.

Маша была в шоке и не могла поверить, что это происходит. Моя мама… ну, она тоже не могла смириться. Впрочем, как и родители Семёна.

Мы больше не распространялись о разводе. Ни друзьям, ни знакомым. Никому. Мы уходили на работу тихо и тихо возвращались в разные комнаты.

Наши адвокаты, вероятно, были в шоке от того, что не последовало никаких условий, скандалов и драк. Не то чтобы мы были миллиардерами и делили целое состояние. Дом остаётся за мной, я не собиралась от него отказываться. Счета в банке поделены пополам. Счёт дочери не тронут. Машину Семён отдал Марии, и она будет стоять в гараже до тех пор, пока та не сдаст на права. В целом… мы просто соглашались друг с другом, чтобы всё закончилось как можно скорее.

Мы завязывали отношения и шли к свадьбе год с момента знакомства. Но развелись ещё до Нового года. И трёх месяцев не прошло, как я получила свой паспорт с новой печатью. А разрушилось всё вообще в один миг. В тот день, когда он позволил другой женщине его поцеловать. Мы просто этого тогда не поняли сразу.

Дом стал выглядеть пустым, когда Семён собрал все свои вещи и погрузил в грузовик.

Мы сели за стол и молча держали в руках чашки чая.

— Ну что ж, удачной дороги, — я приняла расслабленную позу и позволила голосу быть лёгким, а выражению лица — улыбчивым.

— Спасибо.

Мы столкнулись взглядом, и я впервые не знала, что чувствую. Но я точно знала, что, чтобы это ни было, оно должно умереть.

Я подписала те документы о разводе, а значит, была согласна. Я не сожалела о годах брака, о счастье, которое берегла. А сейчас я просто отпускала последнюю нить, которая нас связывала.

Мы остановились на пороге, и я расправила плечи.

— Пока? — он посмотрел на меня с вопросом.

А я кивнула.

— Удачи. В Праге, в жизни и… в контрактах, — не удержалась, потому что была на грани дурацких слёз.

Пришлось вставить колкость, пусть и такую глупую.

— Ника.

— Даже не начинай. Пока, Семён.

Он внезапно притянул меня в свои объятия, и я услышала, как муж глубоко вздыхает. Мои объятия были такими же тёплыми, как и всегда. А потом он отступил. И, больше ни разу не обернувшись, пока шёл к такси, уехал.

6 лет спустя

— Мам, я тут хотела спросить.

— М? — оборачиваюсь к дочери, нанося на лицо похлопывающими движениями эссенцию.

Она осталась со мной дома, как и её жених, чтобы вместе поехать к месту проведения их свадьбы.

— Ты с папой давно говорила?

Мои брови выгибаются от удивления. Маша же подходит к стене рядом и облокачивается на неё.

— Как обычно. Раз-два в год. А что?

— Ясно. И как?

— Как что?

— Ну, у вас дела?

— У нас двадцать два года брака позади, развод и двадцатипятилетняя дочь, которая выходит замуж в эти выходные. Думаю, у нас всё отлично с твоим отцом. Откуда этот вопрос, Маш?

— Просто стало интересно.

— Ага. Понятно.

Расслабляюсь, думая, что этот допрос закончился. Я рада, что мы с Семёном разошлись… нормально. И моя дочь не обделена вниманием отца, несмотря на тысячи километров между ними. Но говорить о нём всё ещё странно. Несмотря на прошедшие после развода шесть лет.

До этого момента эта цифра не казалась мне такой маленькой. А сейчас… почему-то кажется.

— Ты его по имени даже редко называешь. Потому что злишься до сих пор? — снова задаёт вопрос дочь, и на этот раз я разворачиваюсь к ней лицом.

— У меня нет необходимости делать это часто. Я говорю о нём только в разговорах с тобой. И мне удобно говорить «твой отец», а не «Семён». Думаю, это скорее разумно. А не потому, что я злюсь. Прошли годы. Я не злилась тогда, — лгу, — не делаю этого сейчас.

Конечно, при условии, что она не слышала мои слезливые монологи с самой собой после развода и его отъезда в Прагу.

