Царь нигилистов - 4

Это четвертая часть цикла "Царь нигилистов".
________________________________
Надпись в нижней части конверта гласила: «От академика Ленца Э.Х.»

Саша был уверен, что его корреспондента давно нет в живых, а где-нибудь в коридорах Санкт-Петербургского универа стоит его бронзовый бюст.

Ну, что ты ещё будешь думать об ученом, физические законы которого ты проходил в школе сорок лет назад, и авторе учебника, который вышел при Николае Первом и выдержал N изданий.

Письмо было на немецком.

Саша понял обращение «Eure Kaiserliche Hoheit». И то из-за освоенных за год местоимений, ключевого слова «Kaiser» и похожести на английское «Your Highness». В остальном тексте — только формулы и отдельные слова, которые отказывались складываться во что-то осмысленное. Нужна была помощь зала.

Никсу Саша нашел в его кабинете с золотистыми обоями, синей мебелью и овальной картиной с плывущими по морю лошадьми и собакой.

Рихтер был тут же, что Саша счел хорошим стечением обстоятельств: Оттон Борисович лучше знал немецкий.

Присутствующие были веселы и что-то горячо обсуждали.

— Знаешь новость? — спросил Никса.

Саша посмотрел вопросительно.

— Ведень взяли, — сказал брат.

— Ведено? — переспросил Саша.

— Да-а, — протянул Рихтер. — Так говорят на Кавказе.

— В который раз его берут? — поинтересовался Саша.

— Ведень — в первый, — ответил Рихтер.

— Но не в последний, — заметил Саша.

— Брали другой аул Дарго, откуда Шамиль отошел в Ведень, — объяснил Рихтер, — он назвал её «Новое Дарго», но это другое селение далеко в горах.

— У тебя не так уж хорошо с пророчествами, — упрекнул Никса брата.

— А что?

— Папа́ сказал, что ты предсказывал пленение Шамиля. Ты ошибся: Шамиль ушёл.

— В этот раз ушел, — уточнил Саша.

Он выложил на синюю скатерть письмо с именем отправителя на конверте.

— Я конечно лучше помню немецкий, чем прошлым летом, но не настолько, — сказал он. — Так что спасайте.

Никса взял конверт и вынул письмо.

— Честно говоря, думал, что Ленца уже нет в живых, — сказал Саша.

И сел рядом с братом.

— Эмилий Христианович сейчас возглавляет физико-математический факультет Санкт-Петербургского университета, — просветил Рихтер.

— Как это ему удаётся без знания русского языка? — поинтересовался Саша.

— Все знают немецкий, — сказал Оттон Борисович.

— «Ваше Императорское Высочество!» — начал переводить Никса.

— Это я понял, — прокомментировал Саша.

Никса тонко улыбнулся и продолжил:

— «Мне передали ваш вывод уравнения, связывающего давление и средний квадрат скорости частиц, который вы озаглавили «Никакого теплорода не существует». Это довольно остроумно, однако ничего не доказывает, к тому же вы ссылаетесь на несуществующий закон никому не известного Авогадро».

— Понятно, он тоже не слышал про Авогадро, — вздохнул Саша.

— А кто это? — спросил Никса.

— Итальянский физик. Странно, что никто о нём не знает.

— «Ваше изложение темы «Свободное падение» мне также передали, — продолжил Никса. — Ваш интерес к физике и высшей математике может только радовать, однако для переписывания моего учебника у вас маловато научных заслуг».

— Он просто дерзок, — заметил Рихтер.

— Да ладно! — сказал Саша. — Честно говоря, никаких заслуг нет. Я даже мечтать не мог, что мне напишет академик.

— Академик тебе регулярно ставит тройки, — заметил Никса. — Яков Карлович Грот его зовут.

— Ладно, — кивнул Саша. — Давай дальше.

— «То, что изложение на основе интегрального исчисления кажется вам более простым, чем моё объяснение, — продолжил Никса, — достойно уважения, однако вряд ли найдётся много гимназистов такого же уровня».

— Льстит, — сказал Саша. — Найдутся.

— «Предложенная вами размерность — метры в квадратные секунды, которую вы выводите из формулы — непонятна и не отражает реальности. Что такое квадратные секунды? Гимназисту легче понять, что скорость каждую секунду увеличивается на 32 фута, и это гораздо полезнее, чем бездумно подставлять цифры в формулы».

— Ну, наверное, он лучше знает, что легче понять гимназисту, — хмыкнул Саша.

Хотя, честно говоря, в последнем пассаже академика была некоторая сермяжная правда.

— Ответ писать будешь? — поинтересовался Никса.

— Чуть позже. Его надо обдумать.

У Саши были определенные мысли о том, кто ему поможет с написанием ответа. На Никсе и Рихтере свет клином не сошелся в конце концов. Есть и другие люди, знающие немецкий.

— И что там с Ведено? — спросил Саша. — Есть подробности?

— Пока была только телеграмма для папа́, — сказал Никса. — Подробности через несколько дней.

— На Кавказе есть телеграф? — удивился Саша. — Где? В Грозном?

— В Грозной, — поправил Рихтер. — Нет. Ближайший в Симферополе.

— Оттон Борисович, а что мы вообще туда полезли? — поинтересовался Саша. — Защищать кого-нибудь? Грузию?

— Не только. Тридцать лет назад в 1829-м закончилась война с Турцией и был заключен мирный договор: Адрианопольский трактат. Порта отказалась от всего восточного берега Черного моря и уступила черкесские земли. Но кавказские племена, которые султан считал своими подданными, ему не подчинялись. Признавали духовным главой и падишахом всех мусульман, но не платили податей и не ставили рекрутов. Эти земли можно было взять только силой.

— То есть султан дедушку нае… то есть обвел вокруг пальца? — поинтересовался Саша.

— Ну, не совсем, — попытался выкрутиться Рихтер. — Султан от них отказался, хотя на бумаге они принадлежали османам.

— А на самом деле?

— Турки занимали несколько крепостей на побережье, горцы терпели их, как единоверцев, но не давали вмешиваться в свои дела и били без пощады при любой попытке вмешательства.

— Ага! И повелитель правоверных сбагрил их русскому царю… — резюмировал Саша. — И мир заключил, и сделал вид, что что-то подарил, и от проблемы избавился — и всё одним махом. Королева в восхищении! Блестящая восточная дипломатия во всей красе. Нам ещё учиться и учиться.

Никса усмехнулся.

Рихтер вздохнул.

