Царь нигилистов - 2

Это вторая часть цикла "Царь нигилистов".
Первую часть цикла . 
________________________________________________

Папá при встрече не обнял и сесть не предложил, так что диспозиция неприятно напоминала картину Николая Ге «Пётр I допрашивает царевича Алексея Петровича в Петергофе».

— Саша, мне сегодня телеграфировал наш посланник в Лондоне… — сказал папá.

Видимо, Сашино лицо отобразило некую гамму чувств.

— Соображаешь ты быстро, — заметил царь.

— У меня только одна ассоциация на Лондон: Герцен, — пожал плечами Саша. — Но, я не понимаю, причем тут я.

— Сегодня «Колокол» напечатал про тебя статью.

— Мою или про меня? — спросил Саша.

— Про тебя, — поморщился царь. — Еще не хватало, чтобы он твои статьи печатал!

— Хвалят или ругают? — деловито поинтересовался Саша.

— Это важно? «Колокол» про тебя напечатал! «Колокол»!

— Конечно, важно. Это же свободная пресса. Пишут то, что думают. Еще бы мне было неинтересно общественное мнение!

— За свободу вероисповедания — хвалят, за разрушение общины — ругают, — вздохнул царь.

— Интересно, а какие там аргументы? Странно, что такие разные люди, как дядя Костя и Александр Иванович придерживаются в этом вопросе одинаковых взглядов.

— Александр Иванович! — с сарказмом повторил папá.

И затянулся.

— Я ошибся в его имени и отчестве? — поинтересовался Саша.

— Нет! — буркнул царь. — Саша, ты «Колокол» читал?

— Пару номеров. Он мне показался довольно беззубым. Да и пишет Герцен сложно. Все-таки демократ должен быть ближе к народу. А я не все его отсылки понимаю и пасхалки разгадываю. Иногда хочется в энциклопедию залезть. Не хватает какой-то специфической эрудиции.

— Пасхалки?

— Скрытые цитаты и зашифрованные послания. Как пасхальные яйца с секретом.

— Кто тебе дал «Колокол»?

— Папá, ну, вы же понимаете, что я не могу ответить на этот вопрос.

Царь выпустил сигарный дым в сторону подсвечника на столе. Облако проплыло в непосредственной близости от Саши. Свечи затрепетали.

— Да и смыл отвечать! — продолжил Саша. — Издание настолько популярное, что ткни в любого.

Государь посмотрел очень тяжело.

— Лет через десять мы Александра Ивановича… Герцена будем с этакой нежной тоской вспоминать, — заметил Саша. — Такой сдержанный, такой умеренный, такой воспитанный! Взрывчатку не варит, с пистолетом не бегает, к топору не зовет! Я его, конечно, мало читал, но ничего крамольного не нашел.

И правда, думал Саша, «Колокол» запрещать — это все равно, что «Эхо Москвы» закрывать. Было бы за что!

— Одна статья про тебя чего стоит! — возразил царь.

— Прочитаю, — пообещал Саша. — И составлю свое мнение. В любом случае за статью Герцена я не отвечаю.

— Ошибаешься! Это полный сборник твоих радикальных цитат.

— Ну, какой я радикал, папá! У меня очень умеренные взгляды. А этим идеям уже в обед сто лет. В буквальном смысле. Сейчас социализм в тренде. Действительно, очень опасная идеология.

— Это я уже слышал, — сказал царь. — Знаешь, как статья называется? «Сен-Жюст при дворе императора Александра Николаевича: тронная речь».

— «Тронная речь» полностью на совести Герцена. Я никакого повода не подавал подозревать меня в подобных амбициях. И Никса никогда не высказывал мне никаких претензий.

— Никса еще не читал, — заметил царь.

— Пусть читает. Не думаю, что он найдет для себя что-то новое.

— В статье тебя сравнивают с Петром Первым.

— Это комплимент в их системе координат?

— Конечно. Почему это может не быть комплиментом?

— Массовые казни, преследования старообрядцев и поверхностная вестернизация с обрезанием кафтанов и бритьем бород.

— Раскольники сами себя сжигали.

— Не думаю, что без повода. Они до сих пор ущемлены в правах?

— Раскольники, Саша, вообще не признают русского царя. И в церквях своих не поминают. Для них Российская империя — «Царство антихриста».

— Я изучу вопрос. Но думаю, что как только у них появятся права — живенько признают.

— Они во всех бунтах отметились: от Разина до Пугачева!

— Было бы удивительно, если бы дискриминируемая социальная группа не отметилась в бунтах.

— «Дискриминируемая социальная группа»! — хмыкнул царь. — Откуда ты только берешь такие фразы?

— Я непонятно выразился?

— Ущемляют их, да?

— Боюсь, что да.

— Угу! — усмехнулся папá. — У них митрополия в Австрии! Белая Криница.

— Иностранные агенты? — поинтересовался Саша. — Как только им дадут права — живо в Воронеж переедут. Что им по Австриям-то шляться?

— Им Иосиф Второй дал освобождение от налогов на двадцать лет, от военной службы — на пятьдесят, и свободу вероисповедания.

— Вот именно, — заметил Саша. — Иосиф Второй до сих пор правит?

— Саша, учи историю. Иосиф Второй правил в конце пошлого века.

— О! Значит, у них все льготы кончились. Можно обратно сманить.

— Зачем нам нужны эти сектанты?

— Экономически активная социальная группа. Не пьют, не курят. Верующие. Будут работать, богатеть и налоги платить.

— Может ты и жидам собираешься права дать?

— А у нас до сих пор черта оседлости?

— Да, хотя не столь жестко.

— А зачем она вообще нужна?

— Если их пустить в столицы, они все захватят.

— Папá, почему вы такого низкого мнения о русском народе? Почему вы считаете, что он полностью проиграет мелкому этносу в один процент населения?

— Побольше, — заметил царь. — И они очень сплоченные.

— Молодцы! Есть, чему поучиться. А русским промышленникам пора привыкать работать в условиях жесткой конкуренции. Очень повышает качество продукции.

— А ты знаешь, что Герцена Ротшильд финансирует?

— Банкир?

— Иудей. Джеймс Ротшильд. Барон так называемый. Младший брат Натана Ротшильда. Герцен хранит в его банке все, что вывез из России.

— Учитывая черту оседлости, я нисколько не удивлен. Именно поэтому капиталы Герцена лежат в банке Ротшильда, а не капиталы Ротшильда — в России. Именно потому, что здесь он человек третьего сорта, а там барон и пэр Англии.

— Саша, он во Франции живет, и пэром Англии никак быть не может.

— Возможно, я что-то путаю. Или это другой Ротшильд. Но нисколько не удивлюсь, если станет пэром.

— Тебе бы в парламенте с речами выступать.

— Не откажусь, жаль, что негде.

— Саша, пока я жив, здесь не будет ни свободы вероисповедания, ни конституции.

— Очень жаль. Свобода вероисповедания — единственное, что может спасти православие, а конституция — единственное, что может спасти монархию.

— Как это?

— Европа стремительно секуляризуется, лет через пятьдесят вера станет сугубо частным делом, мало кому интересным. И Россию это не минует. А значит, власть монарха утратит сакральность. Люди перестанут понимать, почему нельзя поднять руку на помазанника божия. Религии полезны, если они не агрессивны.

Но лучший способ убить веру — это ее навязать. Вера — это слишком внутри. Лучший способ сохранить ее — не придираться к мелочам. Хотите двумя пальцами креститься — да, пожалуйста! Хотите писать «Исус» вместо «Иисус» — да ради бога! Мы признаем старые обряды равноспасительными, а дониконианскую орфографию — допустимой.

Хотите чтить тору и соблюдать кашрут — никто не мешает. Хотите в православных храмах молиться на русском языке — ваше право. Апостолы тоже не по-церковнославянски молились.

— Даже так?

— Именно так. Потому что иначе желающие молится на понятном языке из православных храмов уйдут в протестантские секты.

— За отступничество может последовать наказание.

— Замечательно. Частью в Сибирь, частью в эмиграцию? А мы лишимся экономически активной, непьющей и верующей социальной группы. Вместе с их налогами.

— Деньги не пахнут?

— Эти гораздо меньше, чем доходы с кабаков.

Царь держал паузу. Докурил сигару, отвернулся к западному окну, медитируя на догорающий закат.

И тут Саша понял, что папá реально не знает, что делать. Он никогда с этим не сталкивался. Да, есть подданные и порадикальнее. Но с ними можно просто расстаться. Выгнать со службы, отправить в отставку, сослать, наконец.

А что ты будешь делать со своим несовершеннолетним сыном, который только что спас другого твоего несовершеннолетнего сына?

Если человек ищет выход, ему надо его предложить.

— Папá, — начал Саша. — Все, что я делаю, я делаю на благо России, российской монархии и нашей семьи. И неважно, чем это кажется. Я уверен в своей правоте. Но это не значит, что я не готов выслушивать аргументы. Готов и выслушаю. Я верю, что истина существует.

Что же касается «Колокола», то я считаю, что его нужно разрешить. В главном его издатель наш единомышленник. Остальное — мелкие разногласия. Запретить его все равно невозможно, он будет просачиваться в Россию, несмотря ни на что. Он запрещен, а его каждая собака читает!

Запретами мы только отвратим от нас людей, которые могли бы стать нашими соратниками. Знаете, что они думают? «Мы верные, мы лояльные, мы поддерживаем все добрые начинания власти, мы действуем строго в рамках закона, и зачем-то должны, рискуя своей честью и свободой, в клятых чемоданах с двойным дном тайно возить через границу совсем не революционное, а всего лишь прогрессистское и чуть-чуть критическое издание!» Или как там они его возят?

Царь усмехнулся.

— Надо чемоданы проверять, — заметил он.

Ну, что? Потеплело немного?

— Они думают: «Зачем наш государь делает столько лишних движений там, где лучше вообще ничего не делать? Зачем тратить столько ресурсов на борьбу с тем, что совершенно безвредно? Зачем нам нервы трепать из-за какого-то лондонского листка?»

— Саша, ты еще не читал статью в «лондонском листке».

— Когда он будет в Петербурге?

— Дня через три. Привезут на поезде. У меня тоже только тезисы от Бруннова.

Саша посмотрел вопросительно.

— Бруннов Филипп Иванович — наш посланник в Лондоне, — пояснил царь.

— Что ж, если Александр Иванович где-то погрешил против истины, подам на него в Королевский Суд Лондона. Надеюсь, Герцен признаёт его юрисдикцию.

— Посмотрим, — сказал папá.

— А свобода вероисповедания должна быть провозглашена! — заключил Саша.

— Убирайся! — бросил царь.

Саша вежливо поклонился.

И вышел из кабинета.

Результаты переговоров Саша оценил на троечку. Вроде бы и под замок не посадили, но и до объятий не дошло.

Третьего августа в Петергоф приехал студент Николай Васильевич Склифосовский.

Потенциальный репетитор действительно был полным тезкой генерала Николая Васильевича Зиновьева.

При всем сдержанном отношении образованного общества к дедушке, Николаев было просто запредельное количество.

Гогель попытался было протестовать, но рекомендация Елены Павловны решила дело.

К тому же Григорий Федорович всегда был рад сбагрить воспитанника на кого-нибудь еще.

Склифосовский произвел на Сашу несколько противоречивое впечатление. С одной стороны, студент смотрелся типичным нердом: мягкие черты лица, круглые очки и высокий лоб. С другой, был чрезвычайно аккуратен в одежде, имел черные волосы представителя южной нации, и дворянские манеры.

— Садитесь, Николай Васильевич, — сказал Саша.

И указал на стул по другою сторону стола с микроскопом.

— Уровень у меня нулевой, господин Склифосовский, я ничего не знаю и не умею, — продолжил Саша. — Так что со мной можно, как с младенцем. Мне нужно научиться готовить то, на что в эту штуку можно смотреть, делать срезы, окрашивать препараты. Или что с ними делают?

— Да, — улыбнулся Склифосовский. — Окрашивают.

— Больше всего меня интересуют микробы.

— Меня тоже, — заметил студент.

— У него увеличения хватит?