Первое время… Нет. Длительное время, пока не произошло принятие, я была выбита из колеи. Моя подруга — Аделина — видела, как я разваливалась на части, и помогала собраться обратно.

— Ну, то есть ты совершенно не…

— Так, в чём дело? — оставляю в покое свои руки, поднимаюсь с мягкого пуфа и подхожу к ней.

Беру дочь за предплечья и подвожу к кровати, чтобы сесть.

— Рассказывай.

Мягко поправляю её локоны. Делала так все двадцать пять лет её жизни и продолжаю. С новой стрижкой и обновлённой челкой-шторкой самые короткие пряди постоянно норовят упасть на лицо, но ей очень идёт.

— Мне стало интересно, не более того, — Маша пытается выглядеть непринуждённо, поднимает плечи. Но куда там.

— Ага, — щурюсь, смотря на неё скептически, — я поняла, к чему всё это.

— Поняла? — её красивые глаза, которые она унаследовала именно от отца, округляются.

— Он попросил подготовить почву? — выдаю свою догадку. — И что же это? Я даже не буду гадать, хоть мне и хочется это сделать. Но будет лучше, если ты сделаешь за меня всю работу и просто скажешь это. Чем бы это ни было. Мы с твоим отцом хорошо ладим, и ничто этого не изменит. Только если он не попытается вывезти тебя с собой на Луну. Я буду против.

Она хихикает, но затем поджимает губы.

Господи, да что это может быть? Самое главное, чтобы никто не был болен… Но тогда при чём тут моё отношение к бывшему мужу?

Мой внутренний монолог прерывают слова Марии:

— Папа придёт с женщиной.

Практически давлюсь воздухом, но не показываю дочери своего удивления. Не то чтобы меня это волновало. Он — с другой, я — с другим. Остаюсь скалой.

— И? — жду дальнейших пояснений. — Это что, всё? Или стой… — мой язык отсыхает от предположений. — Эта другая — кто-то, кого я знаю?

Пора бы признать, что такие обстоятельства я приму, возможно, с трудом. Одно дело — другая женщина, которую я не знаю. Но знакомый человек? Нет уж.

Мне кажется, даже тот факт, что мы увидим друг друга с другими людьми, уже станет неловким. По крайней мере, для меня.

— Да.

— Да? Что — да?

— Да — другая женщина. Нет — она незнакомая.

— Боже мой, я думала, что… Да я даже не знаю, о чём подумала. А он всего лишь придёт с женщиной, — приуменьшаю, потому что мне придётся подготовиться морально к подобной встрече. — Я тоже приду с Кириллом, и что?

— Разве вы с ним не расстались? — она выгибает брови.

Разумеется, Маша знала о том, что мы слегка в ссоре. После моего повышения я стала ограничена во времени, и нам часто приходится идти на компромиссы, из-за чего встречи теперь более напряжённые. В один из наших вечеров напряжение дало о себе знать, и мы поссорились. В начале этой недели.

Проклятье!

— Милая, мы порой расстаёмся и сходимся. Не думай об этом, — машу рукой, сама же продумываю слова, чтобы завтра попросить Кира прийти со мной на торжество. Иначе… это будет унизительной катастрофой.

Не то чтобы я хотела произвести впечатление на бывшего мужа. Но всё же я бы не хотела быть одной в эту субботу. И четыре дня празднования в целом.

— Отлично. Я просто хочу, чтобы всё прошло хорошо, — она вздыхает и нервно кусает губу.

— А я как хочу, — беру ее лицо в свои ладони. — Выезжаем послезавтра рано утром, поэтому надеюсь, ты собрала свои сумки.

— Я бы выехала прямо сейчас. Женя разделяет со мной эту мысль.

— Понимаю.

С улыбкой обнимаю мою взрослую девочку, и она уходит, пожелав спокойной ночи.

Закрыв дверь, выдыхаю.

Я знала, что он приедет. И знала, что этой встречи не избежать. Я не волновалась и сейчас не делаю этого. Просто… прошло шесть лет, и я хочу, чтобы мы с ним поладили. В конце концов, он снова улетит в Прагу, и мы вновь перейдём в режим звонков — раз или два в год.

— Главное — держать себя в руках, — бормочу, снова садясь у зеркала, потому что вспоминаю, как он решил развестись вместо того, чтобы попробовать снова.