— Местные племена не поняли этой уступки, — сказал он. — Они считали себя независимыми. Говорили: «Султан никогда не владел нами и поэтому не мог нас уступить». Десять лет спустя после победы над Турцией генерал Раевский, который командовал черноморской береговой линией сказал шапсугским старшинам, приехавшим спросить его, почему идет он на них войной: «Султан отдал вас в пеш-кеш, — подарил вас русскому царю». «А! Теперь понимаю, — отвечал шапсуг и показал ему птичку, сидевшую на ближнем дереве. — Генерал, дарю тебе эту птичку, возьми ее!»

— Да, жаль конечно от подарка отказываться, — хмыкнул Саша. — Нашим же записан.

— И оплачен русской кровью, — буркнул Рихтер.

— Это очень известное заблуждение, Оттон Борисович: не бросать то, за что дорого заплачено. Кажется, еще чуть-чуть — и все будет наше. Это как игрок, который проигрался в рулетку, ставит еще и ещё в надежде выиграть, и отдает последние штаны.

— Кавказская война уже почти выиграна, — возразил Рихтер. — Пять лет назад по военно-грузинской дороге было невозможно проехать из-за нападений горцев. Тогда Шамиль смог захватить в плен внучек грузинского царя, фрейлин императрицы, жену князя Чавчавадзе с детьми и вдову князя Орбильяни с годовалым ребенком, так что их пришлось обменять на его сына Джамалуддина.

— Сына Шамиля? — спросил Саша.

— Да, — кивнул Рихтер.

— А как его сын оказался у нас? Тоже был взят в плен?

— Не совсем, — заметил Никса. — Он был выдан дедушке в качестве аманата, заложника, в знак верности императору.

— Мда… — сказал Саша. — Россия — всё-таки не совсем Европа.

— Мы имеем дело с совсем не Европой, — возразил Никса. — Дедушка стал опекуном Джамалуддина, тот окончил кадетский корпус, выучил русский, немецкий и французский языки и увлекся науками, особенно математикой. И хотя Шамиль нарушил слово, Джамалуддина никто не тронул. Его даже не заставили креститься, дедушка решил, что, став совершеннолетним, Джамалуддин сам решит вопрос веры. Когда его согласились вернуть отцу, он уже был поручиком русской армии.

— Он долго думал, — продолжил Рихтер. — Поскольку не очень хотел возвращаться. Покойный государь не стал его ни к чему принуждать и предоставил выбор.

— Вернулся? — спросил Саша.

— Да, — ответил Никса.

— Значит теперь у Шамиля есть европейски образованный и умный военачальник, — предположил Саша.

— Нет, — сказал Рихтер. — Джамалуддин умер летом прошлого года.

— По-моему, он должен был быть еще молод, — заметил Саша.

— От чахотки, — уточнил Оттон Борисович. — Не дожив до тридцати.

— Как-то это смотрится… — проговорил Саша.

— Чеченцы конечно говорили, что его отравили русские, — усмехнулся Рихтер. — Но нам это было совсем не выгодно. Джамалуддин изучал, как живет его народ, осматривал аулы, оружие и укрепления. И все ему не нравилось, он хвалил русскую армию и убеждал отца примириться с Россией, потому что силы не равны. Боевые действия почти прекратились. Но в 1857-м наместником на Кавказе стал князь Барятинский — сторонник решительных мер против Шамиля, и туда были переброшены дополнительные войска. Тогда от Джамалуддина отвернулись и братья, и отец, и наибы Шамиля, и соплеменники. Среди русских офицеров ходил слух, что Шамиль сажал сына в яму, чтобы очистить его от русского духа. И что Джамалуддин постарел, похудел и раскаивается в своем решении вернуться к отцу.

— Отчаявшись вылечить сына, — продолжил Рихтер, — Шамиль послал за русским врачом, отдав за него в заложники пятерых мюридов. Но русский полковой врач смог только диагностировать чахотку и убедиться, что болезнь неизлечима.

— Жаль, — заметил Саша. — Может быть, стал бы хорошим математиком или инженером.

— О грабежах, заложниках и прочих бесчинствах чеченцев сейчас даже подумать смешно, — сказал Рихтер. — Аргунское ущелье взято, местные племена вытеснены далеко в горы и вот теперь завоевана Ведень.

— Вы ведь участвовали там в боях, Оттон Борисович? — спросил Саша.

— Не в Дарго. В Аргунском ущелье, в Шали, в Герменчуге. Последний аул, кстати, действительно уже брали, за четверть века до этого. Это было в августе 1832 года. Герменчуг — самый большой чеченский аул с тремя мечетями, лучшая из которых была построена на деньги, пожалованные генералом Ермоловым.

— Это мало соответствует тому, что я слышал о Ермолове, — заметил Саша. — Говорят, чеченские женщины его именем пугали детей.

— Это правда, — согласился Рихтер. — Непокорные аулы стирали с лица земли, и чеченцев все дальше оттесняли в горы. Но Герменчуг не был непокорным аулом. Алексей Петрович Ермолов рассчитывал, что вокруг красивой мечети соберется много жителей, и не ошибся. Население аула увеличивалось с каждым годом и не принимало участия в грабежах и разбоях. Но в 1831-м и они были вовлечены в общее восстание. Укрепили селение и ждали прихода русских. Имамом тогда был еще не Шамиль, а Кази-Мегмет, именно он убедил чеченцев испытать силу оружия и лично привел им на помощь восемьсот конных лезгин. Самих чеченцев было около трех тысяч.

В августе следующего года русский отряд переправился через Аргун, провел ночь в Шали и к полудню занял позиции в виду горцев. На левом фланге речка, на правом — густой лес. Там — конница лезгин и чеченская пехота. Село с трех сторон окружали окопы, а позади — тоже лес.

Командовал штурмом генерал Вельяминов, и он медлил, не начиная атаку. Войска наши, сварив похлебку с удвоенной мясной порцией, спокойно наполняли себе желудок. На правом фланге батареи в двадцать два орудия, на расстоянии пушечного выстрела от неприятельских окопов, для Вельяминова накрыли стол и расставили вокруг барабаны. А позади него, расположившись на коврах, закусывал корпусный командир со своими офицерами.

Между тем, неприятельский бруствер и плоские крыши домов были буквально унизаны чеченцами, ожидавшими атаки. Несколько зрительных труб были направлены прямо на генеральский обеденный стол. В час пополудни корпусный командир прислал Вельяминову своего адъютанта спросить, не пора ли начинать. «Нельзя, — ответил генерал, — солнце слишком жарко печёт, к тому же люди не кончили еды».

Через полчаса прибыл новый посланец к Вельяминову: «Не пора ли начинать штурм?». «Нет, не выпили ещё порцию, которую приказано раздать», — отвечал генерал.

