Carpe nostra! (Хватай своё!(лат.)

«Рон что-то задумал».

Эта мысль приятно кружила голову. Будоражила, обещая нечто необыкновенное.

За окном крохотной уютной квартирки на Хэмптон-роуд вовсю бушевала весна: майское солнце палило, как сумасшедшее, птицы неустанно щебетали. Магические часы, подарок Джорджа, из прихожей пропели: «Шесть вечера-а-а-а!»

Гермиона порхала по спальне, примеряя то вишневое платье, то темно-синее. А может, розовую блузку и юбку-миди? Выбор был небогат, но молодой женщине хотелось порадовать мужа, ведь они так редко были вместе: то её сессии, то его командировки. К тому же, ссоры и обиды почему-то случались чаще, чем романтические вечера или семейные ужины. После скитаний по лесам Рон стал ещё больше ценить вкусные обеды, и когда Гермиона пересаливала суп с гренками или держала на огне жаркое слишком долго, муж об этом незамедлительно сообщал.

«Ты приготовишь лучше в следующий раз, дорогая, я знаю. У тебя всё получится».

И вроде бы ничего особенного, всё довольно тактично, но осадок всё равно оставался, пусть Гермиона и знала, что готовит она — как Полумна одевается — весьма своеобразно. А сколько они спорили, что грязные носки и рубашки нужно класть в корзину для стирки вовремя...

Женщина плакалась и Джинни, и маме. Джинни обещала выбить из Рона всю волдемортовщину, а мама ответила, что многие семейные пары так притираются. И Гермиона решила терпеть сколько нужно. Ведь всё это ради любви. Даже если бывает не на что купить новую книгу.

С тех пор, как год назад молодая семья решила жить отдельно, лишних денег в бюджете не было, а одалживать у Грейнджеров или родителей Рона супруги не решались: отдавать-то всё равно было нечем. Гермиона закончила юридический магколледж в Бристоле и устроилась на работу в Министерство — помощником пэра палаты лордов, мистера Флеминга, а затем быстро пошла на повышение. Из секретарши, готовящей кофе и документы, юная ведьма стала полноправным законником, правой рукой мрачного лорда Флеминга.

К слову сказать, Гермиона очень уважала своего наставника: пожилого и лысого, с пышными бакенбардами и верным опаловым перстнем на мизинце, но очень мудрого и опытного. Старый пэр очень многому научил её: в первую очередь — умению разбираться в магических законах и хитросплетениях межпалатных интриг, а ещё терпению в поиске нужной поправки к очередному заседанию. Лорд Флеминг стал ей вторым отцом и часто с гордостью поглядывал на способную помощницу, считая, что она этого не замечает.

Лишь одно омрачало сотрудничество с лордом Флемингом — его близкое приятельство с Малфоем-старшим. Конечно, Гермиона не могла не отметить, что Люциус даже после Азкабана и развода с Нарциссой выглядел, как чёртов король в изгнании: подтянут, строен, всегда гладко выбрит, белая грива ниспадает на чёрный сюртук. Даже одеколон не сменил, всё тот же «PasdeCalais» со шлейфом имбиря и кориандра, как тогда, во «Флориш и Блоттс». Но что хуже всего, она вдруг осознала, насколько умён, хитёр и ловок этот человек: Флеминг и Малфой часто спорили, пройдёт ли тот или иной билль, увеличится ли количество членов партии кроссбенчеров или грозит ли неурожаем магическим фермерам вето министра на запрет обработки полей новым заклятьем; Гермиона, конечно, всегда «болела» за наставника, но аргументы Малфоя так часто выбивали почву из-под ног лорда Флеминга, что не признать очевидное было бы глупо.

Разумеется, поначалу её сильно коробили и презрительные взгляды Малфоя, и его многозначительное молчание в её присутствии, но потом она перестала всё это замечать, ведь реформировать законы магической Англии намного интереснее. Чего им только стоило добиться отмены закона о том, что муж ведьмы, плохо летающей на метле, должен лететь перед ней с красным флагом, предупреждая всех об опасности! А уж закон о регламенте квакания бычелягушек!

«Милая, жду тебя сегодня в «Лампе Аладдина». Надень что-нибудь необыкновенное».

Эта записка опустилась на стол Гермионы в разгар рабочего дня. Она как раз составляла текст поправки к новому законопроекту о магглорожденных волшебниках, расхаживая по кабинету и диктуя перу замысловатые формулировки. Развернув листок, юная ведьма узнала крупный почерк мужа и зарделась: «Лампа Аладдина» была известна, как место тихое и интимное, Джинни рассказывала о нём с придыханием и блеском в глазах: таинственная полутьма, аромат сандаловых свечей, парящих в густом воздухе, стены бордового бархата, полупрозрачные занавески, тихая инструментальная музыка и... отдельные уютные комнатки для пар. По мечтательной улыбке подруги Гермиона поняла, чем закончилось их c Гарри свидание в этом ресторане.

И сейчас, застегивая молнию на вишневом платье, она рассчитывала на то же самое. Ну, или хотя бы на нечто похожее. Рон как раз вернулся из месячной командировки в Дублин, но кроме объятий супруги ничем поделиться не успели: Кроули, сумасбродный начальник Рона, вызвал его из камина для дачи немедленного отчёта. Гермиона ужасно расстроилась, тем более, что бедный Рон накануне вернулся из аврората совершенно обессилевший и рухнул спать прямо в одежде.

Ведьма, предвкушая не только объятья любимого супруга, сунула палочку в цикламеновый клатч, зачерпнула пороха и сказала:

— Лампа Аладдина!

Сначала её окутала лёгкая музыка: клавиши невидимого рояля, флейта и ещё что-то волшебное, заставляющее сердце восхищенно биться. В приятном бордовом полумраке светлячками плавали маленькие свечи, сея тёплое сияние на столики, за которыми... Гермиона смущенно разглядывала парочки, одна из которых самозабвенно целовалась, за другим столиком женщина сидела на коленях мужчины, а он поил её вином из бокала, за третьим — рука ведьмы скрылась под скатертью, глаза волшебника блаженно прикрылись. И надо всей этой вакханалией плыли дурманящие ароматы сандала и мускуса.