— Сейчас попробуем. Выглядит дорого. Микробов наблюдал еще Левенгук в семнадцатом веке. Ваше Императорского Высочество интересует история микроскопии?

— Конечно, меня все интересует.

— Левенгук — голландский ученый, изобретатель первого микроскопа, он пятьдесят лет совершенствовал свое изобретение, зарисовывал все, что видел, и посылал письма с рисунками в Лондонское королевское общество. Описал не только микробов, но и дрожжи, строение глаз насекомых, частицы верхнего слоя кожи и даже эритроциты. Ваше Высочество, вы знаете, что такое «эритроциты»?

— Приблизительно, — улыбнулся Саша. — Но очень хорошая идея на кровь посмотреть.

— Не знал, что великих князей учат анатомии, — заметил Склифосовский.

— Да, какая это анатомия! Так, общая эрудиция.

И Саша совершенно четко понял, что где-то в папочке в портфеле у Николая Васильевича хранится подробнейшая лекция на тему, написанная на коленке в поезде. А может даже еще в Москве. От этого аккуратиста вполне можно ожидать.

Саша не был готов к слишком подробному историческому экскурсу и задумался на тему, как бы сдвинуть урок в сторону практики.

— Николай Васильевич, а у вас ланцет с собой? — спросил он.

— Не-ет. А зачем?

— Ну, мне же интересно посмотреть, насколько голубая у меня кровь. Завтра будет?

— Хорошо.

Саша вспомнил, что у них должно быть не блестяще с антисептиками.

— Николай Васильевич, а что вы используете для дезинфекции? Спирт? Перекись водорода?

Черные брови Склифосовского поползли вверх, а глаза широко раскрылись.

— Ваше Высочество вам известно о методе Земмельвейса?

— Нет, а кто это?

— Профессор гинекологии в университете Пешта. В этом году вышли его лекции в Венгерском медицинском журнале. А до этого он служил старшим ординатором в Центральной Венской больнице и смог снизить смертность среди рожениц от родильной горячки в десятки раз, просто приказав акушерам мыть руки в растворе хлорной извести.

Склифосовский, кажется, немного смутился.

— Ваше Высочество, вы знаете, что такое «родильная горячка»?

— Сепсис, как я поминаю, — сказал Саша. — Я не маленький, я просто так выглажу.

— Да, судя по результатам Земмельвейса, это от трупного яда. Хотя общепринято, что от миазмов.

— Николай Васильевич, если я еще раз услышу от вас слово «миазмы», я вас выгоню. Про миазмы старику Енохину рассказывайте, нашему лейб-медику, а мы вами, надеюсь, люди прогресса.

— Я тоже считаю, что эта теория устарела, — улыбнулся Склифосовский.

— Я где-то читал, что болезни вызывают бактерии. Вы никогда не слышали о такой теории?

— Слышал, но она… малоизвестная.

— Вам бы было интересно поучаствовать в ее проверке?

— Да, Ваше Императорское Высочество.

— Не тратьте время. Это очень длинно. «Ваше Высочество». Этого достаточно. Я бы вообще предпочел «Саша», но родственники меня не поймут. По поводу работы, ловлю на слове. Сколько бы вас устроило? В год?

— Триста рублей… думаю.

— Как только найду финансирование, не надейтесь, что я про вас забуду. У этого венгерского гения на «З» не знаете, какое жалование?

— Земмельвейса, — напомнил Склифосовский. — Могу навести справки,

— Наводите. Потом отчитаетесь. Интересно, на какую сумму его можно сманить…

Саша взял карандаш и тетрадь, за которой еще накануне гонял в Петергоф Митьку, и спросил:

— Как его полное имя?

— Игнац Филипп Земмельвейс.

Саша записал.

— Так, на что мы вначале посмотрим?

Николай Васильевич вынул из портфеля половинку луковицы.

Саша заулыбался. Этот эксперимент он хорошо помнил с седьмого класса, кажется.

— Вы знаете, что я собираюсь делать? — спросил Склифосовский.

— Конечно. Там такая тоненькая полупрозрачная пленка между слоями лука. Она легко снимается, и у нее очень крупные клетки, которые хорошо видны, даже не в самый сильный микроскоп.

— Вы знакомы с клеточной теорией?

— Немного, — усмехнулся Саша. — Николай Васильевич, я с удовольствием посмотрю еще раз. Заодно покажете мне, как его окрашивать.

После клеток лука смотрели на чешуйки крыла бабочки, лист земляники и хлоропласты травы.

Через пару часов явился Гогель и принес с собой резкий запах табака.

— Александр Александрович, вы закончили?

— Мы только начали, — сказал Саша. — Можете курить дальше.

И обратился к Склифосовскому:

— Николай Васильевич, вы готовы убить на меня еще два часа?

— Конечно, — улыбнулся Склифосовский.

— А у вас нет случайно среза легких курильщика? Думаю, Григорию Федоровичу будет интересно.

— Сейчас нет.

— Увы, Григорий Федорович! — сказал Саша. — Значит, самое интересное завтра. Но к двум, сегодня, думаю, закончим.

И Гогель с видимым облегчением покинул помещение.

— Разболтались совсем после смерти дедушки, — пожаловался Саша. — Дымят невозможно.

— Я тоже курю, — повинился Склифосовский.

— А вот курящие медики меня всегда поражали до глубины души, — вздохнул Саша. — Я, кстати серьезно насчет мертвых тканей. В Питере ведь морг есть?

— Да, но это очень опасно, достаточно поранить руку, чтобы получить заражение крови.

— А раствор хлорной извести на что?

Склифосовский смутился.

— У меня нет…

— Спирта хватит? Или он не все бактерии берет?

— Не знаю… и никто не знает.

— Будем проверять. Спирт могу взять на себя, у меня есть знакомый аптекарь. Тем более, что завтра он нам тоже понадобится.

— До завтра мертвые ткани не достану.

— А завтра и не надо, завтра руки должны быть чистыми, без трупных ядов.

— Да, конечно. Проверка голубизны крови.

Саша порадовался, что Николай Васильевич, наконец, успокоился и принял ироничный тон беседы.

— Не только, — заметил Саша. — Нужно будет проверить еще кое-что. Но это государственная тайна.

Склифосовский снова посмотрел на ученика, как на тринадцатилетнего.

— Это действительно государственная тайна, Николай Васильевич, — заметил Саша.

— Ваше Высочество, я умею хранить тайны, — улыбнулся Склифосовский.

— Николай Васильевич, я попрошу вас поработать с еще одной августейшей шкуркой, причем куда более драгоценной, чем моя. У вас с собой хирургические инструменты?

— Да, но я еще не хирург.

— От вас не потребуется ничего сложнее забора крови из пальца. Возьмите ланцет. Скальпель на всякий случай. У вас есть кастрюля?

— Кастрюля?

— Обычная. Для борща. Желательно с крышкой.

— У хозяйки комнаты, которую я снимаю, наверняка есть.

— Так вот. Вымойте ее с мылом, налейте воды. Хорошей, лучше колодезной. Может быть, это и перестраховка, но лучше перебдеть, чем недобдеть. Положите туда ваши хирургические инструменты, закройте крышкой, и прокипятите примерно полчаса.

И Саша живо вспомнил, как его жена, там в будущем, кипятила бутылочки для маленькой Анюты.

— Вы можете считать меня сумасшедшим, — продолжил он. — Но просто сделайте, что я вас прошу.

— Я не считаю вас сумасшедшим. Это для уничтожения бактерий?

— Да. Ни одна мелкая мерзкая тварь такого издевательства над собой не выдержит.

— Это открыли еще в прошлом веке.

— Отлично! Хоть в этом не придется убеждать. Осталось доказать, что бактерии вообще имеют отношения к болезням. Но, если докажем, государственная премия вам обеспечена, а уж золотые и серебряные медали всех академий будете складывать аккуратными стопочками.

Склифосовский улыбнулся.

— Не будем заглядывать так далеко вперед. Вдруг мы ошибаемся?

— Мы не ошибаемся. Но будет трудно. У вас хирургические инструменты в каком-то футляре?

— Да, небольшой дорожный набор.

— На сафьяне?

— Да.

— И вы их до этого не кипятили?

— Я понял, Ваше Высочество. Я их больше туда не положу.

— Лучше всего, мне кажется, какую-нибудь металлическую коробку завести. Чтобы ее можно было тоже прокипятить, обработать раствором хлорной извести или спиртом. Если найдете что-то подходящее — я вам компенсирую.

Николай Васильевич достал из портфеля небольшой пузырек.

— Вода из лужи, — объявил он.

— О! — улыбнулся Саша. — Главный опыт Левенгука.

Учитель капнул из пробирки на предметное стекло.

И они больше часа любовались инфузориями-туфельками и сувойками, похожими на бокалы для вина на тонких высоких ножках.

— А что будет, если это все прокипятить? — спросил Саша.

— Мертвые сувойки и инфузории туфельки, — ответил Склифосовский. — Двигаться перестанут.

— А если их спиртом?

— Завтра посмотрим.

— А раствор хлорной извести сможете достать?

— Постараюсь. Это вообще-то отбеливатель.

— А если их другим красителем подкрасить, можно что-то новое увидеть?

— Иногда. Стоит попробовать.

— Можете завтра взять все красители, которые есть. Вообще все. Если это потребует дополнительных затрат, вы мне напишите, я оплачу.

Саша очень хорошо помнил рассказ одного из преподов МИФИ. По местной легенде знаменитые сверхпроводящие керамики были получены в институте лет на десять раньше, чем в США. Только наши умники не догадались испытать их при низких температурах. Зачем? Диэлектрики же.

А американцы просто тупо испытывали при любых условиях. Опустили в жидкий азот — глянь, а они сверхпроводящие.

Так что иногда надо просто отключить мозг и проверять все подряд.

Минут за десять до конца урока Саша извинился и сел за письмо к аптекарю.

— Гогель Григорий Федорович, мой гувернер, человек неплохой, но, к сожалению, не очень умный, — прокомментировал Саша. — И при этом пытается контролировать мою переписку.

В письме Саша попросил спирт поконцентрированнее.

Положил в конверт и написал адрес.

— Николай Васильевич, вы на меня не очень обидитесь, если я попрошу вас поработать моим посыльным?

— Нет, — сказал Склифосовский.

И взял письмо.

— Это аптека в Петергофе, — пояснил Саша. — Ею заведует Илья Андреевич Шварц. Он вам либо сразу выдаст спирт, либо завтра перед уроком, либо что-нибудь присоветует. Может, у него и хлорная известь есть.

Учитель кивнул.

— Ну, наступил час расплаты, — сказал Саша.

И вынул из секретера коробочку с французскими карточками, под которыми хранились оставшиеся пятнадцать рублей ассигнациями.

— У меня пятерка, — пояснил он. — Елена Павловна писала, что 50 копеек в час. Значит, за сегодня и завтра по два рубля. Всего четыре. Все правильно?

— Да-а. Ваше Высочество! У меня еще не было такого заинтересованного ученика.

— Это потому, что я сам за себя расплачиваюсь, меня не родители заставляют.

— Я могу немного скинуть…

— Нет. Вы отличный учитель. К тому же господин Герцен тут же воспользуется случаем и тиснет статейку про то, что Великий князь Александр Александрович обирает бедных студентов. Ничего не могу поделать: свободная пресса!

— У меня нет рубля на сдачу, — сказал Склифосовский.

— Если это несложно, я бы хотел, чтобы рубль вы разменяли и принесли мне завтра сдачу мелочью. Я Гогелю десять копеек задолжал. А то «Колокол» живо напишет, что Великий князь грабит своего гувернера. А я потом до конца жизни не отмоюсь.

На прощанье Саша пожал Склифосовскому руку. И, кажется, угадал. Учитель был явно доволен.

После обеда Саша воспроизвел лекцию для Никсы и Володи. И похвалил себя за то, что в общем приличное количество из нее запомнил. Лучший способ освоить предмет — это начать его преподавать.

Улучил момент, когда Володька, наконец, соскучился и убежал на улицу, и напросился к Никсе на ужин.