Корпусный командир Владимир Дмитриевич Вольховский не обладал столь железными нервами и послал к Вельяминову подпоручика Федора Торнау. «Ступай, дражайший, назад, — приказал Вельяминов Торнау, — и скажи пославшему тебя, что, по моему мнению, надо еще подождать; впрочем, как угодно, только в таком случае не беру на себя ответа. Надо же время докончить обед и убрать стол».

Наконец, Вельяминов сел на коня и приказал артиллерии открыть огонь. Бутырские и егерские батальоны пошли в атаку. Чеченцы первыми дали залп из окопов, но не успели перезарядить винтовки, и русские передовые колонны ворвались в село.

Казаки попали под огонь чеченцев, но повернули к окопу, под завал. Там спрыгнули с коней и оказались вне зоны огня. Чеченцы стали ждать их появления, но снова не выдержали и дали залп. Казаки и грузины в тот же момент бросились в атаку и захватили укрепление. Рукопашный бой в селе продолжался, но чаша весов склонялась в нашу пользу, чеченцы отступали, пока не обратились в полное бегство.

И только около сотни горцев, отрезанные от леса, засели в три смежных дома посреди сада и не хотели сдаваться. Их оцепили тройной цепью застрельщиков, лежавших на земле, за плетнями и за деревьями. Но никто не смел показаться на виду у неприятеля, чтобы не быть тут же сраженным пулей.

Подвезли легкое орудие. Ядро пронизало три сакли во всю длину, но на противоположной стороне ядра били наших людей, поэтому пришлось прекратить пальбу, и решили поджечь дома. Это было не так-то просто сделать под дулами метких винтовок горцев.

 Наконец, нашлись два сапера, которые двигая пред собой дубовую дверь вместо щита и неся пуки соломы и хворосту, подползли к крайнему дому, с неимоверным трудом сбили глину у фундамента и подожгли плетень. Чеченцы продолжали стрелять, пока жар не отогнал их от горящей стены.

— Оттон Борисович, — медленно проговорил Саша. — Я откуда-то помню эту историю.

Никса посмотрел вопросительно.

— Мне продолжать? — спросил Рихтер. — Или вы знаете финал?

— Возможно, знаю, — сказал Саша. — Но, может быть, это другая история. Конечно, продолжайте.

— Мало-помалу огонь охватил и две другие сакли, так что неприятелю оставалось только сдаться или гореть. Генерал Вольховский пожалел храбрых людей и приказал переводчику, предложить им положить оружие, обещая жизнь и право размена на русских пленных.

Переводчик выступил вперед и по-чеченски крикнул, что хочет говорить.

Чеченцы выслушали, посоветовались несколько минут, потом вышел полуобнаженный, почерневший от дыма чеченец. «Пощады не хотим, — сказал он, — одной милости просим у русских, пусть дадут знать нашим семействам, что мы умерли, как жили, не покоряясь чужой власти».

Тогда было приказано зажигать дома со всех концов.

Солнце зашло, и только пламя пожара освещало поле боя.

Чеченцы запели предсмертную песнь, сперва громко, потом все тише и тише, один за другим умирая от огня и дыма.

— В моем сне была не сакля, а башня, — сказал Саша, — и защитников было трое, и конфликт был в другом, и не Чечня, а Азербайджан, по-моему, но все остальное один к одному. Я помню даже предсмертную песню.

«Таких совпадений не бывает», — подумал Саша. Один из любимых фильмов детства, пересмотренный десять раз: «Не бойся: я с тобой». Главные герои: певец Теймур, его девушка и цирковой наездник Рустам прячутся на вершине башни, а разбойник Джафар приказывает своим бандитам сложить хворост у основания и поджечь. Да! Да! Русская армия в роли разбойника Джафара!

Автор сценария наверняка знал историю осады Герменчука. Предсмертную песню еще можно счесть распространенной кавказской традицией, но не поджог и смерть в дыму.

— Ты помнишь слова предсмертной песни из твоего сна? — спросил Никса.

— Частично, — кивнул Саша. — И процитировал:

Как жили мы борясь

И смерти не боясь,

Так и отныне жить Тебе и мне!

В небесной вышине

И в горной тишине,

В морской волне

И в яростном огне!

— Жаль, что не полностью, — сказал Никса.

— Совсем не похоже на чеченские протяжные песни, — заметил Рихтер.

— Она так и начиналась протяжно и, видимо, на азербайджанском, но потом — вот это. Они все сгорели, да?

— Не все, — сказал Оттон Борисович. — Гибнуть в огне мучительно и не каждый в силах перенести эту пытку. Поэтому иногда растворялись ворота догоравшего дома. На пороге появлялся человек, начинал стрелять и бросался прямо на цепи застрельщиков, сверкая лезвием шашки. Казак подпускал чеченца на десять шагов, наводил ружье и всаживал пулю прямо в обнаженную грудь. И так повторялось несколько раз, пока очередного бешеного горца не расстреливали или не закалывали штыком.

Наконец, горящие сакли стали разваливаться, осыпая искрами истоптанные сады. Ни один чеченец не дался живьем: семьдесят два человека кончили жизнь в огне.

— За что я вас люблю, Оттон Борисович, так это за то, что не врете, — заметил Саша. — И за то, что умеете уважать врагов. Только я не могу быть с теми, кто сжигает живьем, пытаясь подчинить своей воле. Не хватает патриотизма! Я с теми, кого сжигают.

— Я никогда войны не любил, — заметил Рихтер, — и считаю ее глубоким злом, но это зло неотвратимо, пока человечество не избавится от гнета невежества, враждебного правде и справедливости.

— И от чего же просвещенные русские освободили диких чеченцев? — поинтересовался Саша. — От садов, которые вырубили, от стад, которые угнали, от домов, которые сожгли? Где-то я читал про «мусульманский рай», который русские вытоптали на Кавказе.

— Чеченцев надо было переселить на равнину, где они на виду, — возразил Рихтер, — а на их место водворить казаков, верных русской власти. На Кавказе иначе нельзя, Александр Александрович. Там милосердие воспринимают, как слабость. Дай им волю — и все вернется назад: грабежи, разбои и захваты заложников. Они испокон веку этим живут. И ничего другого не умеют.

— Не умеют? А сады тогда зачем? А стада? Я не верю в изначально дурные народы. Если их сады вырубили, стада угнали, а дома сожгли, чем им жить, кроме грабежа?