Она нервно сглотнула и вздрогнула, когда справа неслышно возник официант, весь в чёрном:

— Миссис Уизли?

— Да, верно. Мистер Уизли уже здесь?

— О, конечно! У вас заказана отдельная комната. Я провожу. Следуйте за мной.

Гермиона до самой комнаты старалась не смотреть по сторонам, на разнузданные парочки. Но иногда взгляд невольно соскальзывал со стриженого затылка официанта то на нежно целующихся дам, то на троих волшебников, руки которых переплетались между собой.

«Проклятье, Рон, что ты такое задумал?»

Официант взмахнул палочкой, тяжёлая бархатная портьера поднялась, приоткрывая столик с бутылкой шампанского в ведёрке со льдом и вазой с фруктами. В полутьме одинокой свечи, дрейфующей в густом воздухе, угадывался небольшой полукруглый диванчик.

— Если что-то понадобится, — официант склонил голову с чёрными прилизанными волосами, — только дерните за шнур, вот здесь, рядом с диваном.

Гермиона молча кивнула и шагнула вперёд. Слыша, как за спиной опустилась портьера, отрезая её ото всего остального мира, она почувствовала, как сердце бьется где-то в горле, а само горло почему-то ужасно пересохло. Это было не в стиле Рона, странная таинственность, недомолвки...

— Рон? — хрипло спросила она, подходя к столику.

Тишина накалила нервы до предела.

В бокалах искрилось янтарное вино. Сияние волшебной свечи отражалось в напитке, перекатываясь по дну и стенкам. Гермиона с минуту смотрела на шипящие пузырьки, затем судорожно вздохнула, положила клатч и опрокинула весь бокал. А потом случились сразу три вещи.

Шампанское обожгло горло и ударило в голову.

Свеча резко погасла — Гермиона могла поклясться, что её кто-то задул. Комнату объял непроглядный мрак.

Она захлопала ладонью по столу в поисках палочки в клатче, но того там не оказалось.

— Рон? Просто скажи, ты это или нет! Что это ты задумал?

— Ш-ш-ш...

Гермиона вскрикнула, когда на плечо легла широкая ладонь, и немного расслабилась, когда голос Рона раздался сзади:

— Милая... я приготовил небольшой сюрприз. Мы так давно не были вместе. Садись сюда...

— Но я думала, мы поговорим, потанцуем... — удивилась Гермиона, пока мужские руки за плечи усаживали на диван. В конце концов, Рон никогда не вёл себя так таинственно, он всегда был прямолинеен и даже малость грубоват, но...

— Тш-ш, милая... Позволь мне...

«Возможно, командировка в Дублин для него не прошла зря...» — успела подумать Гермиона, и это была её последняя связная мысль на сегодня, ибо потом творилось что-то невообразимое.

Роновы руки превратились в двух порхающих бабочек. В темноте их касания ласкали и в то же время обжигали, заставляя дыхание срываться. Ловкие пальцы были везде: на губах, на шее, ключицах, плечах и запястьях, на лодыжках, обтянутых ремешками туфель, на внутренней стороне бедер. Шампанское совсем вскружило голову. Рон за мгновение стащил с неё платье и в ход пошли поцелуи: горячие, волнующие тёплым неровным дыханием. Язык скользнул по предплечью, обнаженной груди, отстранился и вдруг ворвался в рот жадным поцелуем. Гермиона была захвачена настойчивыми губами. Она чуть не задохнулась от неожиданности, когда почувствовала, как в рот льется вино, которое он только что отпил. Они словно пробовали друг друга на вкус. Такого с ней не было никогда!

Сквозь бешеный стук сердца она поняла, что его пальцы уже отодвигают влажные трусики, чтобы...

— Рон! О, Рон... Что с то...

Он закрыл ей рот поцелуем, орудуя языком так, будто имел её в рот. А пальцы медленно погрузились в горячую плоть, вырывая низкие гортанные стоны.

Гермионе казалось, она сойдет с ума, если он сейчас же не окажется в ней. Она нашарила в темноте его странно тяжелую пряжку и судорожно выдернула ремень из шлевок.

— Скажи, что хочешь меня, милая... скажи, что хочешь, чтобы я имел тебя...

— Рон, боже, Рон, конечно, хочу! — простонала она, изнывая от мучительной пляски пальцев.

— Скажи...

— Хочу, чтобы ты имел меня...

Вжикнула молния, брюки упали на пол. Гермиона вскрикнула, когда он вошёл в неё — ей показалось, что от перевозбуждения член мужа увеличился в размерах. Она почувствовала, как внутри всё взрывается, словно фейерверк, когда он начал двигаться резко и быстро. Мужские руки накрыли её груди, зажав соски между пальцами. Гермиона могла только постанывать, не соображая, на самом ли деле всё это происходит. Это сон, или с Роном действительно что-то случилось? Обычно он был медлителен и нежен, а сейчас просто смел её бурей чувственности. Муж забросил её ноги себе на плечи, продолжая бешено вколачиваться так, что ведьма охрипла от беспорядочных возгласов. Через мгновение её словно накрыла мощная океанская волна, и Гермиона не смогла удержать в себе дикий крик, на который, казалось, никогда не была способна. Рон ещё несколько раз с силой двинул бедрами и с глухим стоном повалился на неё, держась одной рукой за спинку дивана.

Она не успела вымолвить ни слова, как он вдруг поднялся и звякнул пряжкой:

— Прости, милая, встретимся дома. Кажется, меня снова Кроули вызывает.

Сухой хлопок трансгрессии в такой ситуации раньше заставил бы Гермиону задохнуться от возмущения, но сейчас расслабленное тело просило покоя и ещё глоточек шампанского.

Когда она вернулась домой, пошатываясь на подгибающихся ногах, Рон мирно спал в супружеской постели, подсунув под щеку кулак. Гермиона благодарно улыбнулась и прикорнула рядом.

Позавтракав утром, они об руку вышли на крыльцо, чтобы трансгрессировать ко входу в Министерство. Гермиона нежно улыбалась мужу, поглаживая его запястье кончиками пальцев.

— Милая... Ты такая красивая сегодня, — заметил Рон. — Может, поужинаем вместе?

— О! — она опустила глаза, думая о повторении вчерашнего вечера.

«Если так пойдёт и дальше, он сведёт меня с ума!»