— Нам надо поговорить, — сказал Саша.

— Тет-а-тет?

— Да.

Подходящий момент представился, когда они сидели на террасе за самоваром, а Зиновьев вышел покурить.

— Никса, я хочу попросить тебя поработать завтра подопытным кроликом, — сказал Саша.

Брат посмотрел вопросительно.

— Надо понять, что за звери обитают в твоих золотушных язвах, — объяснил Саша.

— Мне немного лучше. Летом всегда лучше, но все равно остались. И я тоже хочу посмотреть, что там.

— В обморок не упадешь?

— Сам не упади! Как тебе твой студент?

— Гений! Хотя и зануда. Любит, когда Великие князья жмут ему руку.

— Учту, — улыбнулся Никса.

На следующее утро Склифосовский удостоился сразу двух рукопожатий Великих князей.

— Это Никса, — представил Саша. — То есть цесаревич Николай Александрович. Ему тоже интересно. Ничего, что нас двое? Пятьдесят копеек с человека или пятьдесят копеек с двоих?

— С двоих, — смилостивился Николай Васильевич.

И вынул из портфеля пузырек с надписью «Spiritus — 95%», металлическую коробочку и довольно приличных размеров бутылку без всяких надписей.

— Раствор хлорной извести, — провозгласил Склифосовский.

— Я в вас не ошибся, — прокомментировал Саша.

— Ну-с, с чего начнем? — спросил Николай Васильевич.

— С пьяной инфузории-туфельки, — сказал Саша. — Есть у вас еще немного воды из лужи?

Вода из лужи нашлась. Ее нанесли на предметное стекло, потом капнули из пипетки немного спирта.

Инфузории под микроскопом действительно сошли с ума и задвигались неадекватно быстро.

Пару минут они с Никсой наблюдали за сумасшедшими туфельками и «бокальчиками», сорвавшимися со своих ножек.

— А если добавить спирта? — спросил Саша.

Склифосовский бестрепетно скормил им еще одну каплю.

Инфузории затормозили, остановились и стали одна за другой выпускать внутренности.

— Вот это да! — сказал Саша. — Никса, ты посмотри на это!

Никса приник к окуляру.

— Это разрушение клеточной стенки? — поинтересовался Саша.

Николай Васильевич тоже посмотрел в микроскоп.

— Видимо, да, — сказал он.

— Супер! — восхитился Саша. — Никса, когда я раскручу тебя на антиалкогольную кампанию, мы сделаем такой плакат. В левой части: «Это трезвая инфузория-туфелька, живая и веселая». А в правой: «А это мертвая инфузория-туфелька, с вывалившимися кишками, после воздействия спирта».

— Для этого им надо сначала объяснить, что такое инфузория-туфелька, — заметил Никса.

— Естественно. Для этого и нужна всеобщая грамотность населения, чтобы пропагандистские кампании заходили… то есть были результативны.

— Можно я это зарисую? — спросил Склифосовский.

— Мертвую туфельку? Давайте.

Для испытания хлорной извести пришлось вымыть предметное стекло и капнуть на него новую порцию воды с инфузориями. Склифосовский открыл бутылку с раствором, и в воздухе резко запахло хлоркой.

Так вот что такое «раствор хлорной извести»!

От хлорки все обитатели капли мерли просто сразу и без предварительного бешенства, словно взрываясь изнутри и оставляя после себя полупрозрачные лужицы.

— Вот почему надо мыть руки раствором хлорной извести, — заметил Саша, пока Склифосовский зарисовывал результат.

— Может быть, — задумчиво проговорил Николай Васильевич.

— Ну, что ж, — сказал Саша. — Давайте вымоем руки раствором хлорной извести и займемся моей кровью.

— Может быть, лучше моей? — предложил Склифосовский.

— Нет, — возразил Саша. — Моя должна иметь более интенсивный ультрамариновый оттенок. Интересно же!

— Может быть, вам не надо обрабатывать руки? — спросил Николай Васильевич. — Это очень едкое вещество.

— Надо, — сказал Саша. — А потом ваш брат эскулап будет протестовать против мытья рук этой гадостью, а я даже не буду понимать, почему. Марля у вас есть?

— Немного.

— Выньте из портфеля. А то мы сейчас вымоем руки этой дрянью, а потом вы полезете в портфель. И неизвестно, зачем мыли.

Николай Васильевич вынул марлю и открыл коробочку с медицинскими инструментами. Положил марлю на крышку.

— А зачем марля? — спросил он. — Я взял на всякий случай…

— Вы ее прокипятили? — поинтересовался Саша.

— Нет, — сказал Склифосовский.

— Ладно, — вздохнул Саша. — Спирт есть. Нарежьте несколько квадратиков примерно пять на пять сантиметров.

— Вы пользуетесь метрической системой? — с некоторым удивлением спросил Склифосовский.

— Иногда. Ну, дюйм на дюйм.

Марля была разрезана на кусочки раза в два мельче, чем ожидал Саша, но не суть.

Вымыли хлорной известью предметное стекло и руки. Ладони слегка защипало.

— Мда, — сказал Саша. — А резиновых перчаток нет?

— Нет, — сказал Склифосовский. — Я читал, что некоторые хирурги раньше использовали перчатки из бычьего пузыря.

— Понятно, — сказал Саша. — Ну, давайте, извлекайте мою голубую кровь. Ланцет прокипятили?

— Да, конечно, — кивнул Николай Васильевич. — В кастрюле под крышкой.

Саша взял кусочек марли и смочил его в спирте. Приложил к безымянному пальцу на левой руке.

— После хлорки это наверняка лишнее, — заметил он. — Но потом сделайте обязательно. Другим кусочком.

— Щипать будет, — предупредил Склифосовский.

— Ну и что? — спросил Саша.

Николай Васильевич взял ланцет и проколол ученику кожу.

Саша слегка поморщился. На подушечке пальца набухала багровая капля.

— Измена! — воскликнул Саша. — Наверняка Екатерина Алексеевна согрешила с Григорием Орловым. Все! Никаких сомнений.

— Я тебе сейчас подзатыльник дам! — сказал Никса.

— Вот! — возразил Саша. — Не хотим мы видеть никаких объективных научных доказательств.

Красная капля перекочевала на предметное стекло, а Склифосовский дисциплинированно приложил к ранке марлю, пропитанную спиртом.

— Ваше Высочество, а вы уверены, что это вы должны мне платить за уроки? — задумчиво спросил Склифосовский. — А не я вам?

— Уверен. Я даже не знаю, как ее окрашивать. И надо ли.

— Пока нет.

И Саша с Никсой полюбовались Сашиными красными кровяными клетками.

— Эритроциты? — спросил Саша.

— Да, — кивнул Николай Васильевич.

— А лейкоциты можно увидеть?

— Если подкрасить. Они почти прозрачные.

Склифосовский добавил синего красителя, и ученики увидели лейкоциты, которые, впрочем, мало отличались от эритроцитов.

— Это они жрут микробы? — поинтересовался Саша.

— Жрут микробы? — переспросил Склифосовский.

— Или лимфоциты? — смутился Саша. — Я их путаю.

— Не знаю, — сказал Склифосовский.

— Надо проверить. Кто-то из них способен переваривать бактерии. Я где-то об этом читал.

— Возможно, — проговорил Николай Васильевич.

— А бактерии в крови есть? — спросил Саша.

— Нет, — ответил Склифосовский. — Если в крови есть что-то, кроме клеток крови, то это называется «сепсис».

— Ну, братец Кролик, твой выход! — бросил Саша Никсе.

— Всегда был братец Лис, — заметил брат, расстегивая пуговицу на гусарской курточке.

— Подопытный, — уточнил Саша. — Так что кролик.

И обернулся к Склифосовскому.

— Посмóтрите драгоценную шкурку цесаревича Николая Александровича? А все, что вы на ней увидите — и есть государственная тайна. Так, между прочим.

Никса расстегнул еще пару пуговиц и раздвинул ворот. Язвы были не такие страшные, как в первый день, но никуда не делись.

Склифосовский подошел к брату.

— Золотуха? — спросил Николай Васильевич.

— Да, — кивнул Никса.

— Я хочу понять, какая живность обитает в его золотухе, — сказал Саша.

— Сейчас посмотрим, — сказал Склифосовский.

Взял скальпель, пинцет и предметное стекло. И соскоблил из язвы немного гноя и серых чешуек с кожи вокруг.

— Не больно? — спросил Николай Васильевич.

— Нет, — сказал Никса. — Почти.

Чешуйки пока отложил на лист бумаги. Гной накрыл еще одним стеклом и поместил под микроскоп.

— Мы ищем бактерии? — уточнил Склифосовский.

— Да, — кинул Саша.

И Николай Васильевич сменил объектив и настроил увеличение.

Посмотрел в микроскоп и сказал:

— Надо подкрасить и подсветить.

Взял зеркальце и направил на препарат солнечный зайчик.

— Можно мне посмотреть? — спросил Саша и оттеснил учителя.

Прильнул к окуляру.

— Никса! У тебя тут целый зоопарк!

— Обрадовал! — буркнул Никса.

— Николай Васильевич, а что это за белые круглые штуки, похожие на зернышки? — спросил Саша.

— Не знаю, — вздохнул Склифосовский. — Позвольте мне зарисовать?

— Конечно, Николай Васильевич, — сказал Саша.

И уступил место за микроскопом.

— Там еще были шарики другого оттенка, — заметил Саша. — Золотистые.

— Да, я заметил, — сказал Склифосовский.

— Я чего-то не понимаю, — сказал Саша. — Неужели этого еще никто не видел? Левенгук ведь описал почти все!

— У Левенгука не было таких микроскопов, — заметил Николай Васильевич. — У вашего увеличение больше раза в три.

— Неужели никому не пришло в голову на гной в микроскоп посмотреть? — удивился Саша.

— Мне такие работы не известны, — сказал Склифосовский. — Не знаю, почему. Может быть, увеличения не хватило, может быть света, может окраски, может не все такие внимательные, как вы, Ваше Высочество. Белые кружочки очень плохо видны.

— Давайте их подкрасим, — предложил Саша.

Подкрасили чем-то розовым. В результате стали видны не только кружочки, но и еще нечто, напоминающее ветвистые кораллы.

— А это что? — спросил Саша.

— Не знаю, — вздохнул Склифосовский и принялся зарисовывать.

— На статью-то хватит? — поинтересовался Саша.

— Думаю, что не на одну, — сказал Николай Васильевич. — Могу я поставить свое имя в качестве соавтора?

— Соавтора? — удивился Саша. — Почему не автора?

— Потому что все идеи ваши, Ваше Высочество.

— Зато все знания ваши, Николай Васильевич, весь труд — ваш, и текст, видимо, тоже будет ваш. Так что единственное, на что я могу рассчитывать — это упоминание где-то в конце моего псевдонима.

— Какой у вас псевдоним?

— А. А., — сказал Саша. — По крайней мере с дядей Костей мы договорились, что я именно так подписываюсь в «Морском сборнике». А я не хочу разводить сто псевдонимов, по одному для каждого издания. Где печатаемся?

— В «Военно-медицинском журнале» прежде всего. А может и «Ланцет» возьмет. Только там надо на английском.

— Я могу помочь с переводом, — пообещал Саша. — А теперь давайте попробуем их спиртом? И посмотрим, что будет.

— Позвольте мне прервать вашу ученую беседу? — встрял Никса.

Саша взглянул вопросительно.

— Мне-то дадите посмотреть, пока вы их все не растворили? — поинтересовался брат.

И Саша со Склифосовским расступились, чтобы пропустить к микроскопу цесаревича.

Когда Никса налюбовался «зоопарком», Саша бестрепетно капнул на препарат спирт из пипетки.

Но здесь экспериментаторов ждал некоторый облом. «Кораллы» покорно взорвались изнутри, зато шарикам обоих цветов было совершенно все равно. Спирт их не брал.

Пару раз поменяли концентрацию. Увеличили, уменьшили. Все равно хоть бы что!

— Ну, так и запишем, — сказал Саша. — Кружки Склифосовского к спирту нечувствительны.