— Им дали земли на равнине, но они восстали снова. Они горячи, порывисты, наивны и готовы пойти за любым бездушным честолюбцем, пообещавшим им покровительство и победу. Дикие народы одна сила способна приводить в рассудок и хранить между ними порядок. А отдал я себя на службу этой силе не ради удовольствия смотреть на убийства, а, чтобы, упорствовать против существующего зла и для защиты родного края, чтобы пожертвовать на это и мою лепту пота и крови.

— Любим мы защищать свою родину на чужой земле, — заметил Саша.

— Иногда иначе нельзя, — сказал Рихтер.

— Это стандартное оправдание, — поморщился Саша. — Очень больно ощущать, что твоя родина не права, хочется как-то обмануть совесть. Я вас не упрекаю, Оттон Борисович, вас не в чем упрекнуть. Просто расхлебывать подарочек султана — нам с Никсой и нашим потомкам.

Комнаты фрейлин располагались на третьем этаже Зубовского флигеля. Саша поднялся туда после уроков и аккуратно постучал.

Открыла горничная. Серое платье с длинными рукавами, воротничком-стоечкой, юбкой до пят и широким белым передником. Русская коса, но вполне европейская кружевная наколка на волосах. Лицо приятное, но простое.

Служанка примерно в возрасте госпожи.

Низко поклонилась, только что не упала на колени.

— Глаша, кто там? — послышался из комнаты голосок Жуковской.

— Его Императорское Высочество великий князь Александр Александрович! — неожиданно низким голосом отрапортовала служанка.

Последовала короткая пауза. «Не одета она что ли?» — предположил Саша.

Но Александра Васильевна вышла ему навстречу и сделала глубокий реверанс.

На Жуковской было не придворное одеяние фрейлины, а более простой наряд: так называемое барежевое платье. Прозрачная ткань, вроде тюля, розовая в мелкий цветочек, поверх шелкового нижнего платья. Широкие рукава, мелкие круглые пуговки впереди, застегнутые по самый маленький воротничок. Юбка с многочисленными оборками, почти до пят.

С одной стороны, без шитого золотом бархата Жуковская казалась более доступной, с другой: ну, зачем же так наглухо зашнуровываться?

— Чем могу служить, Ваше Императорское Высочество? — поинтересовалась Жуковская.

— Не чем, а кем, Ваше Эльфийство, — сказал Саша. — Спасительницей, Ваше Фейство! От немецкого языка.

Жуковская улыбнулась.

— Конечно, Александр Александрович, проходите.

И входная дверь закрылась за ним.

Небольшая комната была обставлена, как комиссионный магазин. Мебель явно дворцовая, но старая и набранная из разных гарнитуров. Так что сиреневый диван с волнообразной спинкой и кривыми ножками соседствовал с классическими креслами, прочно стоящими на полу, и обитыми зеленым шелком. Картину дополнял древний тяжелый секретер, который Саша не вполне уверенно отнес к стилю барокко, и шкаф с книгами стиля ампир. В комнате также имелась не доходящая до потолка занавеска, за которой видимо располагалась кровать, зато на окнах занавески отсутствовали.

Последний факт его скорее обрадовал, он всегда считал шторы лишней деталью: ну, зачем закрывать вид из окна? Там был весенний царскосельский парк с тонкими ветвями на фоне закатного неба.

— Комнату обставляли не вы, — предположил Саша.

— Да, её обставили до меня, — кивнула хозяйка. — А почему вы так решили?

— Дедуктивный метод. Только логика и наблюдательность. Ни эльфы, ни феи так комнаты не обставляют. Я точно знаю. Я видел во сне.

— Мне приказать подавать чай?

— Да. Если конечно вы готовы терпеть меня больше часа.

— Вас хоть до… гораздо дольше.

Они сели за круглый столик, покрытый тяжелой гобеленовой скатертью. Служанка принесла самовар и разлила чай.

Он протянул Жуковской письмо Ленца.

— Вот, прочитайте!

Она взяла, пробежала глазами.

— Вам перевести?

— Уже. Мне написать ответ. Я тут набросал русский текст.

И он достал из кармана листок с текстом, отпечатанным на машинке.

— Вот.

Читала она быстро.

— Это ваше чудесное изобретение? — спросила она.

— Никакого чуда здесь нет, простая механика. Но я, признаться, был удивлен, что получилось. Более простые вещи не получаются. Как вам письмо? Если я где-то взял неверный тон или погрешил против этикета, вы говорите.

— «Глубокоуважаемый Эмиль Христианович!» — начала читать Жуковская. — «Я был безмерно счастлив получить ваше письмо, поскольку и мечтать не мог, что мне когда-нибудь напишет ученый вашего уровня».

Она задумалась.

— А не слишком? — спросила она. — Вы великий князь, а он простой профессор.

— Он академик, — заметил Саша. — И более того, он Ленц. Он автор правила Ленца и соавтор Закона Джоуля-Ленца. Так что, может быть, и не равен Ньютону, но где-то рядом. И думаю, он прекрасно знает свое место в научной иерархии, так что воспримет как должное.

— Хорошо, — кивнула Александра Васильевна, — пусть будет так. Но все-таки лучше «любезнейший», чем «глубокоуважаемый».

— Ладно. Папа́ я пишу «любезнейший», так что, наверное, и Ленцу можно.

— «Для меня удивительно, что никто никогда не слышал об итальянском ученом Авогадро», — продолжила Жуковская. — «Приват-доцент Дмитрий Иванович Менделеев любезно согласился проверить его закон, надеюсь, что все сойдется. И мне кажется разумным написать в итальянские университеты и узнать, не работал ли у них человек с такой фамилией и не сохранились ли его труды. Я бы мог сделать это сам, но мне кажется, что профессора больше прислушаются к ученому с мировым именем».

— Нормально? — спросил Саша.

— Вполне, — кивнула Жуковская. — Только мне кажется, что к русскому принцу они тоже прислушаются.

— Может быть, — согласился Саша. — А на каком языке писать? Немецкий у нас язык науки? Знают ли итальянские профессора сие варварское наречие?

— Можно на двух языках написать: немецком и французском, — предложила хозяйка.

— Можно. С вашей помощью. На французском я уже могу худо-бедно общаться с друзьями, но не с профессорами университетов Италии.

— Хорошо, — кивнула Жуковская. — Напишу.

— Интересно, сколько в Италии университетов? Ведь наверняка в каждом городишке на вершине каждой уважающей себя горы.

— Не знаю, — улыбнулась Жуковская.

— Мне кажется, он из Турина. Но я совсем в этом не уверен.

— Значит, прежде всего пишем в Турин. В письме к Ленцу оставляем про письма в итальянские университеты?

— Конечно. Надо же польстить мэтру.