— Знаешь, позавчера Кроули меня совсем вымотал с этим дракловым браслетом... мы его в Дублине у Уилкиса конфисковали. Браслет этот как-то странно действует, притягивает... и никаких следов заклятий!.. Думаю, я заслужил пару внеочередных выходных. Представляешь, браслет золотой — змеюка свернулась. А на нём, главное, что-то вроде «Carpenostra!»... О, Мерлин, Кроули запретил рассказывать! Милая, я этого тебе не говорил!

Гермиона засмеялась и поцеловала его в щёку. Рон был очень милым, когда хотел. Особенно в такое прекрасное весеннее утро, рыжий и лучистый, со своими веснушками и обезоруживающей улыбкой.

— Тогда сегодня в шесть? Я пришлю тебе записку. Ты прямо вся светишься, давно я тебя такой не видел!

Лорда Флеминга не было на месте, поэтому Гермиона, поправив свой строгий костюм, принялась, как обычно, сортировать корреспонденцию. Она почти закончила и уже взмахнула палочкой, чтобы отправить на рассмотрение отредактированные поправки к закону о легализации маггловских достижений, как вдруг дверь кабинета распахнулась и бахнула о стену.

Гермиона подпрыгнула и вцепилась в палочку.

— Доброе утро, сэр!

— Миссис Уизли! Доброе ли это утро? Определённо, нет, мэм! Определённо, нет!

Лорд Флеминг был чем-то крайне раздосадован: мантия помята, лысина взмокла, дряблые щёки дрожат в негодовании. Он отдёрнул шторы, но, увидев ливень за волшебным окном, задёрнул обратно и принялся промакивать лысину белым платком.

— Этот молокосос Пэриш наложил вето на наш билль о великанах!

Ведьма разочарованно застонала. Данный законопроект был их козырем против партии «зелёных» во главе с Эдвардом-шило-в-заднице-Пэришем. Смысл же его содержался в том, чтобы с дружественно настроенными великанами заключать договор о поставках им пищи (да здравствует заклинание Энгоргио!) в обмен на защиту населения от опасных магических тварей. Пэриш беспрестанно твердил, что так нарушается экологический баланс: «Одних мантикор осталось пять тысяч! Последнего василиска безжалостно уничтожил Поттер! Это самоуправство!» Когда ему предлагали самому вскармливать злосчастных мантикор и высиживать гарпий, он мгновенно переходил на французский, и из его словесного потока можно вычленить было только: «право вето!» и «имею право!»

«Вот он и поимел своё право...» — досадовала Гермиона.

Ситуация усугублялась ещё и тем, что многие великаны подались ближе к волшебникам, а сотрудничать с ними маги боялись. Очередная громадная семья была замечена в лесу Дербишира, и многим магглам пришлось менять воспоминания.

Бормотание лорда оторвало ведьму от тревожных мыслей.

— Говорил же мне Люциус триста раз... — мистер Флеминг ожесточенно рыскал по карманам, — а я-то, старый дурак... вот что, миссис Уизли... Гермиона... Достаточно этот прохвост вставлял нам палки в колёса. Я выведу его на чистую воду. Вот, держите!

Старый лорд протягивал на ладони монетку, обычный сикль.

— Сейчас у Люциуса весенний благотворительный бал. Туда и Пэриш собирался. Вы к нему подойдите да и суньте этот сикль в карман. Непростая это монетка! Я её потом манящими чарами приманю и поглядим, правда ли, что Пэриш подпольные бои с этими тварями устраивает...

Гермиона, раскрыв глаза, уставилась на начальника. Чего ещё она не знает такого, что известно всеведущему Малфою?

— Вы только погодите... Нельзя вам в этом костюме на бал... и портал возьмите, вот.

Мистер Флеминг обвёл палочкой шерстяной терракотовый костюм помощниы, и — вуаля! — плотная ткань превратилась в закрытое коктейльное платье.

— С причёской, извините, помочь не могу — сами видите, что у меня на голове...

Большой зал отремонтированного Малфой-мэнора впечатлял высокими потолками с нестерпимо-синим небом. Изящные золотистые колонны, увитые гирляндами благоухающих весенних цветов, взмывали вверх. На столиках с закусками жемчужинами белели первые ландыши. Отовсюду слышался смех, сдержанный шёпот. Гермиона узнала и одутловатую физиономию министра Беррингтона, и спикера Милтона.

С Пэришем ведьма разобралась быстро, больше боялась. Сделала вид, что споткнулась и налетела на него. Долговязый пэр, как и всегда, разразился бранью, которую пару лет назад можно было ожидать от Малфоя... любого.

— Миссис Уизли! Кто бы сомневался! Слон в посудной лавке — и тот бы проявил большее изящество. Но вы, вы...

Гермиона тихо извинилась, отошла и взяла с подноса бокал шампанского, улыбаясь про себя. Дело было сделано. Можно и отметить.

Она разглядывала многочисленных гостей, выискивая знакомых, и предвкушала, как развернёт записку от Рона, а потом...

— Весьма ловко, миссис Уизли. Я впечатлён.

Гермиона вздрогнула. Рядом чёрной башней возвышался хозяин мэнора, задумчиво постукивая по тонкой ножке бокала. Имбирная свежесть тянулась от его кожи — так близко он стоял.

Гермиона поняла, что молчать будет невежливо.

— Прекрасный бал, мистер Малфой.

— Я смотрю, старый бассет Флеминг последовал моему совету... Возможно, он не зря взял вас в помощницы.

Она открыла было рот, чтобы, как обычно, защитить наставника, но Малфой вдруг склонился к её уху и прошептал:

— Скажи, что хочешь меня... Скажи, что хочешь, чтобы я имел тебя...

Гермиона похолодела, узнав интонации. Ошибки быть не могло: это с ним она была в «Лампе Аладдина». С ним, а не с Роном. Огромных усилий ей стоило удержаться на ногах и не осесть на блестящий паркет. Но пальцы всё-таки дрогнули, бокал с шампанским выскользнул и грохнул, брызнув осколками и вином.

Взгляды гостей сразу же обратились к ней.

— Миссис Уизли, вам плохо?

Это, кажется, Чесс Айронс с пятого этажа, Отдел регулирования популяций животных.