— Скорее, зернышки, — заметил Николай Васильевич. — На зернышки похожи.

— А может быть, они уже мертвые? — предположил Саша.

— Может. А как проверишь? Они вообще неподвижные.

— Перенести на питательную среду, бульон там, кровь, крахмал, еще что-нибудь. И пусть размножаются.

— Я попробую, — пообещал Склифосовский.

— Чашки Петри у вас есть? — спросил Саша.

— Чашки Петри? — переспросил Николай Васильевич. — Что это?

— Я где-то читал, что бактерии лучше всего разводить в таких плоских низких блюдцах с крышкой.

И он нарисовал для Склифосовского чашку Петри.

— Вот таких. Думаю, у каких-нибудь стекольщиков можно заказать. Но для начала можно и блюдце использовать, наверное. Закрыть бумагой, например. И посмотреть, как они лучше размножаются: с воздухом или без воздуха.

— Вы думаете, без воздуха может что-то выжить?

— Проверить-то надо. А вдруг?

От экспериментов со спиртом перешли к хлорке. И от хлорки шарики дохли, что твои инфузории.

— Хлорная известь — великая вещь, — заметил Саша. — Травит все.

— Ну, что, чешуйки будем смотреть? — спросил Склифосовский.

— А как же! — сказал Саша.

Склифосовский поместил чешуйки на предметное стекло и подкрасил той же розовой штукой.

Посмотрел первым, чуть сдвинул, подсветил.

И вдруг стал чернее тучи.

— Что вы там увидели, Николай Васильевич? — спросил Саша.

— Посмотрите сами, — вздохнул Склифосовский.

Саша взглянул в микроскоп.

Там была подкрашенная розовым большая круглая хрень с темными точечками по периметру, образующими подкову. В середине у хрени похоже ничего не было.

— Николай Васильевич, что это? — спросил Саша.

Никса тоже возник у микроскопа и посмотрел на хрень. Ту самую, большую, круглую из его золотушных язв.

Пожал плечами и впился взглядом в Склифосовского.

— Если не ошибаюсь, это гигантская клетка Пирогова, — пояснил Николай Васильевич. — Была публикация в «Военно-медицинском журнале». Несколько лет назад.

— Что вас так расстроило? — спросил Саша.

Склифосовский замялся.

— Если вы боитесь нас напугать — уже поздно, — заметил Никса. — Уже напугали. Лучше скажите, как есть.

— Хорошо, я переформулирую вопрос, — сказал Саша. — Где Пирогов наблюдал такие клетки?

— То, что я сейчас скажу, ничего не значит, — ответил Склифосовский. — Гигантские клетки Пирогов наблюдал в мокроте больных чахоткой. Но никто не доказал, что они связаны с болезнью.

— Вот почему я не буду править, — усмехнулся Никса.

И достал портсигар.

— Ты таскаешь с собой эту гадость? — возмутился Саша.

Брат как ни в чем не бывало вынул сигарету, зажег спичку и закурил.

Тонкие, как у девушки запястья, тонкие пальцы: все то, что казалось Саше признаком аристократизма. Нет! Просто худые руки пятнадцатилетнего мальчика, больного туберкулезом.

— Я тебя убью, — сказал Саша.

— Папá тебя повесит, — заметил Никса, затягиваясь.

— Пофиг!

Никса рассмеялся.

— Ты понимаешь, что тебе это совсем нельзя? — спросил Саша. — Конкретно тебе конкретно совсем.

— Ладно, последняя.

— Портсигар мне сдашь, — проинформировал Саша.

Брат прыснул со смеху.

— Ты зря лапки-то опустил, — сказал Саша. — Я читал об одной поэтессе, у которой нашли туберкулез примерно в твоем возрасте, и она прожила больше семидесяти лет.

Про то, что Гиппиус всю жизнь дымила, как паровоз, Саша на всякий случай умолчал.

— Она жила сначала в Крыму, потом в Тбилиси, потом во Франции. — сказал он. — Тебе в Питере тоже делать нечего.

— В Тбилиси? — переспросил Никса.

— Ну, в Тифлисе.

— Из Крыма буду править?

— А что? Перенесешь столицу в Ялту. Народу понравится.

— Еще ничего не ясно, — заметил Склифосовский.

— Это верно, — сказал Саша. — Вот, Никса! Николай Васильевич совершенно правильно говорит.

— Значит, я могу курить дальше? — спросил брат.

— Ну-у, безопаснее действовать с учетом пожара. Кстати…

И Саша посмотрел на Склифосовского.

— Николай Васильевич, я не верю, что внутри этой штуки ничего нет. Можно ее в другой цвет покрасить?

— Сейчас попробуем, — кивнул Склифосовский.

Гигантскую клетку подкрасили чем-то зеленым, потом охрой…

Николай Васильевич только качал головой. Центральное светлое поле в окружении полукруга из клеточных ядер было пусто по-прежнему.

— Всем подряд! — сказал Саша. — Всеми красителями, которые у вас есть.

— Ваше Высочество, что мы ищем?

— Палочки. Длинные узкие бактерии. Наверное, они очень маленькие.

— Откуда вы знаете?

— Неважно! Наверное, читал где-то. Просто делайте то, что я говорю. Я вас не отпущу, пока не найдете!

Никса усмехнулся и затянулся оставшейся половинкой сигареты.

Неумолимо приближались два часа дня.

За дверью послышались шаги, так что брат едва успел потушить окурок.

В комнату вошел Гогель и поморщился от ужасной смеси запахов спирта, хлорки и табака.

— Что здесь происходит? — спросил он.

Саша вскинул руку в его направлении и раскрыл ладонь.

— Кто курил? — спросил Григорий Федорович.

— Я, — сказал Склифосовский. — Прошу прощения, если это запрещено.

— Главное, чтобы не они.

И Гогель указал глазами на Сашу и Никсу.

— Вам пора обедать, — добавил он.

— Есть вещи поважнее! — бросил Саша. — Выйдите! Еще час.

Генерал опешил, полминуты не понимал, что делать. Но, наконец, сделал шаг назад и вышел из комнаты.

Склифосовский в очередной раз перекрасил препарат и прильнул к микроскопу.

Взял лист бумаги и карандаш.

— Ваше Высочество, это то, что вы искали?

Саша посмотрел в окуляр.

В клетке Пирогова, в основном ближе к ядрам, было несколько синих червячков, похожих на пунктир. Иногда пунктирные линии сходились друг с другом и образовывали латинские буквы «V».

— Думаю, да, — сказал Саша. — Зарисуйте и обязательно запишите краситель, а то мы их потом не поймаем.

— Ваше Высочество, вы ведь знаете, что это? — спросил Николай Васильевич.

— Туберкулезные палочки, — пожал плечами Саша. — Но мало того, что это знаю я, нам надо убедить в этом других. Николай Васильевич, вы готовы посветить этому весь август?

— Да, — кивнул Склифосовский. — Еще бы!

— С голоду не умрете, — сказал Саша. — Я найду деньги.

— У меня есть, — вмешался Никса.

— Двести рублей серебром? — вспомнил Саша.

— Это не все, — заметил брат.

— Двести рублей серебром? — переспросил Склифосовский. — Этого хватит!

— Не факт, — сказал Саша. — Вам понадобятся помощники. Много технической работы. Палочки надо вырастить. Потом ввести лабораторным мышкам и посмотреть, что с ними будет. Потом понять от чего мрут эти штуки. Причем попробовать все. У меня есть некоторые идеи… И чтобы вы сами и ваши помощники могли спокойно заниматься этим проектом и не думать, где бы подзаработать. Можете мне примерно посчитать?

— Я все обдумаю и напишу, — сказал Склифосовский.

Саша кивнул.

— Отчеты мне будете присылать: что получилось, что нет.

— Хорошо, — сказал Николай Васильевич.

— Они дохнут от хлорной извести, — заметил Никса.

— Палочки мы не проверяли, — возразил Саша.

— Я спишусь с Пироговым, — сказал Николай Васильевич. — Он использовал раствор хлорной извести для обработки ран. Не знаю, можно ли им обрабатывать золотушные язвы.

— Никса, конечно, уникален, а его золотуха — не думаю, — предположил Саша. — Можно еще этих гадов найти. Николай Васильевич, у вас есть микроскоп?

— Здесь нет.

Саша с тоской посмотрел на прибор.

— Возьмите, Николай Васильевич, — со вздохом сказал он. — Я в общем-то увидел все, что хотел. Вам сейчас нужнее.

— А как же трупные ткани? — спросил Склифосовский. — Легкие курильщика?

— Не подумайте, что я испугался, — сказал Саша. — Просто мой брат важнее. Потом дойдем до мертвых тканей и, думаю, увидим там еще много всего интересного.

Николай Васильевич соскоблил у Никсы с шеи максимальное количество гноя и чешуек и завернул в лист бумаги.

— Еще немного и там ничего не останется, — заметил брат.

— Разве что после хлорки, — возразил Саша.

— Я вам остался должен рубль, — вспомнил Склифосовский. — Я разменял.

И достал кошелек.

— Пятьдесят копеек, — поправил Саша. — Мы вас еще час промучили.

На том и сошлись. Пятьдесят копеек состояли из четырех монет по десять и двух по пять: будет, чем с Гогелем расплатиться.

Десять копеек Саша оставил на столе, остальные убрал в коробку.

На прощание пожал Склифосовскому руку и обнял его.

— Жду расчеты для нашей лаборатории, — сказал он.

Вернулся Гогель. В очередной раз поморщился от запаха.

— Я у Никсы пообедаю, — сказал Саша.

— Александр Александрович, что здесь произошло? — спросил гувернер.

— Скажем так… мы нашли кое-что в гное из язв Никсы… но мы не уверены… рано делать выводы. Рано говорить папá. Но моему брату нужна поддержка.

Саша взял десятикопеечную монету и протянул Гогелю.

— Григорий Федорович, я вам должен.

— Ну, что вы, Александр Александрович! Не стоит!

— Возьмите! А то, не дай бог, мне еще понадобится, а вы только и будете думать, когда же этот мелочный тиран (то есть я) угомонится и перестанет обирать своего бедного учителя.

— Александр Александрович! Да я никогда ничего подобного не подумаю!

— Мне так спокойнее.

И Саша вложил монету в руку своего гувернера и согнул его пальцы.

Обнял.

— Простите ради бога! Не обижайтесь.

И подумал, как бы не случилась инфляция великокняжеских объятий. Надо все-таки не очень расточать.

Подхватил гитару, водрузил ее на плечо и прошел мимо Гогеля.

Никса — следом за ним.

Там далеко в будущем его подзащитные как огня боялись больных туберкулезом. Менты могли показания выбивать одними угрозами поместить в одну камеру с тубиком. А если туберкулезный ехал в колонию в одном вагоне с остальными, заключенные всеми правдами и неправдами старались попасть в камеру, максимально далекую от него.

И опасения были не беспочвенны. Сколько людей заражалось на зонах и в СИЗО!

И это при наличии лекарств. При известных и тысячи раз опробованных схемах лечения!

А сейчас, в середине века девятнадцатого, нет ничего.

В голове звучала строфа из Анатолия Жигулина:

«Хрипели сырые ветры…
Я там простудился немного.
И то, что случилось позже,

Обидно и глупо до слез.
В зловещей тиши кабинета
Сказал рентгенолог строго:

— Да, это очень серьезно.
Запущенный туберкулез».

Жигулин напишет это примерно век спустя, уже после освобождения, и с намеком на героический подвиг молодых комсомольцев на стройках коммунизма. Да, какие там стройки коммунизма! Колымские лагеря!

Погода слегка испортилось, солнце скрылось за тучами. Стал накрапывать мелкий дождь. Хорошо, что утром Склифосовский успел поймать солнечный зайчик для подсветки микроскопа.

На деревьях появились первые желтые листья, и первые листья упали на дорожки парка.

Наше северное лето. Август. Высокая широта.

Никса был бледен, но казался спокойным. Выдержка. Военное воспитание. Впервые Саша нашел в этом что-то хорошее.

Ну, что, господин ротмистр? Ваше Высокоблагородие, как вы?