— «У меня нет никаких научных заслуг», — продолжила Жуковская, — «так что, конечно, не мне переписывать ваш учебник, любезнейший Эмиль Христианович, однако мы с моей тетей Еленой Павловной собираемся открыть физико-математическую школу имени Магницкого для тех гимназистов, которые в состоянии освоить интегральное исчисление. Думаю, таких найдется немало. Я надеюсь, что это поднимет престиж физико-математического образования, к сожалению, до сих пор недостаточно оцененного. И для школы Магницкого нам нужен новый учебник. Если вы позволите, я могу высказать свои соображения на эту тему, и буду счастлив, если вы согласитесь стать его редактором. Академик Остроградский уже согласился помочь нам с составлением задач для вступительных испытаний по математике».

— Нормально? — спросил Саша.

— Вас не зря сравнивают с Петром Великим, — заметила Жуковская.

— Пока у меня заслуг для этого примерно столько же, сколько для переписывания учебника Ленца. А эффективность, наверное, будет не лучше. Я где-то читал, что большая часть проектов Петра Алексеевича умерла вместе с ним. Что в общем естественно для авторитарной модернизации. Модернизация быстро растворяется в воздухе, и остается один авторитаризм.

— Вы не правы, Ваше Высочество! — заметила Александра Васильевна. — От него многое осталось. Посмотрите вокруг! Это не допетровская Русь.

— Ампир, классика, барокко… что там ещё? Да, окно в Европу пока функционирует, и по балтическим волнам за лес и сало к нам еще что-то возят. Но не сомневаюсь, что со временем найдется человек, который заколотит его обратно. Ибо наносное.

— Почему вы так думаете?

— Потому что Европа — это не мебель с кривыми ножками, не кринолины под юбками и даже не сортиры со спуском. Это государственные институты, гражданские свободы и доверие друг к другу.

— Я читала вашу конституцию, — тихо сказала Жуковская.

— Рукописный вариант?

— Да.

— Интересно, сколько их… и как?

— Очень радикально.

— Это сейчас так кажется. Лет через десять лежания в пыли будет смотреться махровым монархизмом.

— Мой отец всегда был сторонником самодержавия, — заметила Жуковская, — но не самовластья.

— И в чем тонкая разница?

— Самодержец может принимать любые законы, но обязан сам им следовать.

— Слишком велик соблазн в каждом неудобном случае принимать новый закон. Впрочем, для этого необязательно самодержавие, и ручные парламенты бывают. Но самодержавие значительно ускоряет процесс.

— Не всегда. Честный человек не будет этого делать.

— Честным людям вообще не нужны законы. Как говорится, церковь для грешников.

— Вы часом не анархист? — усмехнулась Жуковская.

— В анархизме есть рациональное зерно, в том, что касается самоорганизации общества. Но воры и обманщики не позволят нам обойтись без власти. Я недостаточно верю в человечество, чтобы быть анархистом.

Небо за окном из лимонного и бирюзового стало синем, и хозяйка зажгла свечи, белые и коптящие. В комнате запахло горелым жиром. Саша поморщился.

— Я много читаю, — извиняющимся тоном сказала Жуковская, — и мне не хватает восковых свечей. Вы не думайте, нам их выдают. Четыре белых, одну желтую и три сальных на день.

— Потерплю, — сказал Саша. — А что же в крестьянских домах жгут? Лучины?

— Не только в крестьянских.

Жуковская села за секретер и взяла примерно такой же письменный прибор, который Саше на гауптвахту передала Мама́. Написала немецкий вариант письма Ленцу и отдала Саше.

Он пробежал глазами, понял процентов десять, но решил довериться переводчице.

— Да, есть в этом мире вещи совершенно для меня недоступные, — заметил он.

— Почему недоступные? — спросила она. — Я не сомневаюсь, что вы выучите немецкий.

— Немецкий выучу. Но почерк! Уважаемый учитель Лагузен, конечно, несколько поправил дело, но все равно кощунство подписывать этот каллиграфический шедевр моими недостойными каракулями.

— Не такой уж хороший у меня почерк, — скромно улыбнулась Жуковская.

— Все познается в сравнении, — вздохнул Саша.

И подписал: «Всегда ваш, с неизменным почтением Вел. кн. Александр Александрович».

Она взглянула, подавила смешок, но глаза засмеялись.

— Во-от, — сказал он.

— Важно не как подписывают, а кто подписывает, — серьезно возразила она.

Перешли к письму к профессорам Туринского университета. Жуковская написала оба варианта: на французском и на немецком, а Саша коряво подписал.

— Мне кажется, вы чем-то расстроены, — заметила она. — Это из-за сальных свечей?

— Бросьте! Как может расстроить такая мелочь? Если я вас не очень обременяю, давайте еще чаю попьем.

И они вернулись за чайный столик.

— Александра Васильевна, что делать, если твоя страна не права? — спросил он.

— Что вы имеете в виду?

И он рассказал ей историю штурма Герменчука.

— Я вас не шокировал?

— Я кажется слышала о ней. Но это ведь дела давно минувших дней.

— Прошло чуть больше четверти века. Еще живы свидетели и участники. Еще ходят по земле те, кто поджигал и, кто отдавал приказы, еще живы те, чьи родственники погибли в огне.

— Я уверена, что больше такого не было, — сказала она, — и не будет.

— Может быть и не было, — согласился Саша. — А вот насчет не будет…

Он задумался.

В свое время он вполне обывательски воспринимал Чеченскую войну. Да, конечно, ничего хорошего в этом нет, и его старые друзья, выходящие с плакатиками «Нет войне», имеют на это право. Но чеченцы же взорвали дома!

Саша конечно читал расследование «Московского комсомольца» про то, что дома взорвал Лужков, но это казалось полным абсурдом. Потом появилось еще одно тут же запрещенное расследование на ту же тему, но у Саши все руки не доходили его прочитать, но он его, конечно, скачал и на ноут сохранил. Потом автор сего был убит весьма оригинальным способом, что придало веса расследованию.

Но времени прочитать так и не нашлось. Да и не хотелось тратить время на явную конспирологию.

А потом стали просачиваться другие факты. Удар ракетой «Точка У» центру Грозного осенью 1999-го. С погибшими на центральном рынке, у почты, в мечети, на автостоянке и в роддоме. Удар в январе 2000-го по городу Шали, где чеченцы собрались на митинг, тоже «Точкой У».

Гибель сотен людей. Не 72-х комбатантов. Сотен. В том числе мирных жителей.

Почему он тогда не знал об этом? Почему узнал много позже и случайно? Ведь всегда новости читал. Неужели просто не хотел впускать в свой информационный пузырь то, что никак не соответствовало его представлениям не о морали даже, просто о норме.