Вместо того чтобы сказать это первой.

Боже. Мы оба натворили дел. Но нам обоим почти по пятьдесят, и было бы мудрее соответствовать этой цифре. Поумнеть.

— О мой бог! — мы с Машей закрываем ладонями наши открытые от удивления рты.

— Ты видела это чудо раньше?

— Мы с Женей приезжали ранней весной, когда подготовка к свадьбе только началась, и тут не было так красиво, как сейчас, — её глаза слезятся от увиденного. — Нам показывали фото, как этот отель и его территория выглядят летом. Но это просто фото.

Клумбы с идеальным сочетанием цветов. Ухоженные кустарники с такими маленькими листочками, которые выглядят как искусственные, с очень светлым оттенком зелёного. Идеально постриженный газон и вымощенные плиткой извилистые дорожки. Белые беседки. Пруд и лебеди в нём. Огромный шатёр для основной части и танцев свадьбы Марии и Евгения. Второй — с расставленными столами как шахматная доска, пока ещё не украшенными скатертями и прочими декорациями. А главное — запах свежести и солнца с примесью цветов и фруктов.

— Это невероятно, — заключаю я и обнимаю дочь. — Только представь, какими будут фотографии и видео.

— Мам, — она морщится от того, что её эмоции выходят наружу.

— Понимаю, милая. Я тоже в восторге.

Женя подходит к нам сзади и, положив руки на наши плечи, просит идти дальше.

В главном фойе отеля, который мы сняли на выходные для гостей и дополнительные два дня для близких родных (кто останется для отдыха в спа), всё так же идеально и красиво. К сожалению, это дорогое мероприятие, да и не у всех есть возможность пропустить два рабочих дня.

Мы регистрируем своё прибытие, Маша остаётся поговорить с организатором, а я контролирую подъём нашего багажа и осматриваю номер. Дочь многим занималась сама, потому что ей было это интересно и важно действовать самой, а когда появлялись сомнения, она приходила за помощью.

— Мам? — Маша входит ко мне. — Юлиану оставила встречать гостей. Обед будет через час. Родители Жени тоже скоро приедут. Папа только ночью прилетит, поэтому с ним увидимся уже утром. Бабушки с дедом в пути.

Она ещё долго говорит без остановки, сообщая, когда и кто приедет, и я вижу, как это переходит в панику. Пока я не останавливаю её мягким прикосновением к плечам.

— Выдохни, — её плечи расслабляются. — Ты что-то хотела, чтобы я сделала?

— А... господи, я забыла, зачем пришла, — она начинает смеяться.

— Всё в порядке. Я сейчас повешу платье и спущусь.

— Хорошо. Мы с Женей тоже скоро к тебе присоединимся. Я только проверю своё платье и его смокинг.

— Дочь, — зову её, когда она отворачивается, чтобы выйти из моего номера. — Не нервничай.

— Легко сказать. Спасибо, мам, — она исчезает, а я вытаскиваю телефон из сумочки.

Хотелось верить, что Кирилл передумает. Но судя по молчаливому мессенджеру — зря верила.

Вчера всё прошло не очень хорошо.

Когда я приехала к нему, он был уставшим. И вялый разговор перетёк в вялую ссору. Я уехала с просьбой позвонить или написать, когда он будет к этому готов.

В любом случае, это день нашей дочери, а не соревнование, кто устроился лучше.

Сбросив напряжение с плеч, я всё-таки переодеваюсь. Развешиваю особенно мнущиеся вещи и, закрыв номер, спускаюсь.

Гости прибывают один за другим. Организатор Юлиана справляется с задачей на «ура». Мне остаётся лишь здороваться с родными, друзьями семьи и молодожёнов.

А вот когда приехала моя мама и родители Семёна, я увидела перед собой трёх людей, готовых оторваться на полную. Они первыми согласились на спа, как только была озвучена мысль.

— Вы уже надели солнцезащитные очки?

На меня обращают внимание три пары удивлённых глаз.

— Наша внучка выходит замуж и предложила отпраздновать это как следует, Вероника. Конечно, мы надели очки. Мы готовы.

— Ясно, ваши номера готовы. Рада вас видеть.