Они дошли до Соснового дома, поднялись на террасу, сели за стол.

Лакей подал щи со сметаной.

Саша подумал, что надо бы продавить для Никсы какой-нибудь другой рацион: ну, там, мяса побольше, овощи-фрукты, молоко. Козье, наверное. Со Склифосовским надо посоветоваться.

Дождь полил уже в полную силу, стало почти темно.

Заразиться туберкулезом не так легко. Действительно надо жить в одной камере с больным. Хотя бы в одном отряде.

Но последние 20 дней он регулярно ел с Никсой за одним столом, болтал часами, ходил в обнимку и чуть к нему не переселился. Папá не дал.

Так что, наверное, уже все равно. Одна надежда на богатырский иммунитет. Он взглянул на свою руку, которой держал ложку, на широкое плебейское запястье. Откуда только взялось в этой аристократической немецкой семье?

Значит, золотуха — это просто кожная форма туберкулеза. Он даже не знал об этом. Да, есть туберкулез легких, есть костный туберкулез от которого умерла Мурочка, дочка Корнея Чуковского, в одиннадцать лет.

Но кожный?

Он насколько заразен и насколько опасен?

Никса не кашляет хотя бы. Насколько можно быть уверенным, что поражена только кожа? Что палочек Коха, точнее Склифосовского, нет где-то еще? В тех же легких.

— Мы мамá говорим? — спросил Никса.

— Ты сможешь?

— Нет.

— Вот и я тоже, — вздохнул Саша.

— А папá?

— К папá надо приходить с железными доказательствами. Иначе он нас пошлет куда подальше с нашими революционными методами. Есть же высокообразованный Енохин, который свято верит в миазмы.

— Чахотка считается наследственной, — заметил Никса.

— Да, в этом, конечно, что-то есть. Родители заражают детей, а дети — друг друга.

— Думаешь, ты тоже болен?

— Исключить нельзя. Ну, вот поймем со Склифосовским, где еще водятся эти синие мрази, и будем думать дальше. Но понять надо побыстрее. Иначе, я не успею до холодов выбить для тебя ссылку в Ливадию вместо Зимнего.

— Ливадия — это где? — спросил Никса.

— Под Ялтой. Она еще не наша?

— Никогда о ней не слышал.

— Надо это исправить. Классное место. Тебе понравится. А пока можно в Ниццу, там тоже жарит хорошо. Или в Рим. В Риме в августе просто пекло! Заодно форум посмотришь и Колизей. Развалины и синее небо. А в траве, как духовой оркестр, поют цикады. Совершенно оглушительно! Снимем для тебя, например, виллу Боргезе. Она в огромном сосновом парке, сплошь из пиний. И мне выделишь флигель, а то тебе будет скучно.

— Это верно, — улыбнулся Никса. — С тобой точно не соскучишься.

— Море там, конечно, дерьмовое, — продолжил Саша. — Что в Неттуно, что в Остии. Зато история под ногами в каждом камне. И я, наконец, дойду до Аппиевой дороги.

Они расправились с обедом. Налили чай. Запахло медом и вареньем.

Дождь кончился, солнце зажгло капли на дорожках и листьях в саду.

— А я новую песню вспомнил, — сказал Саша.

— Давай, — кивнул Никса. — Не зря же гитару тащил.

И Саша начал петь:

«Под небом голубым —
Есть город золотой,

С прозрачными воротами

И яркою звездой.
А в городе том — сад:

Всё травы да цветы.
Гуляют там Животные
Невиданной красы.

Одно как рыжий огнегривый лев,

Другое — вол, исполненный очей.
Третье — золотой орёл небесный,

Чей так светел взор незабываемый…»

— Здорово! — сказал Никса. — Это по Апокалипсису, да?

— По Иезекииль, говорят. Но, что б я разбирался! Слушай. Это не все.

«Кто любит — тот люби́м.
Кто светел — тот и свят.
Пускай ведёт звезда твоя
Доро́гой в дивный сад.

Тебя там встретят огнегривый лев

И синий вол, исполненный очей.
С ними золотой орёл небесный,

Чей так светел взор незабываемый…»

— Вот это да! — сказал Никса. — И музыка кажется старинной.

— Стилизация под шестнадцатый век, под лютню. Наверное, дедушке бы понравилось, как любителю готики.

— Бабушке. Бабиньке точно понравится. Как приедет, ты ей спой.

Саша собрался, было, уходить и уже прихватил гитару, когда вспомнил о еще одном деле.

— Никса, так между прочим, ты мне не сдал портсигар.

Брат усмехнулся. Достал портсигар и положил на широкую Сашину ладонь.

— Бери, тиран несчастный!

— Ага! Сатрап!

— Что с ним делать собираешься?

— Ну, как? Заложить в ломбард, а деньги отдать на лабораторию Склифосовскому.

Когда Саша вернулся к себе, его уже ждал Гогель.

— Александр Александрович, что это? — спросил он. — Водка?

И указал глазами на пузырек на подоконнике.

— Ну, что вы, Григорий Федорович, это чистый спирт, — ответил Саша. — Латинский языком написано: «Spiritus — 95%». Кто из нас знаток латыни?

— Что вы с ним делаете?

— Мою руки естественно, это же наружное. Но вы, конечно, можете выпить. Впрочем, знаете, когда я его в аптеке заказывал, я не уточнил, какой мне нужен спирт. Так что, если этиловый, отделаетесь ожогом носоглотки, если изопропиловый — может и выживете, но это не точно, раз на раз не приходится. А вот если метиловый — слепота обеспечена. Если, конечно, повезет. У него смертельная доза маленькая.

— Если это яд, я тем более вынужден его забрать. Здесь Владимир Александрович.

— Я давно просил отдельную комнату.

Гогель со вздохом взял пузырек и сунул себе в карман.

— Почему-то, когда здесь стоял лауданум, который в десять раз ядовитее, никого это не волновало, — заметил Саша.

— Лауданум был по рецепту врача, — сказал Гогель.

— А спирт по рекомендации учителя, — соврал Саша.

— Ладно, — смирился Гогель. — Понадобится — отдам.

Саша сел за стол. Взял перо и лист бумаги.

— Кому будете писать? — спросил гувернер.

— Елене Павловне.

Гогель кивнул.

— Я тогда выйду покурить.

— Не скажу, что это хорошо, — заметил Саша. — Но ваша помощь мне пока не нужна, так что не смею задерживать.

Когда Григорий Федорович вышел, Саша метнулся к тумбочке, выгрузил туда Никсов портсигар и прикрыл пачкой листов бумаги. А сверху положил «журнал».

Как же его достала эта дурацкая конспирация!

И вернулся к письму:

«Любезная Елена Павловна!

Спасибо Вам за учителя. Склифосовский замечательный.

Я предложил ему посмотреть под микроскопом на гной и чешуйки из язв Никсы. Вы ведь знаете, что у него золотуха?

Так вот… Я не буду Вам навязывать никаких выводов, но, надеюсь, что, как человек, интересовавшийся зоологией, Вы сможете сделать их сами.

Мы нашли у Никсы гигантские клетки Пирогова, которые Николай Иванович открыл, исследуя мокроту больных чахоткой. У моего брата такие же.

Это конечно еще ничего не значит, но наводит на определенные размышления.

В клетках Пирогова мы нашли бактерии, похожие на палочки. Склифосовскому они не были известны. Я не утверждаю, что эти микробы связаны с чахоткой, но понять, так ли это, просто необходимо, поскольку речь идет о жизни цесаревича.

Николай Васильевич готов посветить этому последний месяц лета, но ему надо на что-то жить, и для исследований понадобится команда. Работы много, хотя, в основном, технической. Думаю, можно нанять студентов-медиков. Они еще не зашоренные, и платить можно не как академикам.

Нужно экспериментальное оборудование, лабораторные животные и желательно отдельное помещение для работы. То, с чем они будут иметь дело, может быть очень опасным.

Я попросил Склифосовского сделать расчет.

Микроскоп я подарил ему. Я Вас этим не обижу?

Это был лучший подарок в моей жизни, но ему нужнее.

Никса готов вложить свои деньги, но, боюсь, это не очень много.

Я совершенно уверен, что месяца нам не хватит. Хорошо бы сманить Николая Васильевича в Питер, но, если он решит доучиваться в Московском университете — надо будет решать проблему. Возможно, брать на его место кого-то еще, возможно, переводить лабораторию в Москву.

Хотя, честно говоря, я думаю, что и две лаборатории — мало.

Что вы думаете о том, чтобы принять участие в финансировании этого проекта?

Я бы никогда не стал просить для себя.

Ваш Саша».

Утром, после завтрака ему принесли сразу два больших толстых конверта, запечатанные сургучом с гербами.

Одно письмо пришло от Елены Павловны, второе — от дяди Кости, и в обоих был вложен, ну, естественно, «Колокол».

У Мадам Мишель к «Колоколу» прилагалась записка:

«Милый Саша!

Конечно я вложу деньги в исследования туберкулеза, хотя от всей души желаю вам со Склифосовским ошибиться.

Что ты думаешь о том, чтобы посетить один из моих четвергов?»

О четвергах Саша был премного наслышан, там собиралась интеллектуальная публика без различия чинов и званий, а, чтобы Елене Павловне было комильфо приглашать сих разночинцев, записки рассылали ее фрейлины, и посетители номинально считались гостями фрейлин. Посему четверги Елены Павловны называли еще «морганатическими вечерами».

Саша поблагодарил за приглашение и ответил, что хоть сегодня (благо четверг), если конечно гувернеры не будут против. И спросил, можно ли взять с собой Никсу, если он захочет.

«Колокол» открывался истерической передовицей под названием: «Письмо к государю (по поводу проектов центрального комитета)», подписанной Огаревым и неким «Искандером».

То, что последний — это Герцен, Сашу уже просветили.

«Государь, — политкорректно писали разбуженные декабристами. — Мы с ужасом прочли проекты центрального комитета. Остановитесь! Не утверждайте! Вы подпишете свой стыд и гибель России. Как честные люди, от искренней скорби и от искреннего желания добра, ради всего святого, умоляем вас: не утверждайте! Одумайтесь!»

Речь шла об очередном проекте освобождения крестьян, который был еще умереннее предыдущего. Крестьяне теперь должны были выкупать свои наделы не в собственность, а в бессрочное потомственное пользование, и наделы стали еще меньше, а права помещиков еще больше.

Саше вспомнился эпиграф к одной книге о происхождении морали: «Дайте во владение человеку голую скалу, и он превратит ее в сад. Дайте ему на девять лет в аренду сад, и он превратит его в пустыню…

Право собственности творит чудеса: оно превращает песок в золото».

Книга была совершенно материалистической и альтруизм находила, начиная с летучих мышей, а цитату приписывала некоему Артуру Юнгу — английскому писателю, агроному и экономисту.

Саша всегда считал, что собственность лучше пользования, так что был совершенно солидарен с Герценом. Но в отличие от Александра Ивановича знал, что проекты утверждены еще весной.

Та самая статья, из-за которой Сашу завалили «Колоколами» располагалась на второй странице: «Сен-Жюст при дворе императора Александра Николаевича: тронная речь».

«Это историческое событие случилось в пятницу шестнадцатого июля в гостиной государыни, — начиналась статья. — Тринадцатилетний Великий князь Александр Александрович исполнил никому неизвестную, но совершенно гениальную музыкальную пьесу «К Элизе», приписал ее покойному Бетховину, и бесстрашно, прямо при государе (хотя и вполголоса) изложил свои политические взгляды.

Итак, что же нас ждет, если вдруг Александр Николаевич прислушается к своему юному сыну или (что скорее), спустя годы, Николай Александрович прислушается к своему младшему брату?

1)      Отмена цензуры;

2)      Отмена смертной казни;

3)      Свобода вероисповедания.

4)      Билль о правах.

А также: ликвидация крестьянской общины, ведение частной собственности на землю, и ее свободная продажа.

Государство всеобщего благосостояния.

Верно и волхвы так не радовались звезде, восходящей над Вифлеемом, как мы — первым трем предложениям!