Неужели принял на веру фразы про то, что там были боевики и сочувствующие? Про то, что на рынке был тайный склад боеприпасов? Неужели эмоционально отреагировал на словосочетание «антироссийский митинг» и вытеснил в подсознание.

Ну, конечно антироссийский. Какой же еще, если война?

Или все затмила победа? Через несколько дней город Шали перешел под контроль федеральных войск. И сейчас поискать ещё эту инфу. Словно не было.

Но тот, кто может сжечь чужих, и своих сожжет, не поморщившись.

— Это, наверное, один из вечных русских вопросов, — предположил Саша. — «Кто виноват?», «Что делать?» и более конкретно: «Что делать, если твоя страна не права?». Частный случай предпоследнего. На митинг выйти, точно зная, что тебя посадят на многие годы? Отказаться выполнять приказ? Закрыть собой? Красноречиво замолчать? Громко уехать?

— Не стоит, — сказала Жуковская.

— Конечно не стоит. Потому что саморазрушение все это. Или как минимум самоустранение. Так что? Молчать и ждать?

— Что-то делать, — сказала хозяйка. — Без саморазрушения.

— Ну, да. Теория малых дел. Открывать физмат школы. Пока не закроют.

— Вы читали Торквато Тассо? — спросила она.

— Нет, хотя много слышал. «Освобожденный Иерусалим»?

— Да.

— И что там натворили «освободители»?

— Ворвались в город и перебили всех жителей без различия народностей и вер: мусульман, евреев, православных. Есть средневековая миниатюра с кровавой рекой, которая вытекает из ворот Иерусалима. Крестоносец вешал на дверь дома щит, что означало: внутри — только его добыча. И никто больше не смел туда войти. Завоеватели врывались в дома, закалывали хозяев, с женщинами и детьми, или сбрасывали их с крепостных стен. На улицах лежали груды тел: мертвые вместе с живыми. Улицы и площади были усеяны обезображенными трупами с отрубленными головами. Одну синагогу сожгли со всеми, кто в ней был.

— И автор, который полностью на стороне крестоносцев. Как он выкручивается? Замалчивает?

— Нет. Совсем нет:

«Все кровью истекает, все полно

 Резнёю беспощадной; всюду груды

 Остывших тел в смешении с телами,

 Хранящими еще остаток жизни».

Жуковская процитировала это по-французски.

— Мне перевести? — спросила она.

— Нет, я понял, — сказал Саша. — По крайней мере, основной смысл. С французским у меня все-таки несколько лучше, чем с немецким. Я всегда мечтал о девушке, которая бы знала, кто такой Торквато Тассо, могла пересказывать его, не бледнея, и цитировать по-французски.

— Здесь все знают, кто такой Торквато Тассо, — заметила она, слегка покраснев.

— Этого совершенно не может быть, — возразил он. — В Байрона я еще поверю, в Шекспира — тоже. Я поверю даже в Данте и Петрарку. Но не в Торквато Тассо! Так как он оправдывается?

— Это Божья кара за вероотступничество, а крестоносцы — только орудия в руках Господа:

«О суд Небес! Чем долее ты терпишь,

 Тем тягостней возмездие твое:

 Ты гнев в сердцах воспламеняешь кротких,

 Ты направляешь меч твоих сынов».

 — На Бога вину переложить — это, конечно, остроумно, — заметил Саша. — Господь все стерпит. Ну, да! Ну, да! Иуда — тоже только орудие в руках Божьих, ведь без него не было бы ни крестной жертвы, ни спасения человечества. Непонятно только, почему он проклят, а не прославлен как святой.

— Вы очень странно все трактуете, — заметила Жуковская. — Я никогда такого не слышала.

— Просто довожу эту логику до конца.

— Да, — кивнула она. — Божий промысел не снимает вины.

Послышался стук в дверь. И в комнате возникла Глаша.

— Барышня, мне открывать?

Жуковская, кажется, растерялась и вопросительно взглянула на Сашу.

— Мы ничего предосудительным не занимаемся, — заметил он, — так что не вижу оснований прятать меня в шкафу.

— Посмотри, кто там! — бросила она служанке.

Глаша ретировалась к двери и открыла.

— Ваше превосходительство! — послышалось из прихожей.

— Это генерал Гогель, — доложила служанка.

Саша встал и вышел навстречу Григорию Федоровичу.

— Вас обыскались, — пожаловался гувернер. — Что вы здесь делаете?

— Ну, что могут делать вместе мальчик и девочка гимназического возраста? — поинтересовался Саша. — Обсуждаем Торквато Тассо естественно. Поэму «Освобожденный Иерусалим».

Гогель посмотрел внимательно, видимо, чтобы убедиться, что возраст действительно гимназический.

— А! — сказал он. — И всё?

— Вы проходите, Григорий Федорович, — пригласил Саша. — Чайку?

Жуковская привстала и протянула Гогелю ручку для поцелуя. Он галантно коснулся её губами.

— Какой чай, Александр Александрович! — возмутился гувернер. — Половина двенадцатого.

— Я тоже думаю, что время совершенно детское, — согласился Саша. — Да, это не всё. Еще мы говорили о грехе.

— О грехе? — испугался Гогель.

— Крестоносцы, взяв Иерусалим устроили там резню и грабеж. Вот мы и обсуждали, является ли это грехом, если во славу божию, и была ли на то Господня воля.

— Ещё Его Высочество попросил у меня помощи с немецким, — перевела Жуковская разговор на менее скользкую тему. — А я не посмела ему отказать.

— Да, — согласился Саша. — Сначала я попросил Александру Васильевну быть моей спасительницей от немецкого языка, поскольку получил письмо от академика Ленца.

— С немецким и я бы мог помочь, — сказал Гогель.

— Конечно, — сказал Саша, — но я решил, что это не для солдата. Только дама может найти верный тон в переписке с университетским профессором и европейской знаменитостью.

 — Написали ответ? — спросил Гогель.

— Да, конечно, — кивнул Саша.

И забрал письма с секретера.

— Вам надо возвращаться, — сказал гувернер. — Прощайтесь.

Саша вздохнул.

— До свидания, Александра Васильевна, — сказал он. — Мне бесконечно горько покидать вас столь неожиданно. Надеюсь, что у нас ещё найдется, что обсудить из истории мировой литературы.

И слегка поклонился.

А она присела в церемонном реверансе.

— Я надеюсь на вашу скромность, — сказал Саша Гогелю, когда они спускались в детскую на второй этаж. — Говорить ту не о чем, но Токвато Тассо — это сложно. Как бы чего попроще не выдумали.