Эта дружба зародилась, как только мы с Семёном познакомили наших родителей. И несмотря на потерпевший неудачу брак, они остаются друзьями.

До самого вечера мы с Машей занимаемся подготовкой к свадьбе, точнее контролем. Из-за нервов ей всё кажется неправильным. Поэтому я служу неким успокаивающим буфером.

Далее следует ужин в ресторане при отеле, а следом опускается ночь.

Я отказалась от прогулки по этому великолепию. Потому что боялась столкновения.

Лишь сейчас, в этой ночной тишине и сгущающихся сумерках, я словно остановилась и вспомнила слова Маши. И задаюсь вопросами: приехал ли он или нет?

В дверь моего номера коротко стучат, и я могу дать тысячу рублей, что это мама.

Когда я открываю, она заносит руку, чтобы сделать это снова.

— Боялась, что ты спишь.

Она входит, когда я отступаю в сторону.

— Но ты так же знала, что я не сплю.

Отвернувшись, я вытаскиваю дорожную косметичку и достаю уходовую косметику.

— Нервничаешь?

— Моя свадьба была почти тридцать лет назад, и она не была такой шикарной. Завтрашний день для моей девочки. Я нервничаю, но уже как мама, а не невеста.

— Значит, да, — заключает она, проходя позади меня.

— Мам, я в порядке. Господи, мне сорок девять, и я справилась со всем.

— Ну, учитывая, что ты моя дочь, я смею предполагать, что ты сейчас в смятении. Когда я увидела твоего отца впервые спустя годы, это меня потрясло.

— Хорошо, что больше он не появлялся на твоих глазах, — фыркаю.

Он отказался от нас, будто нас и не было. И я не тосковала по нему, успокаивая свою мать и отдавая ей свою преданность.

Папа не уходил в никуда. Он ушёл к маминой подруге, которая была ей как сестра. Они делили жизнь, начиная с младшей школы. И она просто забрала её мужа, как подлая дрянь.

Слава богу, эта дрянь не пыталась просить прощения после первой попытки, когда была послана нами обеими.

Мои руки внезапно замерли, потому что я только сейчас поняла, что развод моих родителей произошёл, когда я была студенткой, мой — тоже. И моей дочери было девятнадцать.

Надо же!

— Вероника?

— Да, мам?

— Я люблю тебя. Спокойной ночи.

— А я тебя, — она прижимается ко мне сзади и оставляет тёплый поцелуй на макушке. — Добрых снов, мама.

Я слежу за тем, как закрывается за нею дверь, и опускаю голову. Затем встаю из-за трельяжа и подхожу к дверям, ведущим на небольшой балкон. Как раз в тот момент, когда останавливается машина и из неё выходит мужчина. Оббегает автомобиль и открывает дверь для светловолосой женщины.

— Всё такой же галантный, — шепчу в тишину номера.

Выпускаю протяжный вздох. Наблюдаю за тем, как он забирает у таксиста сумки и, мягко положив руку на спину спутницы, входит в вестибюль отеля.

— Всё будет в порядке, — отворачиваюсь и быстро отхожу от штор, чтобы закончить уход за лицом.

Утро началось гораздо раньше прозвеневшего будильника.

Волновалась ли я? Надеюсь, никто не задаст этот вопрос. И дело не в том, что я… ну, волновалась. Просто встреча с бывшим мужем — почему я не могу быть взволнована? Шесть лет, не шесть месяцев или недель.

Но дело было не только в моих личных чувствах. Сегодня моя дочь выходит замуж за человека, который смотрит на неё так, словно в его руках — не какое-то там блестящее сокровище. Он смотрит на неё, как человек, нашедший своего человека. Вторую душу. И всё же моя девочка была для Евгения миром.

Первая любовь Маши закончилась, и я помню, как она тосковала. Говорила, что этого больше не повторится. Что это была любовь всей её жизни. После того как она встретила Женю и поняла, что эти чувства слишком глубоки, она осознала: бывший парень был просто парнем на пути к настоящей любви.

Приготовления шли полным ходом, когда я появилась в дверях комнаты невесты.

— Мама, наконец-то! — закричала дочь, уже в слезах.

— Боже, что случилось?