Об освобождении слова от цензуры мы писали еще год назад в предисловии к первому номеру «Колокола». Отмену смертной казни поддерживаем всей душой, если это только не будет по Николаю Павловичу: «Не было у нас отродясь смертной казни, а потому прогнать сквозь строй двенадцать раз».

И всегда мы критиковали глупые преследования старообрядцев.

А вот Билль о правах требует некоторых пояснений. На какой именно билль о правах ориентируется Великий князь? Английский? Американский?

Неужели Александр Александрович действительно за то, чтобы дать народу человеческие права? Свободу печати, свободу петиций, свободу собраний?

Мы нисколько не сомневаемся, что Александр Александрович это прочитает. Так что с замиранием сердца и тайной надеждой ждем подробностей. Мы понимаем, что для Великого князя просто невозможно у нас публиковаться, но мы ведь можем и без имени автора, и даже без разрешения, опубликовать».

Саша усмехнулся. Манипулятор, этот Герцен. Вызов бросает?

«Освобождение крестьян от помещиков — еще один первоочередной шаг, который мы предлагали еще в первом номере «Колокола». Но с ликвидацией крестьянского общества мы никак не можем согласиться, — продолжали Герцен с Огаревым. — Земля должна быть передана, конечно, в собственность, но именно общине, которая одна может спасти крестьян от разорения.

Государство всеобщего благосостояния — новое для нас понятие. Ваше Высочество, не могли бы Вы пояснить, что имели в виду? Про «Все в том острове богаты, Изоб нет, везде палаты» мы поняли. Но как этого добиться без золотых орешков с изумрудными ядрами и волшебных животных?

Связаны ли с этим планы всеобщего образования? Начального? И что значит «всеобщего»?

Это все не в упрек Великому князю. Мы в восхищении.

Если он осуществит хотя бы половину своих планов, это будет достойно Петра Великого, к которому сей чудесный отрок относится с некоторым скепсисом и упрекает за недостаточно глубокую вестернизацию. Зато дорогу на запад почитает за единственный путь, который рано или поздно пройдут все народы.

Произнося свою тронную речь, Великий князь по памяти сыпал малоизвестными историческими фактами. Например, о том, что при Петре Великом были планы введения обязательного образования для горожан. Или, что Наполеон планировал освободить крестьян и возил в обозе свою статую в тоге, посвященную этому событию.

Самым удивительным в этой речи было то, что оратору нет еще четырнадцати лет. Однако возраст не помешал ему сказать то, что прозвучало, как выстрел в ночи, как философические письма другого западника, объявленного сумасшедшим при Николае Павловиче.

Говорят, что врач, призванный наблюдать автора писем, при первом же знакомстве сказал ему: «Если б не моя семья, жена да шестеро детей, я бы им показал, кто на самом деле сумасшедший».

Доходили до нас слухи, что Александр Николаевич тоже собирался объявить сумасшедшим своего гениального сына и пригласил к нему известного психиатра Балинского. Последний пока бездетен. Так что, к нашему счастью, государь не решился назвать помешанным самого разумного человека в своем окружении».

«Ну, читал Тарле, читал, — прокомментировал про себя Саша. — Еще в школе». То ли из «Наполеона» Тарле, то ли из «Нашествия Наполеона на Россию» он помнил про статую в тоге.

Под статьей (или фельетоном что ли?) Герцена имелась иллюстрация, где Саша при помощи Никсы и генералов запускал небесный фонарик. Против исторической правды авторы погрешили, предпочтя ей красивый символизм. Собственно, Саша был в центре композиции, а фонарик стартовал с его воздетых вверх рук.

Ну, да! Ну, да! Не ставят светильник под спудом.

Под рисунком была надпись: «Мы несколько переосмыслили рисунок, опубликованный в «Таймс»».

Что это еще за рисунок?

Впрочем, несложно догадаться. И Саша резко понял, что ему нужно переговорить с папá, и чем быстрее, тем лучше.

Четверг. Первая половина дня. Царь наверняка занят, и врываться на совещание прямо скажем, не стоит.

И Саша взял лист бумаги и перо.

Но написать ничего не успел, потому что пришел Никса.

И на стол перед Сашей лег третий экземпляр «Колокола» рядом с двумя первыми.

— Уже прочитал? — спросил брат.

— Еще бы!

— Честно говоря, завидую, — признался Никса.

— По этому поводу я уже нарвался на неприятный разговор с папá.

— И что ты ему сказал?

— Что в общем и целом изложено верно, но про тронную речь придумал не я.

— Я тебя не упрекаю, — сказал Никса, садясь рядом.

— Клянусь, что у тебя никогда не возникнет ни малейшего повода меня в этом упрекнуть.

— Поменьше бы ты клялся, — поморщился брат.

— Учту, — пообещал Саша. — Но знаешь, я там не все понял. Что это за «выстрел в ночи»?

— Философические письма, — объяснил Никса. — Точнее одно письмо Петра Чаадаева.

— Чаадаев? Адресат Пушкина?

— Человек, с которого началось западничество.

— Да? А письмо ты читал?

— Нет, оно запрещено, — проинформировал Никса.

— В этой стране хоть что-нибудь не запрещено?

— Папá многое разрешил. Я не читал письмá, но примерно знаю, что в нем, мне Кавелин рассказывал. Письмо опубликовал журнал «Телескоп» в середине тридцатых. Журнал тут же закрыли, редактора сослали, цензора уволили. А Чаадаева вызвали к московскому полицмейстеру и объявили, что по распоряжению правительства, он теперь душевнобольной.

Саша поднял большой палец вверх.

— Да, это сильно! — восхитился он. — Душевнобольной по распоряжению правительства. Карательная психиатрия, как она есть. В психушку пихнули? На цепь посадили? Лауданумом пичкали по три раза в день?

— Нет, домашний арест.

— Ну, это наш белый и пушистый дедушка! Тишайший государь, душка Николай Павлович.

— Правда, каждый день Чаадаева должен был посещать психиатр, — заметил Никса.

— А! Ну, нужен же интеллектуальный собеседник. А то взвоешь под домашним арестом.

— Были разрешены прогулки.

— Очень великодушно! Да, а ведь могли бы и в Алексеевский равелин. Никса, сволочь, не томи! Заинтриговал меня дальше некуда. Что было в письме-то?

— Чаадаев утверждал, что Россия не внесла никакого вклада в мировую культуру, что не дала миру ни одной идеи и ничего у него не взяла.

— Всего-то? Ну, в середине тридцатых — может быть. Ломоносов, Державин, Пушкин. Еще даже не Лермонтов. Можно раздумчиво покачать головой и, скрепя сердце, согласиться. В смысле, хорошо, но мало. Но девятнадцатый век полностью все изменит. Что там было еще крамольного?

— Что католицизм лучше православия, поскольку пытается менять мир и строить царство божие на земле, а не замыкается в мистицизме и не ограничивается молитвами и постами. Что жаль, что христианство приняли от Византии, а не от Рима.

— Честно говоря, подписываюсь под каждым словом.

— Так… — сказал Никса.

— Но я где-то читал, но протестантизм еще лучше. Поскольку протестантская этика очень способствует росту производства и развитию капитализма. Так что надо было не только принять христианство от Рима, но и не забыть вовремя признать учение Лютера. Ну, или Кальвина.

— Ты серьезно, Саш?

— Абсолютно. Только папá не говори. Чаадаев жжет.

— Там еще про русскую историю, где все тускло и мрачно, лишено и силы, и энергии, и которую ничего не оживляло, кроме злодеяний и ничего не смягчало, кроме рабства, испокон и поныне — один мертвый застой.

— О, как! Ничего мы потрогаем эту трясину острой палкой. Глядишь, и очистится от тины и гнили. Никса! А знаешь, зачем пишутся такие тексты?

— Есть какой-то тайный смысл?

— Еще бы! Это типичнейший вброс говна на вентилятор.

— Вентилятор?

— Ну, такая штука для охлаждения воздуха, вроде, ветряной мельницы.

— А! Кажется, что-то слышал.

— А теперь представь себе, что на крылья ветряной мельницы кто-то бросил вагон говна.

— Эээ…

— Вот! Те, на кого попало, тут же начинают сраться друг с другом, поминутно поминая автора. А автор смотрит на это, потирает ручки и огребает много комментов, перепостов и рейтинга.

— Комментариев?

— Ну, да!

— Перепост — это что?

— Ну, распространять начинают скандальный текст: перепечатывают, пересказывают, от руки переписывают. А рейтинг…

— Рейтинг я понял. Оценка?

— Ну, да, численная оценка популярности.

— С этого письма начался спор славянофилов и западников, — сказал Никса. — Западники были за, а славянофилы — против.

— С ума сойти! Это надо же так вбросить. На несколько десятков лет… если не сотен. Но ему, конечно, еще с эффектом Стрейзанд подфартило. Запретили же!

— Стрейзанд?

— Это американка одна. В общем смыл в том, что чем больше ты запрещаешь информацию, тем эффективнее она распространяется. Потому что сам запрет — хорошая реклама.

«Вот действительно! — подумал Саша. — Ну, кто бы знал о шамане Габышеве и его великом походе, если бы данного религиозного деятеля не отправили в психушку?»

— Ну, вот зачем запретили? — продолжил Саша. — Вред-то какой? Автору удовольствие, интеллигенции — развлекуха, а там, может, и истина какая-нибудь родится в этом споре. Удобрение же! Все должно расти.

— Ты что считаешь: вообще ничего не следует запрещать?

— Никакую информацию.

И Саша бросил выразительный взгляд на стол.

— Посмотри на этот полностью запрещенный «Колокол»! Раз, два, три.

— Кстати, откуда столько? — поинтересовался брат.

— Ты, дядя Костя и Мадам Мишель. Кстати, она звала в гости. Ты как?

— К Елене Павловне? С удовольствием.

 
После обеда от Мадам Мишель пришло письмо с приглашением на сегодня, на восемь вечера, для него и Никсы.

С великими князьями отправился Зиновьев.

Николаю Васильевичу явно не нравилась идея провести вечер в этом вертепе демшизы, но ничего не поделаешь, все-таки государева тетя. Отказаться нельзя.

Саша прихватил гитару. Зиновьев посмотрел осуждающе, вздохнул, но возражать не стал.

Поехали на поезде со станции Новый Петергоф. Сели на деревянные скамьи в вагоне.

Все-таки Саша никак не мог привыкнуть к равнодушию царской семьи к уважаемой службе ФСО. На поезде, блин! Царские дети! И даже не в отдельном вагоне.

Что-то из родного двадцать первого века. Скажем, королева Нидерландов объезжает на велосипеде свои владения.

Ситуация почти привычная. Ну, электричка и электричка. Правда, едет медленно, и дым от паровоза периодически задувает в окна, но зато можно любоваться придорожными пейзажами. А там везде метки приближающейся осени: в шевелюре плакучих берез целые пряди желтых листьев, созревающие красные грозди рябины, скошенные нивы с высокими стогами и пожухлая, выгоревшая за лето трава.

— На вечерах у Елены Павловны основной язык французский? — спросил Саша.

— Русский, — ответил Никса. — Но могут, конечно, перейти. Она неплохо знает английский. Папá мне рассказывал, что, когда она только приехала в Россию и учила русский язык, он говорил с ней по-русски, а она по-английски.

— Понятно, — сказал Саша. — Ну, что, Николай Васильевич, на язык Сен-Жюста? Надо же мне оправдывать свое прозвище.

Зиновьев поморщился, но на французский перешел.

Саша надеялся на некоторый прогресс. Письмо Александра Павловича из книги Корфа было проштудировано и выучено наизусть. И Беранже прочитан наполовину.

До самого Питера обсуждали погоду, приближение осени и немного Герцена и его статью. Зиновьев клялся, что не читал, так что Саша ее старательно пересказал. Под насмешки брата по поводу прононса.

Ладно! Если вокруг будут говорить по-французски, он, наверное, большую часть поймет. А отвечать можно и по-русски. В крайнем случае, Никса под боком.

У Петергофского вокзала их ждал экипаж от Елены Павловны.

Не золотая карета: ландо, как ландо. Но герб на дверце присутствовал.