— Николай Васильевич тоже знает, что вы пропали, — заметил Гогель.

— Зиновьев тоже человек чести.

— Но мы обязаны…

— Папа́ я беру на себя. Думаю, он меня поймет.

В последнем Саша совсем не был уверен.

— И что написал Ленц, Александр Александрович?

— Что, если уж я переписываю его учебник, неплохо бы назначить его ответственным редактором, поскольку я недостаточно опытен, чтобы делать это без его супервайзинга.

— Без чего? — растерялся Гогель.

— Бесценных консультаций. И я с этим совершенно согласен. Его же учебник.

— Вы переписываете учебник академика Ленца? — поразился Гогель.

— А Соболевский не говорил? Он мне немного помогает.

— Нет, пока.

— Учебник, к сожалению, слегка устарел.

17 апреля в день рождения государя был большой выход. Так что вернулась в Зимний.

Члены царской семьи и придворные собрались в Малахитовой гостиной.

Было утро, но солнце давно взошло и заливало город ослепительным светом. По синей Неве плыли редкие бело-голубые льдины, невероятной толщины и чистоты. Говорят, такие приносит с Ладоги.

Присутствовала Тютчева. И выглядела совершенно счастливой.

— Вы слышали новость, Ваше Императорское Высочество? — спросила она. — Герцоги Тосканский и Пармский бежали, в их столицах возникли временные правительства, а Сардинский король Виктор-Эммануил объявлен диктатором Италии.

— Любопытно, — сказал Саша.

— Дай Бог успеха моим дорогим итальянцам, — продолжила Анна Фёдоровна, — и да поможет он возлюбленным славянам.

— В деле объединения? — спросил Саша.

— Конечно, — кивнула Тютчева.

— Это вроде объединения кошки с собакой.

— Зря вы так! Ну, почему вы так думаете?

— По опыту знаменитых «домашних» споров, уж «взвешенных судьбою», — процитировал Саша. — Кажется, итальянцы не резали друг друга с таким увлечением.

— Вы ошибаетесь, Ваше Императорское Высочество, — заметила Тютчева, — в Итальянских войнах шестнадцатого века Флорентийская республика поддерживала Францию, Венеция и Папская область были на стороне Англии и Священной Римской империи, а герцогство Миланское переходило с одной стороны на другую.

— Шестнадцатый век, — сказал Саша. — А у славян это постоянно.

— Не больше, чем у итальянцев!

Саше не хотелось продолжать спор. Во-первых, этот период истории он знал весьма посредственно, а, во-вторых, Жуковская тоже была здесь. В придворном платье: верхнем — из пурпурного бархата с золотым шитьем, нижнем — расшитым тем же узором белым атласе. Рукава с разрезом, как у Василисы Премудрой из сказки. И на голове что-то золотое, похожее на небольшой кокошник, и с него падает почти до пола тончайшая белая вуаль. И на плече голубой бант с шифром императрицы.

Так что Саша пожал плечами и слегка поклонился Жуковской, не решившись подойти ближе. Учитывая обстоятельства, чтобы не усугублять.

Отреагировать она не успела, потому что в зале появился Папа́ в окружении военных и пришлось приседать в реверансе.

Царь сиял не хуже позолоты потолка, люстр и капителей.

— Дама и господа! — сказал он. — Ведень взят. Только что поручик граф Ферзен привез подробности.

И Папа́ ласково взглянул на стоящего рядом молодого офицера.

Присутствующие ответили радостным «ура».

— Генералу Евдокимову, который командовал осадой, — прибавил император, — пожалованы орден Святого Георгия третьей степени и графское достоинство.

Придворные окружили поручика Ферзена.

Молодой граф был обаятелен, почти красив.

Фамилия Ферзен была Саше смутно знакома. Кажется, именно с родителями гонца с Кавказа была связана романтическая история, довольно далеко от оригинала пересказанная Нашим Всем (Пушкиным А.С.) в повести «Метель». Собственно, матушкой нашего героя была урожденная девица Строганова, дочь графа Павла Строганова. А сильные и богатые Строгановы вовсе не горели желанием выдавать ненаглядную доченьку за какого-то мелкого эстляндского графа Ферзена, в которого доченьку угораздило влюбиться.

Однако эстляндский граф, вполне отвечавший девице взаимностью, не смирился с отказом родителей невесты и устроил целый заговор одновременно в духе Шекспира и кавказских горцев. Невеста была похищена при полном согласии жертвы и с помощью нескольких друзей-офицеров. И влюбленные обвенчались в деревенской церкви в пять часов утра, дав взятку священнику, который говорят содрал пять тысяч рублей плюс тысячу рублей ежегодно.

Новость о похищении графини Строгановой так прогремела в Петербурге, что затмила взятие турецкой крепости Силистрии.

Родственники дочку с новоявленным зятем быстренько простили, однако дело дошло до Николая Павловича. И государь велел наказать виновников. Впрочем, не так, чтобы очень. Ферзена сослали служить в Финляндию, под Гельсингфорс, в крепость Свеаборг на островах Волчьи Шхеры, а сообщников разжаловали из гвардии в армию.

Не прошло и двух лет, как всех вернули обратно. Ну, не конституцию же сочиняли! А девицу похитить — это поступок всем понятный и простительный.

Впрочем, в страшную ссылку в финские болота бывшая графиня Строганова (а ныне Ферзен) отправилась за мужем, как образцовая декабристка.

Симпатичный кавказский поручик, унаследовал белокурые волосы, видимо, от лихого папеньки, а обаяние — от маменьки, а, может, от обоих вместе.

— Николай Иванович Евдокимов подошел к Веденю в феврале, — рассказывал граф Ферзен, — и оказалось, что Шамиль ушел оттуда с большей частью конницы, оставив защиту селения своему сыну Казы-Магома. Сам имам скрывался в окрестных лесах. Генерал не хотел рисковать людьми и готовился к осаде. Распутица, бездорожье, пространство, изрытое банками и покрытое лесом, потребовали на подготовку несколько недель. К последней декаде февраля успели только прорубить лес и сделать половину дороги.

Но Евдокимов считал, что нет нужды торопиться. Это неприятель делает ошибку, удерживая бесполезное ему селение, вместо укрепления обороны на дальних рубежах.

— Медлительность — это стандартная русская тактика, граф? — поинтересовался Саша.

— Не иронизируйте, Ваше Императорское Высочество, — сказал Ферзен. — Она нас еще не подводила. Слышали о полководце Квинте Фабии Максиме?

— Нет, — признался Саша.