— Ноги отекли. Не влезаю в туфли. Мамочка… — она осипла и посмотрела на меня так, будто завтра не настанет.

— Если ты будешь плакать, отекут ещё и глаза. Сейчас мы всё сделаем.

Быстро отправляю в спа за массажисткой, прошу тазик холодной и тёплой воды. Как только девушка приходит, мне не нужно ей ничего объяснять.

Машу усаживают в кресло, чуть откинув спинку, поднимают ноги повыше — и волшебство начинается.

Мы наняли четырёх парикмахеров и трёх визажистов. Благо, эта комната большая, и всем нашлось место.

До десяти мы находимся в руках профессионалов. Преображаясь по очереди, женщины покидают комнату, и в итоге остаёмся только я, мама, моя свекровь, будущая свекровь моей дочери, подруга невесты и сама невеста.

Её волосы уложены очень просто: волны средней величины и пара прядей, заколотых сзади гребнем со стразами. Он же будет держать длинную фату, когда мы наденем на Машу платье. Макияж она любит, и потому он идеален: жемчужные тени, подводка, тушь. Губы цвета спелой черешни идеально сочетаются с её чёрными волосами. Она всегда была красавицей, но никогда не была прекрасней и нежней, чем сейчас.

Облачившись в струящееся по фигуре свадебное платье, она повернулась — и мы все были готовы разрыдаться.

— Запрещаю! — Маша выставила вперёд руку, сама находясь на грани слёз.

— Последняя деталь, — Вика, подружка невесты, взяла фату и поднесла парикмахеру.

И образ был завершён.

— Мой сын сойдёт с ума, — прикрывая ладонью губы, сказала Надежда, и я притянула её к себе.

— От счастья можно.

— И не говори, — она сжала мою руку.

Мы бы так и стояли, если бы не стук в дверь.

— Девочки, ну как тут наша невеста?

Юлиана вошла как вихрь и вывела всех нас из комнаты, оставив только Машу и Вику.

Родители отправились на улицу, в шатёр, а я — в уборную.

— Вот и ты, — Аделина влетела за мной, запыхавшись.

Вот и моя лучшая подруга.

— Ты чего? Бежала, что ли?

— Я её видела? — она прижимает к груди ладонь. - Господи, дай мне попить.

— Тут нет воды. Кого ты видела-то?

— Её. Их.

Я втянула воздух. И почувствовала волнение, но быстро взяла себя в руки.

— Успокойся. Всё в порядке.

— Не-а. Я тебя не отпущу от себя ни на шаг.

— Господи… — мы подходим к двери, — я серьёзно. Я в порядке была и буду, Лина.

Выйдя из уборной, мы поворачиваем в сторону выхода на улицу — и воздух застревает в моих лёгких. Превращается в пыль и оседает серым, грязным полотном. Передо мной стоят Семён и его женщина.

Думала ли я этой ночью, что блондинка, вышедшая из машины с бывшим мужем, — та самая стерва в красном костюме? Сотню раз, может, тысячу. Но это не она. И в некотором роде я счастлива. Я рада.

Я перевожу взгляд с неё на него. В волосах добавилось седины. Борода по-прежнему короткая, но не убрана совсем. Лёгкий прищур, обнажающий его прекрасные годы, мягкая улыбка и этот добрый, нежный взгляд, направленный на меня.

Я оправилась от этих чувств и ушла от них максимально далеко. А ностальгия… она тоже уйдёт. Исчезнет.

Надев свою лучшую улыбку, как и это платье с утра, я делаю шаг вперёд.

— Ника, — слетает с его губ моё имя, когда мы останавливаемся напротив друг друга.

Семён выходит вперёд, словно ведомый какой-то силой, и обнимает. Как тогда… в последний раз, шесть лет назад. Он вдыхает. Глубоко. Я чувствую, как расширяется его грудная клетка, а моя будто сжимается. Чтобы им не дышать.

— Здравствуй, — говорю, приходя в себя.

Древесный аромат проникает в мои лёгкие, как бы я ни пыталась увернуться.

Он отступает на шаг назад, скользя руками по моим предплечьям.

— Привет, — он сглатывает, заставляя кадык дёрнуться. — Привет. Ты… Привет!