Михайловский дворец был построен в скучном классическом стиле и показался смутно знакомым. Кажется, Саша его уже видел, когда там в будущем, в прошлый раз приезжал в Питер.

Они вышли из экипажа и пошли к зданию.

И тут Сашу осенило: Русский музей!

Тетин лакей повел их не к главному входу, а свернул направо, к двухэтажному флигелю.

Зиновьев насупился.

— Это же морганатический вечер, — успокоил Никса. — Они всегда здесь.

Открылись высокие деревянные двери, и гости оказались в помещении, выдержанном в бело-золотых и коричневых тонах: белые стены, темный наборный паркет на полу, и позолота на потолочном плафоне и спинках мебели. Последняя нежного сиреневого окраса.

Хозяйка встретила их собственной персоной.

Обняла сначала Никсу, потом Сашу. Объятия Елены Павловны были теплыми, мягкими и уютными. Она уже начала полнеть и напоминала учительницу на пенсии. Ну, или даже преподавательницу вуза. Внимательные умные глаза, высокий лоб, строгая прическа. В образ не вписывалось жемчужное ожерелье, богатое платье с кринолином и некоторая порывистость движений. Черное кружево поверх белого атласа, лиловые банты — тетя носила траур по умершему несколько лет назад мужу, которого, говорят, никогда не любила. И он отвечал ей полной взаимностью.

Открылись еще одни двери: в комнату, где собралось некое общество: человек пятнадцать.

Саша шагнул внутрь, и все взгляды обратились к нему.

Хозяйка указала взглядом на круглый стол в центре комнаты. Здесь за самоваром, вареньем, конфетами и печеньками (от Госдепа) собрались гости Мадам Мишель.

Все встали.

Только, когда Никса милостивым жестом руки, позволил всем сесть, до Саши дошло, перед кем вставали. «Движением ладони от запястья он возвращает вечеру уют», — вспомнил Саша. Чуть вслух не процитировал.

Первое, что бросилось в глаза — обилие гражданской одежды. В Петергофе Саша ее и не видел почти. Разве что Балинский, аптекарь и публика на железнодорожной станции. Здесь в военной форме были только они с Никсой.

Один из гражданских заулыбался и подошел к ним. Брат пожал ему руку.

— Это Константинович Дмитриевич Кавелин, — представил Никса. — Мой бывший учитель.

Лицо Кавелина казалось сделанным ленивым скульптором, не любившим кропотливой работы: крупный нос, лоб с выступающими надбровными дугами. Под выбритыми щеками и тяжелым раздвоенным подбородком — черная бородка.

Из брутального образа выбивались круглые в тонкой оправе очки и глубокие умные глаза. А за не слишком изысканной внешностью чудилась внутренняя сила, прямо староверческая какая-то, словно костер в срубе.

 — Много о вас слышал, Константин Дмитриевич, — сказал Саша.

И пожал его большую ладонь.

С Кавелиным подошел еще один гость в тройке, галстуке с брошью под белым накрахмаленным воротничком и цепью от часов поверх жилета.

 — Это мой ученик Борис Николаевич Чичерин, — представил Константин Дмитриевич.

Ученик был лет на десять моложе учителя, то есть выглядел на тридцатник. И все, что было в Кавелине слишком, в Чичерине — правильно, аристократично и изысканно. Этакий хипстер девятнадцатого века. Впечатление портила фамилия большевистского наркома, зато полностью исправляло имя и отчество того единственного президента России, за которого Саша когда-то голосовал. Там, в будущем.

Пожали друг другу руки, подошли к столу.

Прочих гостей представляла строгая дама за тридцать.

— Баронесса Раден, — шепнул Никса. — Не помнишь ее?

— Нет, — тихо сказал Саша.

— Фрейлина Елены Павловны. Это ее квартира.

К баронессе обращались «Эдита Фёдоровна».

Саше запомнился еще один господин лет сорока: Николай Алексеевич Милютин. Николай Алексеевич носил галстук бабочкой и бакенбарды. Имел тонкий нос, близко посаженные глаза и высокий лоб. Казался аристократичнее Кавелина, но меньшим денди, чем Чичерин. Фамилия Милютин ассоциировалась с крестьянской реформой.

У его соседа лицо казалось знакомым.

— Иван Сергеевич Тургенев, — представила госпожа Раден. — Писатель.

— Я знаю, — улыбнулся Саша.

И пожал руку классику.

Все сели. Баронесса налила чай. Поставила розеточки с клубничным вареньем для Саши и Никсы.

— Ваше Высочество, вы что-то читали из моих книг? — спросил Тургенев.

— Конечно, — сказал Саша. — «Отцы и дети».

Иван Сергеевич помрачнел.

— Я опять что-то перепутал? — спросил Саша. — Извините ради Бога, если не ваше.

— Не мое, — сказал Тургенев.

— Откуда-то помню название, — объяснил Саша.

— Хорошее название, — проговорил Иван Сергеевич.

— Дарю, пользуйтесь. «Записки охотника»… ваше?

— Да, Ваше Высочество.

— Отлично! В точку. Я, правда, очень давно читал. Меня не предупредили о том, что вы здесь будете, а то бы я подготовился. «Муму» — ваш рассказ?

— Да.

— О! Самый страшный рассказ в русской литературе. Честно говоря, я считаю, что тот, кто покоряется тирану является его сообщником.

Саша окинул взглядом присутствующих. Все молчали.

— Я помню другую историю, — сказал Саша. — Не помню откуда. Она не такая жесткая. В общем, жил-был верный холоп, всю жизнь прослуживший барину. Звали холопа, кажется, Яков. И у него был племянник, который решил жениться на крестьянской девушке, на которую и барин глаз положил. Хотя у барина были парализованы ноги. И отдал помещик племянника в рекруты. Яков две недели пил горькую, а потом отвез барина зимой в лес и повесился на его глазах. Но утром продрогшего помещика нашли охотники. Честно говоря, концовка мне не нравится. Было бы справедливее, если бы не нашли.

Саша честно не помнил, откуда история. Уже не из Радищева ли? Или это Некрасов?

— Не всегда возможно не покориться тирану, — заметила госпожа Раден.

— Не буду спорить. Я как-то побаиваюсь судить. Не все обладают стойкостью Василия Шибанова, и я сам не уверен, что я ею обладаю.

— Когда мне было чуть больше лет, чем Николаю Александровичу, со мной тоже случилась не самая красивая история, — сказал Милютин. — Но я запомнил ее навсегда. Мне было тогда 16 лет, я впервые надел фрак и поехал на утренний бал в дворянское собрание. Была масленица. Суббота. И мороз минус двадцать пять. Однако в санях и в шубе я вовсе не чувствовал холода. В назначенный час я был на балу и танцевал до 6 часов. Потом поехал обедать в одно знакомое семейство. После обеда опять затеяли танцы, а потом был ужин. Так что домой вернулся часа в четыре утра. И на другой день встал поздно. И только за завтраком мать описала мне, насколько жестоко я обошелся со своим кучером, которого в страшный мороз 15 часов продержал на козлах. Так моя мать показала мне всю темную сторону крепостного права, ставившего человека в полную зависимость от 16-летнего повесы.

— Не обморозился кучер? — поинтересовался Саша.

— К счастью, нет.

— Тогда оправданы, Николай Алексеевич, тем более, что неумышленно. Вы уже сочинили ваш пятидесятый псалом? Как он называется? «Записка об освобождении крестьян»? «Проект отмены крепостного права»?

— Есть наброски, — сказал Милютин.

— Пришлите мне, хорошо?

— Да, конечно.

— Константин Дмитриевич, — обратился Саша к Кавелину. — Вы тоже. Я, к стыду своему, вашу полузапрещенную записку до сих пор не прочитал.

— Государь этой публикацией был не вполне доволен, — осторожно заметил Кавелин.

— Так я же для себя прошу, а не для папá, — сказал Саша. — Нас здесь больше двенадцати?

— Да, — подтвердила баронесса Раден.

— Значит, по теории вероятностей должен найтись один предатель. Но это точно буду не я.

— Пришлю, — сказал Константин Дмитриевич.

— Иван Сергеевич, — обратился Саша к Тургеневу, — пока я не забыл. Можете мне прислать ваши «Записки охотника»? Я перечитаю, а то совсем не помню. И «Отцов и детей», когда напишите. Обязательно с подписью, это же неотъемлемое право автора — портить книги. И еще, чтобы не устроить себе сепсис, вскрывая трупы, надо мыть руки раствором хлорной извести. До и после. Может быть, вам понадобится для книги.

Тургенев посмотрел с некоторым удивлением, но кивнул.

— Хорошо, Ваше Высочество.

— А по поводу вашего кучера, Николай Алексеевич, у этой истории есть и другая сторона. Вы ведь не обязаны были думать за него. Наверняка, у этой проблемы было какое-то простое и взаимовыгодное решение, чтобы и молодой повеса остался доволен, и кучер не замерз. Но кучеру надо было вам сказать, что проблема вообще существует. Рабство плохо не только само по себе, оно приучает к пассивности и отучает думать. И внешнее освобождение не отменяет этого рабства в душе.

Саша отпил чаю, который уже начал остывать.

— Думаю, что американцы очень зря ввозили черных рабов, — продолжил он. — Их освободят, но они еще долго останутся рабами и будут тянуть страну назад, требуя заботы о себе вместо свободы. И у нас будет то же. Никуда не денемся! Такое изживают веками. Через заблуждения, разочарования, поражения и покаяние.

Рабами, конечно, править легче. Но вести их за собой нельзя. Они никуда не пойдут рядом с вами. Их можно только подгонять сзади и расстреливать отступающих. Они никогда не станут вашими соратниками. Их можно обмануть, но не убедить. Они вообще не понимают, что это за убеждения такие, и в чем их ценность. С ними получится разрушить, но не получится построить.

Саша погрузил ложку в варенье. Попробовал, но тут же отвлекся.

— Александр Иванович мне бы уже десять раз возразил, — заметил он. — У меня от него одного обратная связь? Больше никто не решится доложить про мороз в минус 25 градусов?

— Это такой приговор русскому народу… — предположил Чичерин.

— Почему же только русскому? Не думаю, что англичане были чем-то лучше нас до Великой хартии вольностей.

— Народы различны, — возразил ученик Кавелина. — То, что подходит одному, не подойдет другому.

— У русских просто нет опыта свободы, — сказал Саша. — Ну, почти нет. Давно и беспощадно задавили.

— Англичане — торговая нация, — сказал Чичерин. — Это совсем другой опыт.

— А чем Новгородцы не были торговой нацией?

— Это было недолго. Не главное направление русской истории.

— Угу! Случайная тупиковая ветвь, — поморщился Саша. — Мне тут Герцен намекнул, что в моем возрасте сказки надо читать, а не о политике рассуждать. Хороший совет, между прочим. Помните сказку про Садко? Она Новгородская. Как Садко решил скупить все товары новгородские. Три дня пытался, но утром смотрит: опять все лавки полны. И понял он, что не одолеть ему города. Пока город свободен, города не одолеть. И это касается не только торговли.

— Одолели, — заметил Кавелин.

— Огнем и мечом, — кивнул Саша. — И не одолели, а убили. Ни торговли, ни богатства, ни развития. Где он, Великий Новгород? Затхлая провинция империи! Убили инициативу, убили предприимчивость, и, убив свободу, убили душу. Зато собрали земли русские. Благо бы для прогресса. Но нет! Для азиатского рабства!

— Не надо было собирать? — осторожно спросила Раден.

— Смотря с какой целью. У империи есть свои преимущества: отсутствие внутренних границ, в том числе таможенных, защита от внешних врагов, объединение ресурсов. Чем Соединенные Штаты — не империя? Это сейчас они смотрятся далекой провинцией, но все изменится за каких-то лет сто. Выйдут в лидеры мира. И это потому, что кроме преимуществ империи, у американцев есть свобода.

— У них есть рабство, — подключился Милютин. — Ваше Высочество, вы забываете про черных рабов.