— Миссис Уизли, что с вами? Вы так побледнели...

А это Бонни Криббл, толстушка такая кудрявая, она ещё...

— Всё в порядке, господа, — раздался над ухом невозмутимый и такой ненавистный голос. — Миссис Уизли и мой друг, лорд Флеминг, напряжённо работают последнее время. Я провожу её и вызову целителя...

Цепкие пальцы Малфоя ухватили за плечо, рука отечески приобняла, создавая видимость заботы. До выхода из зала он её еще вёл, как и подобает джентльмену, а едва ступив на каменную террасу, потащил, совершенно не церемонясь. Майское солнце ослепило так, что ведьма зажмурилась.

Где-то в глубине сознания хотелось возмутиться, заорать, но из горла вырвался только шёпот:

— Что... что вам от меня надо... Куда... тащите...

Она нашарила палочку дрожащими пальцами, но рука тут же была завёрнута Малфоем за спину. Гермиона ахнула от боли и выронила единственное оружие.

Вынув из трости свою палочку, мужчина небрежно бросил и отталкивающее, и заглушающее.

— Да что вам нужно, Малфой?! — зло закричала Гермиона, чувствуя слёзы на губах. — Зачем вы это сделали?

Люциус театрально вздохнул и оперся на мраморную колонну, увитую плющом.

— Вам мало было Азкабана, да? — прошипела ведьма. — Я засажу вас в самую маленькую, самую грязную, самую мерзкую...

— Браслет, — оборвал Малфой. — Акцио, палочка Гермионы!

Убрав её палочку в карман брюк, он неторопливо вынул вишнёвую трубку, набил её табаком из серебряной табакерки и с наслаждением закурил. Гермиона прищурилась: он как будто долго ждал этого момента.

— Браслет, миссис Уизли. — По террасе поплыл сладковатый аромат дорогого «Кэвендиша». — Это ответ на ваш первый вопрос. Несколько дней назад ваш муж отнял некий золотой браслет у...

— У Уилкиса! — выкрикнула Гермиона. — Бывшего Пожирателя, а значит, и вашего дружка!

Люциус важно выпустил несколько колечек дыма подряд и лишь затем кивнул.

— И вы принесёте мне этот браслет, миссис Уизли. И никакая маленькая грязная камера в Азкабане мне не грозит, ибо...

— Это мы ещё посмотрим! — усмехнулась Гермиона. — Я предоставлю им свои воспоминания!

— А я — свои, — ухмыльнулся Малфой, — поверьте, Гермиона, вы весьма впечатлите присяжных снобов: голая, стонущая подо мной от удовольствия...

— Хватит! Вы обманули меня... Мне поверят... Я называла вас Роном...

— Святая наивность! Подумайте о том, какое впечатление может оказать на присяжных тот факт, что вы даже в постели не узнали собственного мужа. Я позабочусь о том, чтобы это дело попало в газеты. Только вообразите заголовки: «Героиня войны бросается на первого встречного...»

— Прекратите... вы — чудовище.

Волшебница бессильно оперлась на широкие перила и закрыла лицо ладонями, признавая своё поражение. Она чувствовала себя грязной, предательницей... падшей женщиной.

Они долго молчали. Люциус дымил, выпуская то череп со змеёй, то длиннохвостого павлина. Гермиона лихорадочно искала выход из ситуации, сдавив виски тонкими пальцами. В голову мало того, что ничего не шло, так ещё и внизу, в цветущем боярышнике, оглушительно голосила какая-то птаха. Гермиона мысленно свернула ей шею, втайне надеясь, что это тот самый белый павлин, и повернулась к своему собеседнику.

— А если я не принесу вам этот браслет, что тогда?

Люциус пожал плечами и принялся методично выбивать трубку.

— Всё просто, миссис Уизли. Фиал с моими воспоминаниями окажется у вашего мужа. И уж я позабочусь о том, чтобы он всё рассмотрел. Каждое мгновение вашего падения.

«Рон меня никогда не простит. Что же я наделала...»

— Всё предельно просто, миссис Уизли. Вы отдаёте мне браслет, я вам воспоминание. Все счастливы, довольны и пляшут ирландский шан-нос.

Гермиона хмыкнула.

— И как вы себе это представляете? Браслет уже наверняка в Отделе тайн. После того разгрома там столько охранных заклятий, что и Мерлин нос не просунет!

— О, миссис Уизли... — за эту усмешку Гермионе захотелось его придушить, — всё ещё проще, чем вы думаете. Сейчас браслет в вашей квартире. Ибо муж ваш из-за долгой работы с этой реликвией перестал ей сопротивляться. Я всегда говорил, в аврорате работают одни кре...

— Рону что-то угрожает? Что это за браслет такой?

Малфой поморщился, стряхивая пылинку с сюртука.

— Если вы поторопитесь, ничего ему угрожать не будет. Элли!

Рядом возникла старенькая домовуха в вытертом балахоне.

— Да, хозяин.

— Трансгрессируешь миссис Уизли домой, усыпишь её мужа и вместе с ней назад.

— Верните палочку, — холодно бросила Гермиона.

— Она будет залогом того, что вы действительно вернётесь, — Малфой вынул фиал из внутреннего кармана, — а вот и воспоминания.

Она обречённо посмотрела на домовуху и протянула ей руку.

В голове крутились две мысли: «Бедный Рон» и «Я убью Кроули».

Элли щёлкнула пальцами, и они очутились в прихожей на Хэмптон-роуд, прямо под магическими часами. Тут же раздался мелодичный звон:

— Четыре часа-а-а!

Вдалеке от Малфоя будто спало какое-то мучительное наваждение, и она обрела, наконец, способность мыслить нормально.

«Да он ведь всегда ненавидел меня, что же сподвигло его прикасаться ко мне? Целовать? Так целовать? И всё... остальное... Всё как-то странно! Но это был точно он, только его губы могут так... когда изгибаются в усмешке... я сегодня рассмотрела... очень близко...»

Хватит, Гермиона, хватит! Остановись!

Боже, они стояли в тепле майского солнца там, на террасе, как... муж и жена. Он курил так по-домашнему, а она...