— Рада тебя видеть.

Мои глаза перемещаются на женщину рядом с ним, и Семён будто вспоминает, что вообще мы все тут делаем.

— О… да! Это Наталья, — кладет руку на ее спину.

— Его спутница, — женщина обнажает красивую улыбку и делает шаг вперёд, подавая руку для пожатия.

— Здравствуйте. Я — Вероника, а это моя подруга Аделина.

Как только все здороваются друг с другом, наступает неловкая пауза.

— Кстати, поздравляю с таким знаменательным днём.

— Спасибо. Да, очень волнительно. Ну, я, пожалуй, пойду, проверю… приготовления и… Ну, вы понимаете. Приятно познакомиться и пообщаемся позже.

— Конечно, — Семён, не отрывавший до этого взгляд от меня, выплывает из своих мыслей и улыбается, провожая нас с Аделиной взглядом.

Как только мы оказываемся на улице, я прислоняюсь к стене и чувствую, как сердце бешено колотится в груди, а голова идет кругом.

— Боже мой, Ада…

Это произошло. Только что.

— Думаю, пришло время для первых бокалов шампанского, — она подхватывает меня под руку и уводит дальше.

Туда, где потихоньку снуют официанты. Туда, где я смогу выдохнуть.

Семён

Я знал, что это будет именно так. Встреча — столкновение. Но не с прошлым, а с любовью. Ника никогда не была моим прошлым. Несмотря на развод, она оставалась главной женщиной в моей жизни. Даже несмотря на то, что давно перестала быть моей женой.

Это сложно воспринимать как мужчине. Мужчине, который не растратил любовь, а берег её внутри себя, боясь отпустить. Но как человеку, который всё же отпустил её для того, чтобы она стала счастливой с кем-то другим, — несложно. Она жила дальше, а это именно то, чего я хотел.

Мне пришлось держаться от неё подальше — не только физически. Ограничить звонки и довольствоваться рассказами о Нике от дочери. Она в порядке. Она счастлива.

Когда дочь приехала ко мне в Прагу с женихом, который сделал ей предложение и был намерен сообщить мне о своих намерениях в отношении Маши, я узнал, что Вероника встречается с мужчиной. Это было осенью. В последней поездке ко мне она сказала, что я могу взять с собой Наталью, так как мама тоже придёт с Кириллом.

Возможно, это послужило моему согласию, сорвавшемуся с губ. Наташа появилась в моей жизни не так давно. Но она есть. Она мила, рассудительна, самодостаточна. С ней легко. Я уважаю её и наши отношения. Поэтому сегодня мы все здесь. Но, встретившись лицом к лицу с Никой, внутри всё взорвалось.

Она была прекрасна. Но стала ещё краше.

Когда мы только поженились, я всё думал, какой она будет в моих глазах, когда нам исполнится по пятьдесят. И вот я смотрю на неё. На изумительную женщину, которой она стала, и не могу поверить, что потерял её.

Справившись с эмоциями после встречи, мы зашли к Маше. Она находилась в комнате невесты со своей лучшей подругой.

— Папа! — завизжала дочь и бросилась в мои объятия.

— Привет, дочка, — обняв её, я отошёл на шаг назад. — Надо же, этот день наступил.

— Я так волнуюсь... У меня трясутся руки и ноги, и...

— Всё в порядке. Всё идеально.

— Ох... — она смотрит за мою спину, и я делаю шаг в сторону. — Простите, Наташа. Я вся на нервах.

— Всё в порядке. Поздравляю, Мария.

Наташа аккуратно и коротко обнимает мою дочь и отходит в сторону, чтобы мы с ней пообщались.

В основном это попытка убедить её, что она выбрала правильного мужчину. И это правда. Это то, что я видел, когда эти двое прилетали ко мне. Надеюсь, что Евгений будет смотреть на мою дочь таким взглядом до конца их жизни. Взглядом, которым я смотрел на Нику... и смотрю до сих пор.

Оказавшись в шатре после того, как организатор выпроводила нас из комнаты, я встал с мамой и отцом. Обнял бывшую тёщу, которая, кажется, так бывшей и не стала. По крайней мере, она по-прежнему мне улыбалась и охотно дарила объятия. Остальное время я выслеживал мужчину Ники, стоявшей среди нас, но не увидел никого, кто бы задержался с ней рядом. Они подходили, чтобы поздравить, и все они были родственниками нашей семьи или друзьями.