— Не забываю. Суд Линча, безграничная власть плантаторов, произвол. Несчастных негров вешают и секут ни за что, ни про что. Хотя, честно говоря, чья бы корова мычала. У них рабы — хотя бы уроженцы черной Африки, а у нас — свои родные соплеменники и братья по вере. Не беспокойтесь о черных рабах, Николай Алексеевич. Я ведь правильно запомнил?

Милютин кивнул.

— Ваше Высочество, а что за «суд Линча»? — спросила Эдита Фёдоровна.

— Линч — то ли судья, то ли полковник в Штатах, который вешал черных без суда и следствия, — объяснил Саша. — Американских рабов освободят в течение 5-7 лет. Когда у них к власти придет президент — принципиальный противник рабства, южные штаты объявят о независимости. Что спровоцирует гражданскую войну.

— Откуда вы знаете? — поинтересовался Чичерин.

— Предполагаю, — объяснил Саша. — Предсказывать не так сложно. Достаточно логики и информации. И понимания того, что мир меняется. Спустя пять лет он будет не таким как сейчас. Все просто: южным плантаторам выгодно рабство, северным промышленникам — нет. Но после того, как отменят крепостное право даже в далекой России, неприлично будет рабство сохранять. Так что будет война севера и юга.

— Все-таки у нас раньше? — улыбнулся Милютин.

— Да, у нас раньше, — сказал Саша. — Причем обойдемся без гражданской войны, хотя встанет это в копеечку. Во всех смыслах: и в прямом, и в переносном.

— Почему вы так думаете? — усмехнулся Кавелин.

— Простейшая аналитика. Никакого снисхождения святого духа, никаких явлений богородицы, никакого спиритизма. Главный комитет работает, губернские комитеты работают, редакционные комиссии работают.

Саша загнул один за другим три пальца и показал всем результат:

— Не думаю, что это затянется больше, чем на три года.

— А почему без гражданской войны? — спросила Раден.

— Потому что папá — достаточно осторожный человек, и умеет согласовывать интересы различных партий. Крестьянские бунты будут, конечно. Поскольку крестьяне — единственная сторона сделки, чье мнение вообще не принимают в расчет.

— Крестьяне слишком не развиты, чтобы их мнение можно было принимать в расчет, — заметил Чичерин.

— Думаю, что не настолько, чтобы не понимать свой интерес, — предположил Саша. — Государственного мышления от них никто не потребует. А так, боюсь, решение будет не самым идеальным. Мы думаем, что наш кучер замерзает в минус 25, а ему, может, водки надо и борща с краюхой хлеба. Но его никто не спросил.

— И как у них спросить? — поинтересовался Милютин.

— Кроме губернских комитетов учредить крестьянские, — сказал Саша. — Пусть даже на основе ненавидимого мною сельского общества. До отмены крепостной зависимости вреда от него не так много, как будет после. И пусть вырабатывают свои предложения. Найдется у них хоть один грамотный на общину или попá придется звать?

— Попá, — сказал Кавелин. — В большинстве случаев.

— Попы-то хоть все грамотные? — спросил Саша. — А то дядя Костя поверг меня в полный шок рассказом о неграмотной помещице.

— Будем надеяться, — вздохнул Милютин.

— У меня есть статья о необходимости сохранения сельской общины, — сказал Константин Дмитриевич. — Прислать?

— Конечно, — кивнул Саша. — Изучу. То, что в этом вопросе я один против всех, я уже понял. Но я готов выслушивать аргументы, хотя предупреждаю: переубедить меня трудно.

Никса усмехнулся.

— Знаете, идеи моего брата только на первый взгляд кажутся безумными, — сказал он. — Он сейчас дюжину раз повторит про ликвидацию общины, про участие крестьян в обсуждении проектов эмансипации, про единственный западный путь — и вы перестанете удивляться, потом начнете принимать всерьез, а потом это окажется правдой. Я уже несколько раз в этом убеждался. Правда ведь не то, что нам нравится. И даже не то, к чему мы привыкли.

— Здорово, что ты это понимаешь, — сказал Саша. — Мало кто понимает. Большинство всегда предпочтет нас возвышающий обман.

— Государь не может себе этого позволить, — сказал Никса. — Слишком велика цена ошибки.

— У тебя получится, — сказал Саша.

И допил простывший чай.

— Еще? — спросила Раден.

— Да, конечно. Честно говоря, когда я ехал сюда, я ожидал, что мне зададут те же вопросы, которые задал Герцен в своей статье. Я даже готовился. Я бы ему обязательно ответил, если бы не позиция папá по поводу «Колокола».

— Очень верная позиция, — заметил Милютин. — «Колокол» враждебен России.

— Да, ладно! — усмехнулся Саша. — Да я готов об заклад биться, что Герцен так понимает патриотизм. Ну, что там враждебного? Пара шпилек в фельетоне обо мне? Я не обидчивый. К тому же на фоне сравнения последовательно с Христом, Петром Первым и Чаадаевым — грех обращать внимание на такие мелочи.

— Чаадаев был сумасшедшим, — заметил Кавелин.

— До сих пор не сняли диагноз?

— Не отменили, — уточнила Раден.

— Когда мне рассказывают о таких сумасшедших, мне вспоминается стихотворение Беранже: «Чуть из ряда выходят умы, смерть безумцам — отчаянно воем». Кстати, это не значит, что я с ним во всем согласен. Да и письмо знаю в пересказе. Кстати, если у кого есть — присылайте, буду благодарен. Терпеть не могу судить с чужих слов!

— Так какой билль о правах? — поинтересовался Чичерин. — Английский? Американский?

— Основная сфера интересов Бориса Николаевича — это конституционное право и парламентаризм, — прокомментировал Кавелин.

— Великолепно! — отреагировал Саша. — Просто прелестно. Заниматься конституционным правом в России — это что-то вроде изучения орхидей на северном полюсе. Но да, понимаю. Цветут и пахнут.

— Зато у нас взгляд со стороны, — заметил Чичерин. — Так что больше объективности.

— Ладно, вернемся к биллю о правах. Американский. Меня там подкупает одна формулировка. Не просто свобода слова. И не «свобода может быть ограничена только законом», как у французов. А «Конгресс не имеет права принимать какие-либо законы, ограничивающие свободу слова». Первая поправка к Конституции Соединенных Штатов. Американцы идут дальше всех. Я по памяти цитирую. Все так, Борис Николаевич?

— С точки зрения фактов — да. Но даже «Декларация прав человека и гражданина» упоминает «злоупотребления свободой». Неужели вы думаете, что надо разрешить вообще все?

— Да, Борис Николаевич, именно так я и думаю: все разрешить, кроме цензуры. И это не по молодости лет, поверьте. Я много над этим размышлял.

— Слова могут быть очень опасны, — заметил Милютин.

— Совершенно с вами согласен, — сказал Саша. — А некоторые теории еще опаснее слов. Но вот мы берем некое высказывание и нам надо решить, опасное оно или нет. Судьи кто, Николай Алексеевич?

— Государство. Затем и нужна цензура, чтобы бороться с опасными мнениями.

— Отлично, Николай Алексеевич! Просто пять с плюсом. Государство всегда право? Я не о России сейчас. Возьмем, например, Испанию времен святейшей инквизиции. Скольких ведьм они правильно сожгли? Скольких еретиков? Сколько евреев изгнали, посадив на корабли и отправив в открытое море?

— Это исключение. Уникальный случай.

— Не уникальный. Правильно устроили Варфоломеевскую ночь? А ведь король был «за». Или права была Мария Кровавая, устроившая преследования протестантов?

— Это религиозные войны. Я согласен с тем, что преследовать за веру нельзя.

— Неважно. Предмет спора совершенно неважен. Но, если у власти тиран, убийца и лжец, он объявит ложь правдой и правду ложью. И войну — братской помощью, и массовые убийства — освобождением. Но я больше, чем уверен, что, если бы в средневековой Испании, Франции времен Карла Девятого или Англии времен дочери Генриха Восьмого была свобода слова — ничего бы этого не было. Потому что правда, если ее специально не давить, найдет себе дорогу. И если ложь и правда равноправны — победит правда. А если есть тот, кто стремится заткнуть всем рот, объявить всех шпионами и закрыть все журналы — это верный признак того, что он на стороне лжи.

— А как же «возвышающий обман»? — спросил Чичерин. — Разве он не победит истину?

— Опасная штука, конечно. Надо отслеживать и бороться. Но поручать различать ложь и правду государству — последнее дело. Пока самая опасная, самая человеконенавистническая, самая черная и абсурдная теория в оппозиции — она не так опасна, как у власти. И против слова нужно бороться словом, против пера пером и партиями против партий. Но, если мы запретим то, что кажется нам опасным, мы только подарим этому вкус запретного плода, а у наших аргументов отнимем силу, потому что, если неизвестна мишень, непонятно против чего стрелы.

— Решение о запрете может принимать суд, — предложил Чичерин.

— Уже лучше, — сказал Саша. — Суд по закону судит?

— Да, — кивнул Борис Николаевич.

— А законодатели кто?

— Дальше понятно, — усмехнулся Чичерин.

— Именно так! Законодатели не более непогрешимы, чем правительство. Именно поэтому «Парламент не имеет права принимать законы, ограничивающие свободу слова».

— Вы за народное представительство? — спросил Борис Николаевич.

— Конечно.

— Но точка зрения западных либералов не для русского человека, — сказал Чичерин. — Для них свобода абсолютна, она — условие всякого гражданского развития. Для нас — признать это значит отречься от нашего прошлого, которое доказывает яснее дня, что самодержавие может вести страну вперед громадными шагами.

— Я с вами совершенно согласен, Борис Николаевич, — сказал Саша. — Может. Но сколько раз в нашей истории после прогрессиста у власти оказывался консерватор, а то и просто недалекий человек, который обнулял все достижения предшественника и тащил народ назад едва ли не быстрее, чем вел вперед предыдущий.

— Но в итоге двигались вперед.

— По сравнению с Западом?

— У нас другая история, — сказал Борис Николаевич. — Нельзя так прямо сравнивать. Представительное собрание способно только удаляться от крайностей. Оно мешает дурному законодательству, но не содействует и хорошему, а ведет к посредственному.

— Понимаю, о чем вы. Я бы сам хотел найти философский камень, изобрести алхимию и магию, которые бы позволили сдерживать тиранов, не препятствуя проводникам прогресса. И такая алхимия мне известна только одна — просвещение. Ну, я банален. И на выборах — образовательный ценз.

— Имущественный, — возразил Чичерин.

— Нет, — сказал Саша.

— Только тот, кто владеет имуществом, может иметь собственный голос и не быть орудием в чужих руках, — заметил Борис Николаевич.

— В этом, конечно, есть своя правда, — согласился Саша. — Но тогда мы отлучим от политического процесса интеллигенцию: юристов, писателей, студентов, преподавателей, врачей, которые зачастую не владеют имуществом, а арендуют его. А это самый активный слой. И если они не пойдут в парламент, они пойдут в революцию.

— Образование может сделать человека зависимым от того, кто помог его получить.

— От лоббистов мы все равно никуда не денемся, но это меньшее зло, чем терроризм.

— В чем вы правы, Ваше Высочество, так это в том, что образование без собственности — самая благоприятная почва для радикальных идей, — сказал Чичерин.

— Вот именно. А радикализм на тайных сходках гораздо опаснее радикализма в парламентах. Наемные работники, конечно, зависимы, а значит управляемы, и в этом большая опасность, но у них могут быть свои интересы, которые не менее опасно не учитывать.

— Радикализм в парламентах не так уж безобиден. Разгар страстей, сопровождающий борьбу партий, проникает в общество и рождает неприязнь и взаимную ненависть сторон. И народ распадается на враждебные лагери.

— Нет, — возразил Саша. — Пока есть свобода, не будет никакой ненависти. Вот, мы с вами, Борис Николаевич, придерживаемся различных взглядов: вы — за имущественный ценз, я — за образовательный. Что мы с вами стреляться пойдем? Да, ладно! Подискутируем — неважно в салоне, в журнале или в парламенте — а потом пожмем друг другу руки, обнимемся и вместе попьем чайку. Есть только одна ситуация, когда это не так, когда уже не спор, а война на уничтожение.