«Да какого чёрта, Гермиона?! О чём ты только думаешь? Разве можно забыть его равнодушный взгляд, когда Беллатриса Лестрейндж, его свояченица, пытала тебя на полу же гостиной Малфрой-мэнора?»

Они с домовухой переглянулись и прокрались ко входу в единственную комнату. Гермиона приоткрыла дверь, и сообщницы заглянули внутрь.

Сердце затрепетало, когда она увидела, как Рон пытается заколдовать расставленные на столе свечи так, чтобы те красиво парили в танце.

«Хитрое заклинание, не всегда оно ему удавалось...».

Из кухоньки плыл запах... муж что-то пёк в их маленьком духовом шкафу.

Волшебница поймала себя на том, что думает о муже с нежностью. И желанием заботиться.

И тут Элли щёлкнула пальцами. Рон кулём осел на пол, увлекая за собой часть свечей.

— Что ты наделала?! — почему-то прошептала Гермиона.

Она чувствовала себя преступницей. В это мгновение она сильно жалела, что когда-то создала Г.А.В.Н.Э.

— Мисси не бояться, — проскрипела Элли, — молодой волшебник просто спит. Надо торопиться, мисси. Браслет у него в кармане, в штанах.

Гермиона сглотнула.

«Эта дрянь ведь как-то вредит ему, верно?» — убеждала она себя, обыскивая собственного мужа.

«Рон, прости...»

Нащупав что-то металлическое, она, осторожно придерживая платком, вытащила золотой браслет — широкий — в виде змеи, обвившейся по кругу пять раз.

«Слизеринцы... Всё-то у них змеиное...»

Гермионе вдруг пришло в голову, что Малфой поставит под удар и себя, афишируя свои воспоминания. Но зачем ему это? Блеф?

Додумать она не успела.

Из камина вдруг показалась взъерошенная голова Гарри, и мужчина недоумённо покосился на домовуху:

— Гермиона! Тут такое случилось... Привет. А кто это?

А потом увидел браслет в её руках.

— Гермиона?.. Что...

Гермиона выронила платок, отчаянно схватила браслет голыми пальцами — и тут же золотые кольца крепко обвились вокруг её запястья.

— О, нет!

Гермиона безуспешно дёргала украшение, пытаясь снять.

И в тот же миг Элли взяла её за руку и громко щёлкнула пальцами.

Они очутились в малой гостиной у хорошо растопленного камина, чадящего свежей смолой. Гости давно разлетелись, и в полумраке раздавался уютный треск поленьев. За окнами наливались густой синевой сумерки, на длинном обеденном столе мерцали свечи в тяжёлых канделябрах.

— Где твой хозяин? — устало спросила Гермиона. — Мне нужно снять эту штуку и забрать...

— Сейчас, — Элли испарилась, и волшебница опустилась в одно из кресел.

Она мечтала, чтобы всё это поскорее закончилось, очень хотелось вернуться домой, поужинать, наконец, и лечь спать.

Домовуха так резко появилась перед ней, что Гермиона подскочила.

— Хозяин просил вас принять ванну и отужинать с ним.

От ярости женщина потеряла дар речи.

— Хозяин сказал, у него к вам важный разговор. Про мистер Флеминг.

Гермиона разом проснулась и протерла глаза.

— Так пусть говорит сейчас, раз это так важно! Помыться я могу и дома.

Элли тут же упала и принялась колотиться головой о каменный пол.

— Хозяин велел наказать себя, если мисси не согласится! Элли плохая! Плохая! Плохая!

Волшебница, кляня про себя на чём свет стоит Малфоев, эльфов и Г.А.В.Н.Э., сердито осведомилась:

— Где ванная?

Приходилось с неохотой признавать, что ванна действительно была нужна, в тёплом трансфигурированном платье Гермиона вся взмокла от бесконечных перемещений. И помощь Элли, безусловно, пригодилась, волшебница не смогла бы сама так быстро заплести волосы в хитрую причёску и подогнать по размеру простое серое платье с кремовой вставкой. Наряд с чужого плеча коробил, как и всё в мэноре, но есть хотелось просто ужасно, да и разговор о мистере Флеминге она ожидала с нетерпением.

Малфой-старший ожидал её во главе стола в малой гостиной. Поднявшись, он отодвинул ей стул с высокой спинкой рядом с собой и наполнил бокал.

— Это ольстерское шерри. Его пьют с рыбой или курицей. Попробуйте, сегодня Элли запекла чудесных заглотов в сливочном соусе.

— Мистер Малфой... — Гермиона пыталась держать себя в руках, но этот его невозмутимый тон раздражал, — вы обещали мне воспоминания в обмен на браслет, помните?

Он поднял на неё глаза, и она невольно замолчала. Холодный взгляд был так суров и обвиняющ, словно ведьма осквернила Стоунхендж или, хуже того, могилу Дамблдора.

— Всё после ужина, миссис Уизли.

Поняв, что большего пока не добиться, Гермиона принялась за потрясающе вкусную рыбу и красное сладковатое шерри. Силы мгновенно вернулись, но от крепленого вина с непривычки совершенно закружилась голова.

В отблесках свечей она с восхищением заметила, что стены обиты волшебными шелковыми обоями: на них загорались и гасли звёзды, медленно плыли галактики и чёрные дыры.

Люциус сквозь ресницы наблюдал, как натянулась ткань на её груди, когда волшебница откинулась на спинку стула. Сквозь кремовую вставку обозначились соски, и мужчина с трудом отогнал видение, как на молочной коже блестят прозрачные капли.

— Так что насчёт браслета, мистер Малфой? Я не могу его снять. Верните палочку и воспо...

— И не сможете. Где ваш хвалёный ум? Вы ещё не прочли надпись?

—Carpenostra... Это латынь, «хватай своё»?

— ... и не отдавай никому.

— Что всё это значит?

— Этот браслет — мой. Достояние семьи. Наследие мятежного Слизерина. И всё, что он притянет — тоже моё.

— Мерлин с вами, я вам не домовый эльф... Отдайте палочку! И воспоминание.

Люциус поднял глаза, серые, как мрачное лондонское небо. Узкие губы изогнулись в усмешке:

— Зачем?..

Гермиона нахмурилась и принюхалась. От Малфоя пахло чем-то ещё, кроме шерри, чем-то горьким и сладким одновременно. Кажется, похоже на коньяк, но она не была уверена точно.