Но через пятнадцать минут все эти мысли испарились, когда началось важнейшее событие в нашей с Вероникой жизни. День, когда наша дочь выходила замуж.

Вероника

Кажется, моя спина останется такой ровной до конца жизни. Потому что я была напряжена, как струна, всё время, пока наша дочь обменивалась кольцами с Женей, и настало время поздравлений. Теперь же мы сидели за одним столом с Семёном и этой... Натальей.

В сотый раз я обиделась на Кира и пустой телефон. Но у меня не было времени думать об этом слишком долго. Я попросту не могла себе этого позволить и испортить день моей девочке. Семён сидел тут, потому что он её отец, и я бы предпочла видеть его здесь, чем неловкие взгляды между двух столов.

Ни за что.

После подарков мы разместились за столами в соседнем шатре. Люди голодны, и потому нам предстояло первое блюдо, прежде чем начнётся развлекательная программа и наступит первый танец новобрачных.

Люди вставали и говорили тосты, а губы молодожёнов уже горели от десятого «Горько!».

— Э-э, ну что ж... — Женя поднялся со стула и подал руку Маше, чтобы она стояла рядом с ним. — Пожалуй, мы повременим с очередным поцелуем. Кажется, будто я наелся перца чили, простите. Хотя губы моей Маши — самые сладкие.

Она рассмеялась.

— Согласна, — вставила Маша с улыбкой, но коснулась губами его щеки.

— Итак, я должен... мы... — Женя указывает на себя и мою дочь, продолжая речь, — должны сказать спасибо за все ваши слова, подарки, присутствие здесь, на этом празднике. Лично от себя я хочу поблагодарить Веронику и Семёна, родителей моей жены... — Он выделяет это слово и смеётся, касаясь своей груди ладонью. — Надо же, я впервые назвал её женой.

Маша кладёт голову на его плечо и смеётся вместе с ним, а я не могу сдержать улыбку.

— Так вот, Вероника и Семён, я вам благодарен за эту женщину, стоящую рядом со мной.

С моего места я вижу, как дрожат его губы, как Маша прижимается к нему всем телом, пряча слёзы на его плече, и мои глаза наполняются слезами. Я знаю, что значит эта благодарность.

— Я хочу сказать спасибо за то, какой упрямой она родилась. Ведь если бы не её упрямство, она бы не держала моё сердце в своих ладонях. Её собственное не билось бы сейчас.

Я вытираю слёзы. Я знала, что он скажет об этом. Когда Маша родилась, врачам потребовалось больше пяти минут, чтобы мы наконец услышали её крик. Она боролась... они боролись за неё. И моя упрямая девочка победила.

Женя переводит взгляд на меня, и я беззвучно говорю ему: «Спасибо», — когда на мои плечи ложатся руки. Знакомые, хотя и давно чужие. Этот момент мы разделим с Семёном как мать и отец нашей дочери.

Я кладу свою ладонь на его левую руку и сжимаю её так сильно, как только могу.

— Благодаря всему тому же упрямству я влюбился в неё, ведь она отшила меня и делала это много раз.

Гости взрываются смехом.

— И знаете, когда я подходил к ней с очередным приглашением на свидание, она закатывала глаза, а потом говорила: «Опять ты?».

— Но я пошла с тобой только из чувства жалости, — перебивает его Маша, затем обращается ко всем, кто наблюдает за этими двумя. — Он был таким милым на самом деле.

— В итоге она выбрала меня, и... Я всегда буду выбирать тебя, — он поворачивается к Маше и наклоняется к её губам. — А можно ещё разок «Горько!»? Кажется, мне это понравилось.

Гости взрываются криком, а я остаюсь сжатая руками Семёна и не шевелюсь. Он отходит сам, но я не поворачиваюсь и не смотрю на него. Я остаюсь зрителем двух более важных мне людей.

Семён вычеркнул себя из этого списка, несмотря на то что мы останемся связаны с ним навсегда. Или мы оба вычеркнули друг друга… вряд ли это теперь важно.