— Не удивительно. Больше известен Сципион Африканский, который завершил победу над Ганнибалом. Но подготовил ее Фабий Максим. Его называли кунктатором (то есть медлителем), и это насмешливое прозвище со временем превратилось в почетный титул. Квинт Фабий всеми способами избегал сражений с карфагенянами, его отряды преследовали Ганнибала, но всякий раз успевали уступить без боя. Зато римляне перекрывали пути снабжения и забирали обратно занятые Карфагеном города.

В конце концов, Ганнибал был вынужден уйти из Италии, так Квинт Фабий «промедлением спас государство». Фабиева стратегия нас не подводит, Ваше Высочество. Во время Отечественной войны кунктатором называли Кутузова.

— В свое оправдание могу сказать только, что ни тактики, ни стратегии у нас еще не было, — вздохнул Саша. — Но постараюсь запомнить. Спасибо!

— Только в середине марта Евдокимов счел возможным приступить к осаде, — продолжил гонец для всех, — как раз стало теплее, и прежняя непролазная грязь начала подсыхать. Селение Ведень стоит на узком гребне между рукавами реки Хулхулау, с востока и запада — обрывистые берега. Шамиль много лет укреплял его, возводя прочные ограды, валы и редуты. Самый сильный форт, называемый Андийским, был обороняем дагестанцами — смелыми и надежными бойцами, а всего защитников Веденя было до десяти тысяч. А у Евдокимова 14 батальонов.

1 апреля мы пошли на приступ. С раннего утра был открыт огонь из всех батарей, к часу дня — пробита брешь в Андийском редуте, но батареи продолжили бомбить его до шести вечера, когда наши два батальона двинулись на штурм и тут же ворвались в укрепление, а защитники его все легли среди груды развалин.

Тогда батареи обратили огонь на само селение, и там вспыхнули пожары. Полковник Чертков с одним батальоном и двумя орудиями пошел по дну оврага левого рукава реки. Боясь лишиться последнего пути к отступлению, защитники аула бросились в бегство в лесистые горы к югу.

К десяти вечера Ведень был наш. Это стоило нам убитыми двух рядовых и ранеными одного офицера (барона Корфа) и 23 нижних чинов.

— Блистательно, — сказал Никса. — Почти бескровно.

— И это результат обдуманных, осторожных, методических действий генерала Евдокимова, — заметил Ферзен.

— Боже мой! — вмешался Саша. — Я правильно понял, что Ведень был взят 1-го апреля?

— Да, Ваше Высочество, — кивнул Ферзен.

— Вы ехали 17 дней?

— Точно так, — подтвердил гонец. — Путь не быстрый.

— Кажется, у нас Фабиевы дороги, — заметил Саша.

— Да, не «Москва-Петербург», — улыбнулся Ферзен. — 7 апреля я был в Тифлисе и передал новость главнокомандующему князю Барятинскому. В честь нашей победы дали 101 пушечный выстрел с Мехетского замка, в Сионском соборе отслужили благодарственный молебен, на разводе войска провозгласили «ура» генералу Евдокидову и чеченскому отряду, а я немедленно отправился в Петербург.

— Значит от Тифлиса до Петербурга ещё десять дней! — поразился Саша.

— Да, все верно. И из них девять до Москвы, а потом уже быстро: по железной дороге.

— Мне кажется из Парижа быстрее, чем из Тифлиса, — заметил Саша.

— Конечно, быстрее, — усмехнулся Никса. — По чугункам.

Царь сделал знак рукой. Придворные выстроились строго по старшинству: придворные мужского пола впереди, за ними Папа́ с Мама́, потом Никса, Саша сразу за старшим братом, потом остальные великие князья, княгини и княжны, а потом — фрейлины, где-то в конце построения. Все напустили на себя важный вид, и процессия двинулась.

То, что царь не коснулся темы Жуковской, Саша счел добрым предзнаменованием. То ли флиртовать с фрейлиной — дело естественное, простительное и даже скрепное, не то, что конституции писать. То ли Папа́ решил не портить праздник.

В церкви они ещё успели поболтать с Никсой.

— Это ужасно! — прошептал Саша. — 17 дней! Мы вообще не понимаем, что в стране происходит. Точнее знаем, что творилось пару недель назад. Как этот колосс ещё стоит!

— До Сахалина гораздо дальше, — заметил Никса.

— Сахалин уже наш?

— По Симодскому трактату в совместном нераздельном владении с Японией.

— Это как? — удивился Саша.

— Хороший вопрос. Никто не понимает.

— Значит, ненадолго. Никса! Я поражаюсь, как это все вообще держится при такой связности! На чем?

— На верности государю.

— Угу! Особенно чеченцев. Скажи уж: на русских штыках.

— На верности государю русской армии, — уточнил Никса.

— А значит, как только центр ослабнет, все посыплется.

— Ну, допустим. И какое лекарство?

— Дороги нам надо строить, а не Чечню завоевывать.

— Уже завоевали.

— Ты так в этом уверен?

— Строим дороги, Саша. Папа́ все прекрасно понимает. Даже Евдокимов в Чечне начал со строительства дорог.

Служба подошла к концу. Процессия выстроилась в прежнем порядке и двинулась назад. В Малахитовой гостиной к Саше подошла Мама́.

— Нам надо поговорить, — тихо сказала она.

Их путь лежал в юго-западный ризалит, точнее в малиновый кабинет. До дверей их сопровождала Тютчева. Но когда лакей отворил двери, Мама́ приказала:

— Вели подать кофе для нас с сыном.

Фрейлина намек поняла и осталась за дверью.

Малиновые шторы, светло-малиновая, почти розовая, мебель черного дерева, торшеры на витых ножках с карсельскими лампами в окружении свечей, пока не зажженных. Утро. Светло, хотя солнце сейчас на востоке и не освещает комнату. На стенах картины в основном на религиозные сюжеты: Богоматерь, Мария и Елизавета, Агарь в пустыне. Многочисленные цветы в горшках и шпалеры, увитые плющом, вокруг мраморной статуи в углу между окнами.

Там, за окнами — вид на северо-западный ризалит дворца с шестигранной башенкой на крыше, в которой некогда стоял телескоп императрицы Марии Федоровны, увлекавшейся астрономией. Потом там был оптический телеграф, позже — проводной. А потом, еще при Николае Павловиче его перевели на первый этаж.

На эту башенку Саша давно глаз положил, сочтя, что на ней очень органично смотрелась бы радиоантенна, когда Якобы решит проблему передачи сигнала на приличные расстояния.

Они с Мама́ сели за столик у высокого окна. Слуга принес кофе.