— Да вы пьяны!.. Как вульгарно. Где моя палочка?

— Имей же сострадание, женщина! У меня на то есть причины. Лорд Флеминг мёртв.

— Что?.. Как? Когда он умер?

Гермиона прикрыла рот ладошками и ссутулилась от ужаса.

— Сегодня тело нашли во Флеминг-холле. Я уже видел аврорский отчёт. От него одна мумия осталась... Иссушающее проклятье. Египетское.

— Кто... убил его?

— А у кого был мотив?

— Пэриш?

— У него алиби. Был здесь, на балу, потом его видели в «Фейной пыли». Но и кретину ясно, что за этим стоит он.

Гермиона застонала, обхватив голову руками.

«Этого не должно было случиться. Я должна была отказаться от затеи с монетой...»

— Это вы... Это вы во всём виноваты! Я всегда говорила лорду Флемингу, что нужно сражаться с противником честно... А вы подали ему эту идею со шпионской монетой... Теперь он мёртв.

— Придержи-ка язык, грязнокровка! Он был моим единственным другом. И я посажу Пэриша, чего бы мне это не стоило.

— В конце концов, Малфой, с меня хватит ваших игр! Если вы немедленно не отдадите палочку и фиал, я пойду прямо в аврорат. Помните, мой муж — аврор и... это уголовно наказуемо!

Люциус рассвирепел. Да как смеет она угрожать ему тюрьмой?! В то время, как он не мог наколдовать и простой Люмос, она кричала «Агуаменти!» и поливала из палочки свою рыжую подружку. Она хохотала, она плескалась в воде и радовалась жизни, а он стонал во сне от мучительных кошмаров.

Гермиона ойкнула, когда он в одно мгновение оказался рядом и схватил её за косу:

— Не смей угрожать мне тем, чего не знаешь!

Малфой вдруг потянул за волосы, заставляя запрокинуть голову, и припал губами к открывшейся белой шее.

Гермиона забилась, пытаясь его оттолкнуть, но рука ей подчинялась только одна, а вторая, закованная в браслет, смирно лежала на столешнице. Люциус положил ладонь ей на грудь, легонько массируя пальцами.

— Отстаньте от меня... Это грязно... непристойно!

— Я бы не назвал пристойной женщину, которая имеет наглость оголяться у всех на виду.

— Что вы несёте?! Я бы никогда...

— Оттери-Сент-Кэчпоул, — перебил Люциус. — Лето девяносто девятого.

Гермиона вспыхнула:

— Вы подглядывали!

— А вы особо и не таились.

— Пустите! Старый извращенец...

Глаза Малфоя сверкнули, и с глубины их поднялось нечто мрачное и злое.

Он повалил её на обеденный стол, сметая на пол тарелки и бокалы. Ведьма вскрикнула, когда лиф платья затрещал по швам и жадные пальцы обхватили обнажённую грудь. Рука ей не подчинялась, и Гермиона принялась лягаться. Малфой тут же оседлал её бёдра и разорвал платье до подола. Теперь он не смог бы остановиться, даже если бы и хотел.

Услышав, как звякнула пряжка расстёгнутого ремня, Гермиона забилась, ощупывая свободной рукой стол в попытке найти оружие. Она опрокинула початую бутылку, и шерри выплеснулось на неё.

Люциус не замедлил это оценить, тесно прижавшись к юному телу. Вкус её кожи смешивался со сладким вином, и это было восхитительно. Язык мужчины прошёлся от ключиц до живота и принялся за соски.

Гермиона боролась, сколько могла, но она слишком устала. Без палочки против взрослого мужчины не было никаких шансов. Золотая змея крепко прижимала тонкое запястье к дубовому столу. Шерри дурманило разум, низ живота, куда упирался член Малфоя, предательски ныл.

— Я вас ненави...

Люциус пальцами сдавил её щёки, заставляя приоткрыть рот, и протолкнул одеревеневший член, судорожно вздохнув.

— Мерлин свидетель, сколько же я об этом мечтал...

Гермиона беспомощно мычала без возможности кричать. Приходилось открывать рот шире, чтобы не задохнуться. Такое с ней происходило впервые, ни о чём подобном они с Роном ещё даже не заговаривали. Малфой входил глубокими медленными толчками, сдавливая её левую грудь и тяжело дыша от удовольствия. Гермиона с ужасом начала понимать, что внизу живота разгорается знакомое тепло. И становится всё горячее. Ей нравилось то, что он с ней делал! Ещё... Да...

Она не удержала в себе стон, и Люциус подхватил её за затылок. Толкаясь в самое горло, он задрожал и со вскриком кончил.

Гермиона закашлялась, глотая сперму. Малфой затуманенным взглядом отыскал бутылку с остатками вина и галантно протянул ей. Ведьма отпила и прикрыла глаза. Сил встать уже не было.

— Элли, — хрипло позвал Люциус. — В восточное крыло её. В зелёную спальню.

Засыпая, Гермиона вспоминала Оттери-Сент-Кэчпоул.

Это же было так давно! Господи, они всего лишь купались. То лето выдалось слишком жарким, и они с Джинни повадились ходить на Оттери. Иногда к ним присоединялись Гарри и Рон — вот это было весело — прыгать с их широких плеч!

Когда приходили вдвоём, девушки, не желая возиться с купальниками, скидывали лёгкие хлопковые сарафаны на песчаном берегу и с оглушительным визгом ныряли в зелёную воду. Гермиона прекрасно помнила, что сама ставила отталкивающее и заглушающее заклинания, проблемы не нужны никому. Но если Малфой видел их с Джинни... значит, он и сам оказался в зачарованном кругу и, выходит, уже был достаточно близко, когда они подошли к речке. Но где? Сидел в кустах? Шпионил? И что он забыл рядом с домом Уизли?

В один из июльских дней тысяча девятьсот девяносто девятого Люциус лежал в густой траве на берегу сонной Оттери и жевал тонкий стебелёк пырея. Он уже искупался, но надевать белую рубашку в такую жару всё не решался. Хотелось закурить любимый «Кэвендиш», но уж больно пряно пахло полевыми цветами, а по груди к левому соску ползла божья коровка. Сквозь заросли можжевельника отлично просматривался противоположный берег — пологий и песчаный.

Давно ему не было так хорошо и спокойно. Весь этот ад начался почти год назад, когда Поттер убил Тёмного Лорда.

Люциус помнил заседание в Визенгамоте. И ледяные подлокотники железного кресла. И ожившие тяжёлые цепи, моментально сковавшие руки. И презрительные взгляды присяжных, тех самых, которые недавно раболепно заискивали перед ним.

Он ведь предлагал им деньги. Много денег. В конце концов, не всё состояние Малфоев хранилось в Гринготтсе. Существовали укромные сейфы с закладными, заколдованным золотом и редкими книгами, за которые не один волшебник продал бы душу. Но они не взяли ни сикля. Ни единого драклова сикля.

Люциус просил передумать, но судья и присяжные были непреклонны. Среди них он узнал и Бруствера, и Беррингтона, и Милтона, и Финчли. Они лишили его магии на три года. Три долгих года. И кто знает, спятил бы Люциус или нет, если бы не Драко. И ещё кое-кто.

В первый год было особенно паршиво. Ибо часть его пришлась на Азкабан. Люциус помнил влажность, что сеялась с моря мокрым туманом и впитывалась в шерстяную робу. По утрам всегда скручивал мерзкий кашель, и на языке оставался вкус соли и йода. Вкус Азкабана.

Люциус помнил жестокий холод. Помнил, как отжимался на грязном полу тесной камеры, чтобы хоть немного согреться. И бессильно падал на узкую лежанку из свалявшейся овчины.

Маг помнил вечную мглу. Чёрно-серые сумерки, которые забивали глаза, нос и глотку, словно клочья пыли. Ни единого луча солнца, будто весь мир выцвел и погас, оставив глухое отчаяние.

Через какое-то время пришли Нарцисса и Драко.

Жена хмуро молчала, сын что-то спрашивал, Люциус машинально отвечал. Позже он долго сомневался, не приснился ли ему этот визит. В ушах звенели слова Драко: «Папа, к тебе не пускают», «Что у тебя есть на Бутби?»

После их посещения снова вернулась беспросветная мгла, которой, казалось, нет конца. А потом явились стражники и вывели на свет. Малфой ничего не видел от слёз, застилавших глаза. Солнце будто пыталось выжечь их.

Нарцисса и Драко отвезли его домой, в мэнор. Оказалось, сын воспользовался выданным Люциусом в камере компроматом с умом. Бутби был одним из судей, и после того, как его прижали, быстро вернул дело на пересмотр и скостил срок пребывания осуждённого до полугода.

Малфой даже в мэноре ещё долго вскакивал по ночам, шепча в темноту: «Да, сэр... Люциус Малфой, тысяча девятьсот семьдесят шестой, номер семь-пять-ноль... руна хагалаз и тейваз. Преступления против волшебников... Магглов...»

Люциус по привычке вставал, по привычке надевал рубашку и галстук, без аппетита жевал овсянку. Гулял по весеннему парку, отпинывая с тропинки сухие ветки и шишки. Обедал, читал «Ежедневный пророк», не понимая в нём ни единого слова. Он иногда забывал бриться и расчёсывать волосы, но никому до этого не было дела: Драко уехал в Лондонскую академию целителей, а Нарцисса... Она не заговаривала с ним с того дня, как они втроём трансгрессировали домой из полуразрушенного Хогвартса, вымотанные, измученные, напуганные. Лишь однажды она, видимо, набравшись храбрости, сказала: «Вот где все твои идеалы, Люциус. Ты теперь прямо маггл... верно?»

Люциус в тот день впервые за полгода вгляделся в своё небритое отражение и разбил зеркало вдребезги. Красные от бессонницы глаза, всклокоченные волосы, сгорбившиеся плечи — это действительно был какой-то мерзкий маггл, и быть им волшебник никак не желал. В тот же вечер он собственноручно натёр всё тело до красноты мочалкой и тщательно выбрился. Мелкие порезы даже радовали — так он чувствовал себя живым.

Жена стала подолгу где-то пропадать и ждать сов с записками. Ещё бы, им-то с Драко колдовать не запрещалось. Люциус поначалу думал, что Нарси утешилась в объятьях какого-нибудь юнца, но через полгода вернулся сын и рассказал, что она бывает у Андромеды, своей сестрицы, нянчится с маленьким сыном оборотня. Всё выходило так, что кругом все были добрыми святыми, а он, Люциус — проклятый Мордред Исчадие Зла, задери его пикси!

Люциус снова впал в мучительную тоску, и только в зеркале отражался теперь былой могущественный волшебник — гладко выбритый и опрятный. Он слышал, будто маггловские игрушки не живые, а просто кусок дерева или металла, ведь в них нет ни капли волшебства. И он ощущал себя именно такой игрушкой, мёртвой и жалкой, из которой выкачали всю магию. Без планов захвата маггловского мира появилось катастрофически много времени, и Люциус потратил его на то, чтобы обойти весь мэнор с инспекцией. Затем он вызвал всех эльфов и отчитал их за пренебрежительное отношение к хозяйскому добру.

— Куда вы только смотрели?! — негодовал он. — Крыша в восточном крыле прохудилась, водостоки проржавели и забились листьями, в библиотеке «Кодекс Малфоев» не сыщешь! А трубы! Когда вы чистили трубы?!

А потом, когда домовики перестали биться о каменный пол, он объявил всеобщую мобилизацию и ремонт. Маг заставил сменить все мрачные и тёмные обои на светлые, зачаровать потолки под звёздное небо и всегда поддерживать магический огонь в каминах, чтобы ничто и никогда не напоминало больше об Азкабане.

Так прошло ещё полгода.

Драко иногда устраивал вечеринки в малом зале, приезжали Забини, Паркинсон и какие-то девицы из академии. Отмечали «экватор» или что-то в этом роде. Люциус слушал чужой смех, сцепив зубы, будто над ним насмехались. Он теперь изгой. Калека. Кому он нужен без магии? Нарцисса окончательно перебралась к сестре и прилетала только в каникулы Драко. Люциус сидел дома, как сыч, в компании эльфов, которых он когда-то презирал. Теперь же он уважал их за совместный труд, каждый уголок отремонтированного мэнора радовал глаз.

Люциус часто задумывался, отчего ему не пишут старые друзья. Ведь на почту запрет министерские чинуши не накладывали. По рассказам Драко, все бывшие пожиратели как жили, так и живут, сидят по домам, растят внуков, отправляют друг другу сов. Малфой с горечью осознал, что друзей у него никогда не было, одни слуги. Он был так зол, что хотел трансгрессировать куда угодно, лишь бы подальше от мэнора. Камин был для него заперт, трансгрессия невозможна. Волшебник метался внутри особняка, задыхаясь от бессилия. Он остервенело крутился на месте — р-р-раз! Раз! Раз!

И тут на помощь пришёл Драко. Его летняя стажировка в Мунго пришлась на яростный припадок отца. Парень выбежал в малую гостиную и схватил Люциуса в охапку. Пришлось держать до тех пор, пока он не обмяк и не перестал вырываться.

— Отец, послушай... — он улыбнулся, и Люциус поразился, каким красивым сына делает улыбка. — Они запретили всё, но они забыли про мётлы. Ты можешь летать. Ты свободен. Акцио метла!

Малфой-старший не летал лет десять — брезговал, и первый взлёт пошёл вверх, а потом резко вниз — штопором. Но маг не сдавался. Синяки и ссадины — ничто по сравнению со свободой гордого полёта.

После двадцать первого круга над лужайкой парка Люциус крепко обнял Драко:

— Спасибо, сын.

И будто знаком свыше следующим утром в окно постучалась сова с письмом. К нему, к Люциусу! Писал старый друг Абраксаса, лорд Флеминг. Он сообщал, что будет рад видеть во Флеминг-холле мистера Люциуса Малфоя, молодого человека исключительного ума и удивительной судьбы.

Волшебнику стало неловко оттого, что он совершенно забыл старика Флеминга, а ведь тот ещё качал его в детстве на колене и предрекал прекрасную карьеру.

Позавтракав тостами и чаем, Люциус прихватил корзинку с дорогим коньяком и бодро позвал:

— Акцио, метла!

Малфой провёл чудесную неделю в гостях у Флеминга. Они охотились, рыбачили, играли в крокет, по вечерам много спорили о политике у камина с бокалом шерри. Лорд и пэр палаты Министерства вдохнул в Люциуса интерес к жизни и интригам, мужчина чувствовал, что больше не одинок. Мистер Флеминг обещал замолвить словечко за друга перед комиссией для осуждённых. А пока они договорились держать друг с другом связь посредством почтовых сов и при случае прилетать в гости.

Люциус вылетел утром ещё затемно, но нестерпимая жара настигла его прямо над какой-то деревенькой с извилистой речкой. Рубашка промокла от пота, горячие капли стекали на спину, щекоча распалённую кожу, и мужчина решил окунуться.

Волшебник почти задремал после купания под стрёкот кузнечиков, но тут послышались голоса.

Люциус быстро перевернулся на живот и затаился среди зарослей. На берегу появились две девицы. Хихикая, они стащили невесомые платьица и с воплями бросились в прохладную воду. Одна из них казалась странно знакомой, хоть и было плохо видно из-за густой травы. Люциус с жадностью вглядывался, пытаясь запомнить каждую деталь.

Когда нимфа выскакивала, капли воды жемчужинами стекали по обнажённому телу, и волшебник понял, что во рту у него внезапно пересохло. И лучше всего будет утолить жажду как раз этими каплями... языком... ртом...

Нимфа вынырнула снова и замотала головой, отфыркиваясь и расплёскивая по плечам тяжёлые мокрые пряди. Сердце Люциуса пропустило несколько ударов — это была грязнокровка Грейнджер собственной персоной. Голая. Хохочущая. Недоступная.

И тут его ждал ещё один сюрприз: в брюках стало до боли тесно, член отвердел так, что прижался к животу. Лежать стало крайне неудобно.

Сказывалось длительное воздержание. Или что-то ещё?

Люциус автоматически отметил, что вторая — девчонка Уизли, но глаз от грязнокровки оторвать не мог.

Она хохотала так заманчиво... а круглые груди, спелые, как яблоки, так хорошо поместились бы в его ладонях.

Девицы плескались и брызгались, не собираясь домой. А Люциус с досадой понял, что с такой эрекцией на метле будет лететь весьма проблематично. Проклиная всех грязнокровок и одну, особенно наглую, в частности, он лёг на спину и обречённо вжикнул молнией на брюках. Представляя, будто Грейнджер водит тёплым языком по члену, а потом охватывает губами, маг принялся устранять временное неудобство.

Позже он ещё не раз прилетал на то же место: острое ощущение запретности манило неотвязно. Однажды ему повезло снова увидеть голую грязнокровку, и она даже была одна. И не подозревала, что только сила воли тёмного волшебника спасла её от жестокого насилия.

Той же осенью Люциус отправил Нарциссе бумаги на развод, отписав ей небольшой особняк в Лондоне и приличную ренту. Жена не возражала. Драко сжал губы и съехал на Тавингтон-стрит, ближе к матери. Через год он смирился и стал бывать в мэноре каждые выходные.

Грязнокровка же прочно поселилась в голове Малфоя. Время от времени он просыпался с каменным членом, потому что во сне слизывал прозрачную воду Оттери с её груди, а потом с упоением овладевал ею по несколько раз за ночь. Из-за этого приходилось посещать Лютный, и всегда мужчина повторял, что драклова Грейнджер своё получит.

Эти неожиданные заботы отвлекали от хандры так, что захотелось снова жить и мстить. И думать о чём-то, кроме злосчастной кудрявой девицы.

Люциус вложил приличную сумму в два медицинских проекта Драко с новыми зельями, это окончательно примирило его с сыном.

Сам Малфой-старший принялся изучать подборку «Ежедневного пророка» за два с половиной года затворничества и строить планы. Когда цепкий взгляд серых глаз наткнулся на объявление о поиске Уилкиса, на губах заиграла хищная улыбка. Этот подонок во время одного из визитов Тёмного Лорда в мэноре, пользуясь гостеприимством Люциуса, украл весьма важную реликвию. И ведь не признался даже под десятком Круцио! Если бы этот кретин знал: окажись браслет в руках Пожирателей, Поттер не победил бы никогда.